Ведьма

— Не хочешь посмотреть что-нибудь? — предложил Игорь. Петя оторвался от переписывания нового заклинания, которым с ним щедро поделилась местная рыжеволосая ведьма в обмен на защитный оберег в виде волчьего клыка, и согласно кивнул. Выбор фильма Петя предоставил Грому — знал, что потеряет нить сюжета где-то на середине, уйдя в свои мысли. Хазин вообще фильмы смотрел только с Игорем. Как-то не до этого в жизни было обычно. То изнуряющие тренировки под пристальным отцовским взглядом, то нудные встречи со сверстниками на шабашах, то спешный побег из удушливой Москвы в Питер. Телевизор зашипел недовольно — из-за грозы вся техника работала ни к черту, но под хмурым взглядом Пети защелкал и перестал мельтешить помехами. — Холодильник запугал, чайник тоже, — усмехнулся Игорь. — Теперь до телевизора добрался. Смотри, как бы тебя однажды током не шибануло в отместку. — Пусть попробует. Петя завернулся в лежащий на диване плед и сел, вжавшись между подлокотником и спинкой. Игорь понятливо сел с другого края, оставляя между ними приличное расстояние, и включил фильм. Петя избегал Игоря добрую неделю. Грому он это никак не объяснял, да и тот не просил. Смотрел только с тоской вышвырнутого на улицу щенка и понимающе молчал, криво улыбаясь. У Пети каждый раз больно сердце сжималось, но ничего с собой поделать он не мог. А Петя боялся. Боялся, что он, блять, в Игоря, похоже, влюбился — так говорили карты таро. Ну или у Пети рак чего-нибудь — так говорил яндекс. Вариант с раком Пете нравился больше. Петя не влюблялся толком никогда — нельзя ведьме любить. Можно только заключать выгодные браки для усиления рода. Так отец говорил всегда. Мать в это время стояла рядом с ним, кивала согласно, а сама куда угодно смотрела, только не Пете в глаза. Потому что мать отца любила, каким бы уродом он ни был. От этого тошно становилось. Петя в любви нуждался, тянулся к заботе, но боялся — учили справляться со всеми своими проблемами самому, учили, что доверять нельзя никому, ведь все враги. Никто тебе, Петенька, сопельки подтирать не будет, ослабишь бдительность — пырнут ножом в спину или голову раскроят и бросят подыхать в канализации. Не раз на деле доказывали — подсовывали «друзей», а потом с укором смотрели на корчащегося от боли Петю, которого эти «друзья» избили до кровавых соплей. А Петя упрямый был — пытался людей на стороне искать, дружить пытался, любить. Только без толку все — исход был один и тот же. К двадцати годам как-то Петя подзаебался надеяться. Ему давно уже не двадцать, и он давно на все уроки и родительские наставления хуй забил. Только они у него на подкорке выжжены — словами злыми, ведьминым шепотом на шабашах, зарубцевавшимися шрамами. Петя привык к тому, что от него ждут чего-то постоянно, что ему доказывать свою силу нужно, что никто просто так ничего для него делать не будет. А потом появился Игорь. Игорь, который пустил в свою квартиру, пусть и запер сначала, но не со злости — привык же один жить. Игорь, который на петины колдунства ворчал беззлобно, а сам смотрел с детским восторгом, как у Пети на пальцах огонь плясал. Игорь, который пустил в свою постель, просто потому, что Петя мерз. Игорь, который укрывал его всегда, если Петя засыпал на диване или, скрючившись, за рабочим столом. Игорь, который с неподдельным интересом все петины истории слушал про магию, про жизнь, про то, как день прошел. И ничего Игорь взамен не просил. Он просто рядом был. Даже сейчас: сидел понимающе поодаль, косился обеспокоенно, но ничего не говорил, не спрашивал. А у Пети внутри все сжималось до размеров точки, тянуло болью, комом в горле вставало. Не привык он к такому, боялся, что снова обманут, выбросят, как ненужную вещь, растопчут и посмеются холодно. Петя зло себя отдернул, скрипнул зубами. Что ему теперь до смерти ходить и людей шарахаться? Для этого он из Москвы сбежал? Чтобы сидеть в своей конуре и жалеть себя с утра до ночи? Ошибется — пускай, проходил уже не раз через это, еще раз пройдет. Заебался Петя, если честно, страдать и бояться. Петя повернул голову и встретился взглядом с теплыми глазами. Игорь смотрел на него внимательно, словно чувствовал, что сейчас отворачиваться нельзя. В глазах мутно стало, поплыло все, губы задрожали. — Петь. Петя нырнул в расставленные руки, ткнулся мокрым лицом в теплую шею, стиснул домашний свитер до побелевших костяшек. Игорь его гладил успокаивающе по острым лопаткам, ерошил русые вихры. И Пете в его руках так тепло и спокойно было, как никогда нигде не было. — Ну чего ты? — тихо спросил Игорь, попытался отстранить, чтобы в лицо заглянуть, но Петя всхлипнул едва слышно и вцепился в него еще крепче. — Тихо-тихо, я здесь, рядом, Петь. Никуда я не денусь, слышишь? Петя шмыгнул носом и улыбнулся широко. Ему этих слов всю жизнь не хватало. — Спасибо, — отстранился чуть, взял игорево лицо в ладони, вжался лбом в его лоб. — Спасибо. Игорь улыбнулся в ответ мягко и замер, о чем-то думая. Петя мысли читать не умел, зато чувства и эмоции ему давались очень хорошо. Радость мешалась с вязкой нежностью. Петя коснулся губами кончика носа, сощурился довольно, когда Гром неосознанно прижал его к себе крепче, и поцеловал, наблюдая через приоткрытые веки. Игорь отстранился на пару мгновений, посмотрел с вопросом и, дождавшись едва заметного кивка, поцеловал сам, скользнув в рот языком. У Пети внутри все сладко потянуло, запузырилось что-то под ребрами. Хотелось улыбаться счастливо до ноющих скул и почему-то плакать. — Все хорошо? — Игорь погладил большим пальцем щеку, стирая сорвавшуюся с ресниц слезу. — Петь. Петя кивнул молча, поцеловал коротко в губы и удобно в его больших руках устроился. Игорь поцеловал его в макушку и, подтащив плед, укрыл их обоих. По телевизору шли титры, и Гром выбрал следующий фильм под одобрительное петино мычание. За окном вспыхнула лиловая молния.