В гостях у сказки

Николай сначала не поверил. Потом решил, что спит. Потом подумал снова хлопнуться в обморок и посмотреть, что получится. Но в итоге он остановился на скептически-вопросительном взгляде, адресованном Якову, который стоял весьма собой довольный. Тесак задумчиво потер нос и покосился в окно. – Время уже обеденное, Николай Васильевич, вы ели? Гоголь покачал головой, и Гуро радостно хлопнул в ладоши. – Значит, за обедом все и расскажем! Так и быть, я угощаю, – добавил он и широким жестом смахнул со стола бумаги и перья. Возмущенный Бинх едва успел подхватить чернильницу, а Тесак принялся беспрекословно собирать документы. Тем временем столичный следователь жестом иллюзиониста извлек кусок ткани, оказавшийся скатертью, и расстелил аккуратно на столе. Едва последняя складка была расправлена, как начали появляться блюда и тарелки, полные всякой снеди. Последним в центре царственно возник пузатый самовар с расписным чайничком сверху. Александр, поставив чернильницу на конторку писаря, подошел ближе, поджал губы и постучал по начищенному боку. – Э, нет, так дело не пойдет. Мы тут не чаи распивать собрались. Такие истории на трезвую голову не рассказывают, – строго заявил он и подергал скатерть за уголок. Самовар подернулся рябью и исчез, а на его месте возникло несколько бутылок. Бинх, открыв одну, принюхался. – Квас. Намек понят. Ты ее заговаривал, что ли? – Ты же знаешь, я в колдовство Яги стараюсь не вмешиваться, особенно после того раза. Работает – и хорошо, значит, лучше не трогать, – Яков развел руками и кивнул Гоголю, пока пристав подтаскивал скамью к столу. – Присаживайтесь, Николай Васильевич, мы уж тут по-простому… Гоголь нерешительно огляделся. Тесак, подровняв собранные бумаги на своей конторке, припал к полу по-звериному и вдруг скакнул вперед, точно пружина распрямилась, и на скамью опустился уже большой черный котище с горящими глазами и высокой шляпой на голове. Обнюхав несколько тарелок, он с утробным урчанием впился зубами в жареного перепела. Рядом с ним невозмутимо опустился Бинх и потянулся к квасу. Кот, облизнувшись розовым языком, бархатной лапой подтолкнул к нему одну из мисок. – Смотрите, АлексанХристофорыч, тут рыбка печеная. А то я вам наловил ведерко да уронил, растерял все, уж не обессудьте. Бинх шумно втянул носом воздух и, отрывисто кивнув, принялся за угощение. Николай, глядящий на происходящее во все глаза, почувствовал легкий толчок в спину. – Да что же вы стоите, Николай Васильевич? – зазвучал голос Якова у самого уха Гоголя. – Здесь все свои. Вы же знаете, как положено в сказках? Сначала накормить, напоить, а потом и ответ держать. Так что хватит глазами хлопать, пожалуйте к столу! Гоголю ничего не оставалось, кроме как подчиниться, когда неожиданно сильные ладони надавили на плечи, заставив усесться напротив Бинха с котом. Яков деловито наполнил тарелку своего писаря, а затем принялся выбирать себе кусочек поаппетитнее, обратившись к Тесаку: – Ну, Краснобай, расскажи нашему дорогому другу, что тут у нас творится. Кот, задумчиво облизнув усы, уставился в потолок. Затем перевел горящий взгляд на Николая и начал: – Давным-давно, на море на Океане, на острове Буяне, лежал бел-горюч камень Алатырь… – Так, – Александр хлопнул по столу раскрытой ладонью, – Тесак, короче. – А что короче? – кот удивленно заморгал. – Куда ж короче? Я даже не с сотворения мира… – Еще б ты с сотворения мира начал! – возмутился Бинх. – Давай четко, ясно и по существу. – Вот вы сами по существу и сказывайте, – обиделся Тесак и демонстративно сунул морду в крынку со сметаной. Александр тяжело вздохнул. – Ладно, я объясню, – решил Гуро и изящным движением вытер губы салфеткой. – С чего бы начать… – С сотворения мира, – невнятно буркнул кот, на секунду выглянув из крынки и снова вернувшись к поглощению лакомства. Пристав невозмутимо щелкнул его по уху. – АлексанХристофорыч, ну я вам руку перекушу, ну чего вы… – Посмотрим, кто кому перекусит, – беззлобно парировал Бинх и потер подбородок. – Ты сначала объясни ему, кто мы такие, а потом уже – что у нас за беда стряслась. – Николай Васильевич, – Яков испытующе посмотрел на поэта, – а вы совсем не знаете, кто мы? Гоголь недоверчиво поджал губы. – Ну, я читал сказки… – Кош, это бесполезно, – Александр поморщился. – Просто расскажи ему. – Александр Христофорович! – не выдержал Николай. – Тесак превратился в кота, на скатерти появляются всевозможные яства, вы сами, похоже, оборотень, а в мои видения вы не верите! Бинх некоторое время смотрел на него безо всякого выражения, как будто уснул с открытыми глазами. Затем медленно произнес: – Потому что я не понимаю, какого черта с вами происходит. И что самое главное, этого не понимаете вы. А пока вы этого не поймете – грош цена вашим видениям, они не помогают, а только все еще больше запутывают! – Но ведь Яков Петрович… – Гоголь беспомощно обернулся к следователю, но тот развел руками. – Я всего лишь угадывал. Давайте, я попробую по порядку. Диканька – это заповедное место, сказочное. Таких во всей империи несколько, обычно небольшие села в глуши где-нибудь в Сибири или на Урале, или изолированные места вроде Буяна. – Ну так я ведь с того же начал! – возмутился Тесак, подняв морду и лапой лихо стирая остатки сметаны с губ. Потом, правда, аккуратно слизал ее языком. – Почему мне – короче, а его никто не перебивает? – Ладно, ладно, мы тебя вечером послушаем, никто не посмеет перебить, – успокоил Бинх и принялся почесывать его за ухом. Кот громогласно заурчал, и этот звук ввинтился в позвоночник Николая, жаром распространившись по всему телу, изгоняя любые напоминания о ночном купании и лежании на холодном берегу в одной рубашке. – Ч… что это было? – с трудом прошептал он, глотая ртом воздух. Тесак замолчал и снова принялся вылизывать лапу от сметаны. Александр убрал руку. – Вы, Николай Васильевич, верно, помните, что кот Баюн не просто сказки сказывает да песни поет – тем самым он может вылечить от любой хвори. Разумеется, его мурлыканье обладает тем же эффектом, но иногда, возможно, несколько более грубо выраженным. Если б не он, вы бы уже давно с горячкой слегли с вашим пристрастием к ночным прогулкам босиком и купании в лунном свете. – Спасибо, – неловко пробормотал Гоголь, поглядывая на кота. Тот снова замурчал, на сей раз мягче и тише, довольный благодарностью, и Николаю разом стало тепло и уютно, как дома. Гуро нетерпеливо кашлянул, привлекая к себе внимание. – Так вот, – с нажимом продолжил он, – заповедные места для нас очень важны, здесь мы и чувствуем себя лучше, и… если можно так выразиться, можем жить вечно, – Яков немного помолчал, барабаня пальцами по столу и собираясь с мыслями. – Мы – те, кого принято называть героями сказок: Серый Волк, Баба Яга, Елена Прекрасная, Мышка-норушка и прочие. Только есть одно «но»… – Не одно, – вмешался Бинх, сморщив как-то по-собачьи нос. – В старину, давным-давно, когда все жили-были, дела обстояли совсем иначе. – Саша, ты сам хотел короче! – Яков усмехнулся и подцепил вилкой кусочек картошки. – А теперь ударяешься в историю. – Но тут иначе не получится! Ведь все дело в вере. – К этому вопросу я перейду чуть позже. – Но ведь он основной! Это из-за веры все и завертелось! – Так, – Гуро хлопнул ладонью по столу, – не нравится – сам рассказывай! – Ты же знаешь, из меня рассказчик не очень, – пошел на попятную Александр, скаля зубы, точно защищаясь. Ни дать ни взять, пес, прижимающий к голове уши. – Тогда молчи и слушай, – отрезал следователь, и в комнате заметно похолодало, – обойдемся без твоих особо ценных комментариев. – Ах, особо ценных… – Бинх глухо зарычал, так что у Гоголя на затылке зашевелились волосы. Яков нахмурился, откладывая вилку. – Если ты не перестанешь встревать, мы до ночи не управимся. – Если ты не перестанешь ходить вокруг да около, мы не управимся и за неделю! Тесак глубоко вздохнул: – Ну вот, опять… – он вдруг распушился, став похожим на меховую тучу, и зашипел. Николая пробила крупная дрожь, а отвлеченные спорщики замолчали и перевели дыхание. – Ладно, продолжай, – буркнул Бинх и принялся ожесточенно терзать рыбу. Кот пригладил шерсть, а Гуро невозмутимо вернулся к рассказу: – Вера необходима богам, но нам, сказочным героям, она тоже нужна. Нам важно, чтобы нас помнили, пусть вера и память – это не одно и то же. Но об этом чуть позже, не переживай, Саша, я все скажу, ничего не забуду. Так вот. В заповедном месте мы можем жить долго – например, нам с Серым более века каждому, Тесак здесь уже лет двести кукует, а уж Яге… – Погодите, – Николай сжал пальцами виски, пытаясь угнаться за Яковом и не упустить нить повествования, – тут что-то не сходится. Сказкам не может быть всего сто лет, да и триста тоже! Сказки ведь… ну, с самой древности… – Вот, правильно начали рассуждать! – Бинх опять оскалился, теперь одобрительно. – А тут мы подходим к простой истине – если жить вечно, да всем вместе, то рано или поздно одни и те же рожи опостылеют! Причем скорее рано, чем поздно. – Прекрати на меня скалиться, все и так поняли, о ком ты, – погрозил ему пальцем Яков и повернулся к Гоголю. – Вспомните сказки. Сколько раз меня убивали? А Горыныча? А Иван-царевич в каждой сказке женится, да не в каждой на той же царевне. Я умирал и оживал, потому что какая сказка без зла? Коли его нет, то кого побеждать? Герою нельзя без злодея. Я был нужен сказкам. – Очень, чтоб мы без тебя делали… – Бинх фыркнул, выбирая себе очередную рыбку. Следователь проигнорировал его комментарий и продолжил как ни в чем не бывало: – Иван-царевич рождался, чтобы спасти очередную девицу и победить очередного супостата. Он тоже был нужен. В лесах жили Волк, Лиса, Медведь и другие дикие звери, в реках – Щука да Рыбка Золотая, в селах – Петух, Пес, Корова… все, кого вы знаете, все, кто был с вами в детстве. И все было в порядке. Существовали целые сказочные царства, чудеса случались постоянно, волшебство витало в воздухе. Мы так привыкли… – Гуро рассеянно потыкал вилкой картошину. – Иван-царевич рождался в царской семье и побеждал меня, Иван-дурак получал от отца Сивку-бурку. Все сказки случились в самом деле, пусть и не одновременно, не за год, не за два, а за целые века. Скоро сказка только сказывается. И оттого иногда мы… уходим. Я не могу сказать, что мы умираем, потому что смерть – это билет в один конец, а мы возвращаемся. Мы засыпаем с последним вздохом, а затем просыпаемся уже в новом теле. Таким образом сказка продолжает жить. На востоке на этом построена целая религия. Но теперь мы ослабли, люди не верят в сказки, как верили раньше, когда сказка была былью. И, как следствие, мы возвращаемся не сразу, как прежде, а… по-разному. Если кто-то из нас умрет, то вновь родиться может через месяц, а может и через сто лет. Потому что нас стало меньше. – В давние старосказочные времена сказочный мир был больше, – пояснил кот, лакая квас из блюдца. – Целое тридевятое царство да по царству на каждого царя. Сказочные леса простирались на многие версты – вот где было раздолье! А теперь остались совсем крохотные заповедные места, скрытые, тайные – оттого и глухие. Как вы понимаете, жить в глуши бывает скучно, и тогда мы покидаем заповедные земли и смешиваемся с людьми. Но в таком случае мы теряем бессмертие, и наш век сопоставим с веком обычного человека. – Вы… вы рождаетесь среди людей? – Николай уставился на Тесака, пытаясь представить себе шок повитухи и родителей, когда на свет рождается черный кот. Яков, по-видимому, угадал его мысли по вытянувшемуся лицу и оттого засмеялся – странным смехом, в котором слышался золотой звон. – Не совсем. Во-первых, у каждого из нас есть человеческая внешность, в которой, собственно, вы и видите сейчас Александра Христофоровича, хотя он, на самом деле, может обернуться кем угодно. – Жар-птица, Златогривый конь, Елена Прекрасная, – сельский пристав непринужденно махнул рукой, – было бы о чем рассказывать. Но комфортнее всего, разумеется, в настоящем обличии. То есть, лично мне – волком, ну либо вот так, как сейчас – тоже неплохо. Таким я родился. – И ваши родители… они знали? – нерешительно уточнил Гоголь, все еще пытаясь переварить необычные новости. Яков захохотал, и Николай снова услышал знакомый перезвон монет. – Знали и знают! Дело в том, что сказочный персонаж может родиться только в том случае, если хотя бы один из родителей тоже сказочный. – Хотя бывали случаи, когда оба родителя были людьми, но это очень, очень редко, – добавил Бинх. – Нас мало, мы либо рассеиваемся по стране, либо, напротив, десятилетиями живем на одном месте. Раньше, конечно, иначе было, как положено: я был Волком и родители мои были волками, Лиса появлялась среди лисиц, Царевич рождался лишь в царской семье, а Емеля – в крестьянской. Дурак так вообще в любой! А теперь мы стали чем-то вроде… отдельного народа, причем все вместе. Поначалу это было очень запутанно. Да и сейчас, честно говоря, не лучше… – Это наследственность, – Тесак пошевелил усами, – изменчивость. Порождение… – он поднял голову, ожесточенно почесал за ухом и произнес какое-то слово на иностранном языке, которого Николай прежде не слыхивал – «генетика». Бинх сочувственно погладил кота по голове: – Баюш, ты опять где-то не в том времени. Вернись к нам, ладно? – Тесак поморгал желтыми глазищами и снова принялся за квас. Александр заботливо покрошил в блюдце хлеба и вареной курицы. – Вы не обращайте внимания, Николай Васильевич, Баюн знает все сказки и песни мира, а некоторых из них, как вы понимаете, еще не существует. При желании он может их воспроизвести, но это чревато некоторой путаницей и головной болью. А иногда он вылавливает что-то еще, чего нам знать не положено. – Собственно, точно так же можно заговорить скатерть-самобранку на иностранные кушанья, но потом могут возникнуть некоторые проблемы, – охотно пояснил Гуро и дружелюбно погладил уголок скатерти, – например, с самоопределением – к сказкам какого народа она относится? А самоопределение неживого предмета – это такая морока… вот как вы думаете, можно ли сидеть на стуле, который считает себя, скажем, – он указал на свою тарелку, – картошкой? – Я думаю, что это бред какой-то, – честно признался Гоголь. Бинх отрывисто засмеялся, будто залаял, но тут же помрачнел. – Мы снова отвлекаемся, а у нас времени не так много. – Ты прав, – Яков все-таки отправил картошку в рот, задумчиво прожевал и проглотил. – Так вот, сказочные персонажи бывают разные: животные, волшебные существа, люди. Например, в этот раз я родился в семье Жар-птицы и Мужичка-с-ноготок. И не надо на меня так смотреть, мы все в какой-то мере родственники и помним все свои жизни. Когда-то давно, на заре времен, все сказки случились, закончившись тем самым пиром с медом, текущим по усам. Мы живем по законам сказок, и оттого их сюжеты или части повторяются, это вдыхает жизнь в старые истории. Потому что сказка, как и всякая история, должна быть рассказана. Не знаю, представьте что мы… ставим спектакли. – Это не так важно, – перебил Бинх, – давай уже про веру. – Все важно, – возразил с ангельским терпением Гуро, – это тоже связано с верой. – Может, ты еще родословную каждого перескажешь, до самого начала! – Нет, может, я Ягу лучше позову, и рассказывать будет она, – предложил Тесак. Яков с Александром разом поскучнели. – Ну нет, – отказался пристав, – Ягишне уж точно торопиться некуда. Кош, давай ты. – Ну уж спасибо, разрешил! – Гуро шутливо поклонился ему и повернулся снова к Гоголю. – Так вот, вера… понимаете, Николай Васильевич, мы находимся на границе с миром людей – не люди, но и не нечисть. Многие из нас и появились-то только благодаря людям. Нечисть может жить обособленно, в лесах и реках, а нас тянет к селам и городам. Нам необходимо, чтобы люди нас помнили, рассказывали о нас, иначе мы чахнем и… уходим. Совсем уходим, а не так, как обычно, когда мы знаем, что скоро проснемся, – он поежился, а Тесак прижал уши к голове и съежился в огромный мохнатый комок. Бинх сумрачно смотрел из-под косматых бровей. – Я уже один раз уходил, мне не понравилось. Мы вырождаемся, теряем силы. О нас забывают, и сейчас это особенно заметно. Нам не хватает Сказочников. – Сказочники – это люди, которые рассказывают сказки, – пояснил очевидное Тесак, словно это имело какое-то важное значение. Почему-то Яков и Александр дружно закивали, но, заметив недоумение Гоголя, следователь пояснил: – В смысле, рассказывают хорошо, несут истории целому миру, а не только отдельным людям. Как в старину баяны по селам путешествовали и под гусельки истории сказывали. – Вот Александр наш свет Сергеевич – Сказочник, – Тесак пошевелил усами, Бинх почему-то хмыкнул, а Гуро нахохлился, точно большая сердитая птица. В комнате потянуло холодком. – Серый, я тебе это еще припомню. Чему ты учил своего тезку? – Только хорошему, Кош, только хорошему, – Александр оскалился и залаял-засмеялся. – Сашенька наш Сергеевич тогда жил и учился в Царскосельском лицее, – охотно пояснил Тесак, придвигая к себе блюдо с аппетитной рыбиной, – а Александр Христофорыч по ночам катал его на спине до острова Буяна. Да и раньше по ночам захаживал. – Нянюшка его, Аринка, знатной Сказочницей была, – добавил Бинх, – баяла хорошо, пусть и не всему миру, а только детям, коих воспитывала. А Сашка мальчонкой славным был, сначала шерстку дай погладить, потом за уши подергать, потом с хвостом поиграть… ну и как-то само вышло, я его на Буян раз взял, другой… – А потом, зараза косматая, на дуб указал и сказал: «Сашенька, а давай смерть Кощееву добудем», – буркнул Яков. – Я и говорю – только хорошему я его учил, – самодовольно повторил пристав. – Победить Кощея – это дело благородное, скажешь, нет? Отличный сюжет для повтора! – Подстрекатель, – возмутился Гуро, – провокатор. В казну мою залезли, корону украли, сундук с дуба уронили и разворотили, хорошо, что зайца распотрошить не успели, я вовремя прилетел! И хватит ухмыляться, ты бы этого зайца сожрал, а мне он, может, нравится! Кого мне за ухом долгими зимними вечерами чесать, не тебя же – ты мне руку по локоть отхватишь. – А то мы не знаем, что ты этими самыми вечерами делаешь, – фыркнул Бинх. – Злато свое пересчитываешь и чахнешь над ним. – Ничего я не чахну, это ты Сашке лапши на уши навешал! – обиделся Яков. – А золото – оно счет любит. Просто его много, вот и время все перечесть и требуется… – Мы, вообще-то, тут по делу, – напомнил Тесак. Судя по его морде, препирательства эти он слышал не в первый и даже не в сотый раз. – Вернемся к нашему сказу. Есть люди, есть божества – их уже не осталось почти, считай, выродились все, есть нечисть, есть мы, сказочные, а есть полукровки. – Как мы уже говорили, – включился в объяснение Гуро, – нас тянет к людям. Нам нравится жить среди людей, многим нравятся люди. И разумеется, не обходится без всевозможных любовных историй, когда кто-то из наших влюбляется в человека. Тогда и рождаются полукровки. – Полукровки – это очень важно, – встрял Александр, – это главные герои сказок – люди. Те самые, о которых мы уже говорили и о которых все знают. Василиса Прекрасная, Солдат, Иван Царевич, Хаврошечка… они связывают нас с миром человеческим, а мы – всего лишь помощники героев или, наоборот, противники, – он выразительно кивнул на Якова. Тот важно кивнул. – Правильно, если б нас, антагонистов, не было, кого бы ваши герои побеждали, а? – Герои-люди не рождаются, если оба родителя – сказочные, – пустился в объяснения Тесак. – Но могут родиться у обычных людей. И обычный человек у сказочных тоже может, но редко… – Ой, давай без теории, – закатил глаза Бинх. – Это сложно, этого никто не понимает. Лучше давай о… – Это все, конечно, очень интересно, – перебил вконец запутавшийся Николай, – но причем тут Всадник?! – Все по порядку, – укоризненно отозвался Яков. Бинх тряхнул кудрями, всегда готовый выступить против него. – Да можно и сейчас. В общем, некоторые из сказочных персонажей не могут смириться с тем, что потеряли часть своих сил, и хотят вернуть былое. – То есть, вернуть себе божественные силы, – пояснил Гуро, сердито сверкнув на него глазами. Но Гоголь вновь потерял нить рассуждения. – Какие силы?! – Божественные, – терпеливо пояснил Яков, но по лицу его было видно, что тему он развивать не желает. – Некоторые сказочные герои в прошлом были богами, почитались людьми или имели хтоническую, природную сущность. И кто-то до сих пор желает вернуть свое – основать свой культ и вновь обрести былую мощь. Есть разные способы, но Горыныч выбрал самый простой. – Горыныч? – Есть у нас такой чернобровый разбойник, – снова подал голос Тесак, под шумок целиком втянувший в себя рыбину и теперь задумчиво выковыривавший из зубов кости. – Он же – Горыныч-Змей о трех головах. Ну, когда он человек, голова-то у него одна… – Но тупа-ая, – Яков закатил глаза, и Николай вдруг осознал, что делает он это почти так же, как Бинх. – А в змеином облике ум еще на три надо делить. Потому что только идиоту придет идея возрождать свои силы с помощью подобного кровавого ритуала! – Ша, – зашипел на него Тесак, распушившись, – теперь я сказываю! Горынычу, значится, уже пятый век пошел, потому что обычно он торчит, как положено, под Калиновым мостом – вход в Навье царство стережет, и в город не подается, разве что раз в десяток лет выбирается, по девкам шляется… – Даром, что не крадет, а лапы так и чешутся, Змий клятый, – заворчал Александр, точно пес недовольный. – А что такого, это натура, – со знанием дела заметил Гуро, – иной раз смотришь на девицу пригожую и понимаешь – это сильнее тебя, надо к себе тащить… – Два бабника всея сказочного мира, – оскалился пристав. – Тебе б самому только девок и красть! – Ш-ш-ша! – снова оборвал их Тесак, вздыбив шерсть. – Вечереет! Не успеем! – Так вот, – вернулся к нужной теме Бинх, успокаивающе почесывая кота за ухом, пока тот не пригладил шерстку, – Горыныч наш вздумал былое величие вернуть и обратился к древнему ритуалу, на крови построенному. Он убивает сказочных персонажей, невинных дев, и забирает их кровь, которая в данном случае является средоточием веры. – Вера находится в крови? – Не совсем, сложно сказать, где она находится, – Яков развел руками. – Где у человека душа, где вера и надежда, где концентрируется злость, а где – любовь? Но кровь важна для всех ритуалов, заговоры на крови – одни из первейших. Древнее только магия природы и стихий, солнца и звезд. Поэтому, собирая кровь, Горыныч забирает и веру, которой у нас примерно у всех поровну. – И у всех очень мало, – тихо добавил Александр. – Как все невовремя… они уходят… уходят навсегда. – Убивая кого-то и забирая веру, Горыныч лишает их возможности переродиться, – Гуро тоже посерьезнел и помрачнел. – У нас и так проблемы – о нас забывают, но эти проблемы решаемы. Тот же Пушкин написал бы несколько сказок, и все бы наладилось. Но те, кого Змей убил, уже не вернутся. Вы не подумайте, Горыныч не такой уж злодей. Он… он сам не понял, что натворил. – Если нет сказочных персонажей, то люди забудут и сказки с ними, – мрачно сообщил Тесак. – Сначала героев, потом их сказки. Это ослабит всех остальных, а в итоге приведет к полному исчезновению сказок. А сказки – это основа мировосприятия человека. Мы не можем без людей, но и люди не могут без нас. Как без сказок дети узнают, что надо быть добрым и честным? Что добро всегда побеждает зло, даже если в реальном мире это не так? Люди дают нам веру, а мы им – надежду и мечты. Нам нельзя уходить. Мы не можем бросить людей! – Значит, убитые – это только сказочные персонажи? И все в Диканьке – сказочные? – Николай остро почувствовал, как изменилась атмосфера в участке. Его собеседники, наконец, смогли забыть о разногласиях и привести разговор к общей беде. – Первое – да, а второе – нет, – ответил Бинх, запустив пятерню в волосы. – Горынычу нужны только мы, получать веру от человеческих жертвоприношений он пока не может. И слава Богу! – Да и не смог бы он, – вступился вдруг за колдуна Тесак. – Где ж это видано, чтоб из сказочных кто вред человеку принес! – А как же… – Гоголь неуверенно посмотрел на Якова. Александр, поменявшись в лице, хлопнул ладонями по столу. – Да вы что, Николай Васильевич! Никто из сказочных ни за что не навредит человеку, мы же не нечисть какая. Это они могут напакостить, а могут и помочь, а мы только помогаем. В таких заповедных местах, как Диканька, люди знают, с кем живут бок о бок, и очень гордятся этим, поскольку мы защищаем их от той же нечисти и всяких бед. Лечим от серьезных болезней, даем пищу в голодные годы. Поколениями люди в селе хранят нашу тайну. Но к вере это не особо имеет отношение – знать еще не значит верить. – Мы не можем выйти на площадь, сотворить чудо и заставить всех нам поклоняться, – пояснил Гуро. – Это ближе к богам, а мы не в состоянии вернуться к тому, с чего начали… ну, без особых ритуалов. – Сказочные персонажи, повторюсь, уже не боги и вовсе не нечисть, – кивнул Александр, немного успокоившись. – Мы не можем… потреблять веру напрямую, ведь все знают, что нас не существует. Сказка – не миф. Нам доступна только детская вера – чистая и искренняя. И память людей. Это замкнутый круг: люди нас помнят, пока мы существуем, и мы существуем, пока нас помнят. – А Змей уже расправился с четырьмя, – устало пояснил Яков, – Лягушка, Марфа-царевна… мы вскрывали Внучку, а последней была Параска – Двуглазка, сводная сестра Хаврошечки. Ирония судьбы… – И мы не можем потерять кого-то еще! – Бинх стукнул кулаком по столу и глухо зарычал. Сейчас не осталось сомнений, что за столом сидит самый настоящий волк – уши заострились, покрылись сероватым мехом, глаза сверкнули желтым. Он опустил веки и несколько раз глубоко вдохнул, успокаиваясь. Шерсть исчезла. – Они выглядят такими… такими… – Пустыми? – сочувственно спросил Гоголь, буквально физически чувствуя его боль. Александр с трудом кивнул и открыл глаза, ставшие вновь человеческими. – Именно. С кровью уходит вера, не оставляя ничего. – А потом вы наряжаете погибших в их костюмы? – догадался Николай. – Ну, в более старинные платья… – Он заметил, – торжествующе мявкнул Тесак, но пристав отмахнулся. – Не совсем. Не наряжаем. Помните, мы сказали, что мы рождаемся людьми? Мы и умираем людьми, поскольку то, что составляет нашу сущность, уходит, чтобы потом вернуться. Но они уже не вернутся, понимаете? Внучку мы нашли в простом платье и не придали тому значения, а вот Олесю мы едва отыскали, потому что она превратилась обратно в лягушку… – То есть, было очевидно, что она умерла… совсем, – глухо произнес Гуро и потер виски. – Серый пытался справиться своими силами, но, когда разобрались, в чем дело, связался со мной. И мне пришлось срочно искать героя. – Героя? – в душу Гоголя закрались подозрения, которые только подтвердил хмурый взгляд Бинха. – А вот теперь мы подходим к самому главному, – Яков усмехнулся и потрепал Николая по плечу. – Добро пожаловать домой, Николай Васильевич. Или, как мне удалось вычислить, Иван. *** Гоголь торопливо бежал в Медвежий овраг, на дне которого протекала Огненная река. Там, под Калиновым мостом, обитался Змей Горыныч, которого необходимо было победить, чтобы спасти сказочных персонажей Диканьки – и Лизу. Вакула не хотел отпускать Николая одного, но не мог и пойти с ним – Гоголю необходимо было справиться самому, о чем ему тоже рассказали. Яков раскопал подробности ритуала, выяснив, что Всадник действительно убивает только по праздникам и в темное время суток – таким образом он как бы приносит жертвы самому себе, для чего прекрасно подходят юные невинные девы, а особые дни и ночь усиливают древнюю магию на крови. Вакула не мог сопровождать Николая, но выдал ему ружье – он предлагал любое оружие, однако Гоголь не решился брать меч или саблю, побоявшись, что не справится с ними. Не то, чтобы он безоговорочно поверил в услышанное в полицейском участке, но для того, чтобы спасти Лизу и бедную девочку, Гоголь готов был рискнуть. *** – Какой Иван? – настороженно переспросил Николай, подозревая, что хороший мозгоправ нужен не ему, а столичному следователю. Гуро развел руками. – А мы не знаем точно. То ли Царевич, то ли Дурак. У вас, простите, на лбу не написано, я проверял. – С чего вы вообще это взяли?! – Вот и я спрашиваю – с чего? – буркнул Бинх. – Притащил какого-то писаря припадочного, мол, смотри, Серый, я Ивана нашел! Да разве это Иван? Видения какие-то… – А может, и Иван, тут всякое бывает, – возразил Тесак и, пошевелив усами, вытянул шею в сторону Гоголя. Тому стало не по себе, пусть даже огромный кот и всего лишь принюхался, но казалось, что он вот-вот набросится и вцепится в шею. – АлексанХристофорыч, откуда ж нам знать? Он сам не помнит. – А я должен? – опасливо уточнил Николай. Яков покачал головой. – Нет, вы как раз можете не помнить. Понимаете… память – штука сложная. Негоже, чтобы у младенца была память длиной во много сотен лет жизни. Ну и дитя малое не всегда контролирует свои силы, еще и обернется зверем на людях! Вот и возвращается память постепенно, а прежде ребенок и не вспомнит ничего – так, только красочные сны. Полностью воспоминания возвращаются после обряда инициации – именно он описан во многих сказках, просто люди уже о том не помнят. Но бывает, что родители по каким-то своим причинам не хотят, чтобы их дитя осознавало себя до поры до времени – такое тоже иногда требуется, весьма прискорбные случаи. В общем, думается мне, что вы – наш Иван, и на то есть серьезные основания. – Неужто вы не знаете, кто есть кто? И кто-то может потеряться? – недоверчиво переспросил Гоголь. Бинх почему-то недобро хмыкнул и посмотрел на Гуро с изрядной долей язвительности. Тот поджал губы и потер подбородок. – Понимаете, Николай Васильевич… Когда-то давным-давно… – …жила-была Василиса Премудрая, – перебил его Тесак. Следователь захлопнул рот и глянул на него с некоторой обидой, но кот, похоже, сел на любимого конька и замолкать не собирался. – Уж красавица была какая, умница, хозяюшка… и полюбила она простого смертного. Никто против союза этого не противился, только Кощей Бессмертный, который сам к Василисушке неравнодушен был… – Но-но, я из чисто отеческих соображений! – не удержался Гуро. Александр иронично фыркнул. – А ты что смеешься? Она уйти из Диканьки хотела! – Она хотела – она и ушла, а то ты Василису не знаешь, – заметил пристав. – Тебя ей слушать, что ли? Ты ей не отец. – Я ей был, на минуточку, дядя! – возмутился Яков. – Я ее отцу обещал за ней приглядывать! И жениться я на ней не собирался, Тесак, я тебе хвост оторву за такие сплетни! Кот с подозрением покосился на него и спрятал хвост под лавку. – Лаа-удно, неравнодушен в самом хорошем смысле. А только Василиса поссорилась с Кощеем и уехала с женихом, порвав все связи с нашими. Ну, мы и не беспокоили, коли захочет, сама вернется, у всякого своя жизнь и своя правда. Уж кто-кто, а Василиса себя в обиду не даст! Ну и дети ее или внуки, ежели что, вернулись бы. – Я ее ничем не обижал, я ей правильные вещи говорил, а она… а она – своенравная девчонка, как и всегда! – Гуро в сердцах стукнул кулаком по столу. Крынка с молоком подпрыгнула, Баюн поймал ее и укоризненно покачал головой. – Кош, уймись, сколько лет прошло, – осадил Якова Бинх. – Ну судьба у вас такая – вечно ссориться, это сюжет, который сложно преодолеть. Сам знаешь, какие у меня отношения с Лисой. – Вот если бы твоя племянница так себя вела и не слушала старших… – Кор-роуче! – раскатисто мявкнул Тесак, и Яков сердито замолчал, уставившись в сторону и постукивая длинными сухими пальцами по краю стола. – Мы потер-ряули связь с Василисой, но теперь, когда нам понадобился герой, мы решились на поиски. – Но зачем вам понадобился герой? – потерял нить рассуждения Гоголь, окончательно запутавшийся в родственных связях. – Как зачем? Победить Змея, конечно же! – Бинх посмотрел на него, как на идиота. – Мы же сами не можем, а полукровок в селе не так много… – Никто не подходит, – пояснил Тесак, – либо девушки, которые сами жертвами стать могут, либо… – Либо уже стали, – Александр злобно оскалился, и шевелюра его лохматая, кажется, даже встала дыбом. – А он еще и Елизавету Андреевну в плен взял, – подлил масла в огонь Гуро, включаясь в разговор снова. – Елизавету Андреевну? Лизу?! – встрепенулся Гоголь, вспомнив свои видения, где Всадник хватает прекрасную графиню. – Ее самую. – Но… я же видел ее в селе. – Это не важно. Она все равно в плену и не может сбежать. Вы что, сказок не читали? Плен – это не всегда темница и двенадцать проклятых, чтоб им пусто было, цепей, – Яков скривился, вспомнив что-то неприятное. – А вы? – изумился Николай. – Кощей, Волк, Баюн… разве вы не можете все вместе взять и победить Змея? Сказочные персонажи переглянулись и помолчали. Наконец, заговорил Гуро, осторожно подбирая слова: – Мы правда не можем, Николай Васильевич. Это не наша роль. Сказка уже началась, и это страшная сказка – но все же сказка… пока что. Мы не можем переступить через себя и выйти за рамки. У нас строгие правила. Да, я могу работать следователем в столице, а Ворон может выучиться на врача и лечить людей. Но когда начинается сказка, мы загнаны в угол. Мы можем только помочь или помешать главному герою, и в данном конкретном случае, конечно, каждый из нас готов помогать. Было бы, кому! – Но почему вы не можете? – все еще не понимал Гоголь. Александр болезненно скривился. – Не можем, и все! Если б могли, стали бы искать кого-то еще? А вы вот точно не Иван, раз не понимаете таких элементарных вещей! – Потому что я не Иван, а Николай, – насупился столичный писарь. – Матушка меня в честь Святителя Николая назвала. – Да-да, я покопался в вашей родословной, когда услышал о странноватом писаре в нашем ведомстве, – вернулся к прерванному разговору Яков. – Вы третий сын, что как бы намекает, между прочим. И необычные способности могут быть отголосками вашей сущности. После наведения справок я склонен полагать, что ваш покойный батюшка был Садко, а кого-то из ваших предков все же потянуло поближе к родным заповедным местам, вот ваша семья и жила в Полтавской губернии. Василиса-то уехала куда-то подальше, а вот дети ее, похоже, не прочь были и вернуться. – Правда, не в Диканьку. И ни с кем из наших не связались, – сокрушенно покачал головой кот. – Главное, что я нашел вас, Николай Васильевич, – Гуро широко улыбнулся. – Вы нам поможете! Вы вернулись домой и теперь победите Змея-Басаврюка – и спасете нас. И, конечно, Елизавету Андреевну. Гоголь, который хотел было протестовать, замолчал. Все это очень странно, неправдоподобно и подозрительно, но Лиза… любым способом, но он должен ее спасти, да и всех остальных девушек – и уже плевать, какие мотивы у проклятого Всадника. А если кто-то может ему помочь… – Что я должен делать? *** Спустившись в Медвежий овраг, Николай поспешно оглянулся и побежал по течению реки. Она казалась самой обычной, но Гуро, Бинх и Тесак хором строго-настрого запретили даже касаться воды, не то что входить в нее или тем более пить. Вообще, Александр предлагал оборотиться конем и доставить Гоголя к месту, но тот, памятуя о своей ночной скачке из особняка Данишевских, наотрез отказался. И тем более отказался ехать верхом на волке. Наконец, писарь услышал вдали голоса. Басаврюк, усмехаясь, уговаривал Петро принести связанную Дарину в жертву, чтобы сорвать кровоцвет. Дно реки ненадолго засияло от россыпи золотых камней, затем снова погасло, а проклятый Змей протягивал казаку кинжал. – Поторопись, Петро. Луна уходит. Золото-то исчезает, – увещевал он, хмыкая в усы. Петро смотрел то на девушку, то на лезвие в своей руке. – Не будет мне прощения. Гореть мне в аду. Значит, такая судьба у казака… – Петро, стой! – Гоголь выскочил на берег из последних сил сжимая ружье. – Брось кинжал! Он видел, что парень сомневается, и пытался переубедить его. Но что его сбивчивые и несвязные уговоры против уверенного обволакивающего голоса Басаврюка? Вот уж точно – Змей! У Николая не оставалось выбора – нужно стрелять, иначе случится непоправимое. Прицелиться в Басаврюка без опасения задеть Дарину не было возможности, оставалось только выстрелить в Петро. И Гоголь искренне надеялся, что сможет ранить его так, чтобы тот не успел причинить вред девушке. Мысленно помолившись, он нажал на спусковой крючок. Мощной отдачей его бросило на землю, но Николай в спешке вскочил снова. Дарина и Петро, оба в крови, лежали на земле без признаков жизни, рядом валялся перепачканный кровью кинжал. Кажется, целиться стоило лучше. Внезапно перед Гоголем возник Басаврюк. Глядя в его ухмыляющееся лицо, писарь замахнулся ставшим бесполезным ружьем, на что колдун расхохотался и, обернувшись огромной змеей, распахнул пасть, зашипел. Николай попятился, уставившись в гипнотические золотые глаза. Воздух затрепетал, подернутый знакомой дымкой, а журчание реки усилилось, разливая вокруг свежесть. В ушах оглушительно стучала кровь, заглушая шум воды и шипение Змея. Происходящее опять казалось нереальным, а в ушах вдруг зазвучал вкрадчивый, насмешливый голос: «Я золоту полный хозяин… хочешь золота, парень?» Гоголь ткнул ружьем вперед, и Змей исчез, но шипение никуда не делось, продолжая щекотать слух: «Все люди на одну колодку. Пока в нужде да в бедности, ровно бы и ничего, а как за мое охвостье поймаются…» Воздух дрожал, похожий на марево в жаркий полдень, только Николая, наоборот, знобило от окружающей прохлады. Он вновь ткнул вперед наугад, чувствуя, как руки, непривычные держать что-то тяжелее пера, уже немеют. «…так откуда только на их всякой погани налипнет!» Оружие в руках вдруг еще потяжелело, а когда Гоголь опустил взгляд, то тут же и пальцы разжал – наземь рухнул огромный кусок желтого, тускло сияющего металла, по форме отдаленно напоминающего ружье. Николай, рассердившись и на Змея, и на себя за полную беспомощность, ногой с трудом отпихнул ставшее совершенно неподъемным оружие. – Забирай свое проклятое золото! – процедил он сквозь зубы, едва сдержав вскрик – эффектный жест отозвался болью в отбитых пальцах. В уши ударил знакомый хохот, а потом разом все пропало. Исчез огненный свет кровоцвета и завораживающий – золота. Медвежий овраг погрузился в потустороннее сияние полной луны, и Гоголь заморгал, привыкая к нему. А спустя несколько мгновений спохватился и бросился к Петро. Тот безучастно и слепо смотрел в ночное небо, так что писарь отшатнулся и, спотыкаясь, перебежал к Дарине. Кажется, она еще дышала… во всяком случае, в это очень хотелось верить. Николай подхватил хрупкую фигурку на руки и со всех ног бросился обратно в село. *** – Леопольд Леопольдович! – выдохнул Гоголь, едва доктор открыл дверь, явно испугавшись ожесточенного стука – руки были заняты, и Николай колотил в дверь пяткой, которая не пострадала в борьбе за принципы. – Мне нужна ваша помощь! – Что такое? – всполошился тот, пропуская позднего гостя и подслеповато щурясь в попытке понять, что он такое тащит. Сообразив, что это не что, а кто, Бомгарт сразу понял если не все, то большую часть, и побежал готовить стол для пациента. Обернувшись, он обнаружил, как следом в небольшую комнатку забились и Гуро с Бинхом. Николай, не вдаваясь в подробности, положил Дарину на стол и взмолился: – Яков Петрович сказал, что у вас есть живая и мертвая вода! Помогите! Доктор отпрянул от него, чуть не потеряв очки. – Да вы что, Николай Васильевич! – Ворон, мы ему все рассказали, поторопись! – глухо зарычал Александр, и Бомгарт торопливо обогнул стол с девушкой, чтобы он отделял его от пристава. – Прошу вас, не отнекивайтесь! – Гоголь с самым несчастным видом посмотрел на Леопольда. – Нам очень нужна ваша помощь, и чем быстрее, тем лучше! – Ворон, она человек! – зашипел Яков, нехорошо сверкая глазами. – Она почти ребенок! Мы обязаны что-то сделать! – Если ты немедленно не возьмешь себя в руки… – добавил Александр, бакенбарды которого то разрастались по щекам, больше походя на шерсть, то вновь возвращаясь в пределы человеческой нормы. – Уходите! – нервно забормотал Бомгарт, дрожащей рукой указывая на дверь. – Я ничего не могу сделать! – Выйдите, пожалуйста, – попросил Николай своих спутников. Гуро и Бинх сумрачно переглянулись. – Выйдите вон! Пожалуйста! Те неохотно подчинились и прикрыли за собой дверь. Писарь, выровняв дыхание, попытался взять себя в руки и заглянул все еще вздрагивающему доктору в глаза. – Леопольд Леопольдович, – мягко начал он, – они мне все рассказали. Что вы Ворон, что у вас есть живая и мертвая вода, которой вы помогали людям в том случае, если медицина была бессильна, а еще что вы уехали в Диканьку, когда не смогли спасти ребенка из-за того, что вода не подействовала. Я знаю, что вы прекрасный врач. Вы сможете помочь Дарине и без воды, но, боюсь, она нам все-таки понадобится, потому что там еще Петро… он уже не дышит… пожалуйста, я верю, что вы справитесь! Бомгарт невесело усмехнулся и покачал головой. – Верите, значит… а что в этом толку? Живая и мертвая вода давно уже не работает, стухла вся и зацвела. Людской веры нам не хватает, и от живой воды толку не больше, чем от воды из лужи. Да и источник почти высох. Все артефакты еще работают кое-как, а вот с водой проблемы, потому что кто нынче верит в избавление от всех болезней? Люди молятся, но Бог их почему-то не слышит. А медицина у нас… – Леопольд Леопольдович, я видел скатерть-самобранку, я слышал волшебную дудочку. С чего бы людям верить в них? – терпеливо напомнил Гоголь. – А они работают, и работают отлично! Веры в людях не так мало, как вам кажется. Я сказал отцу Дарины и ее сестре, что вы ее спасете. – Они не поверили, – прозорливо хмыкнул Бомгарт. – Никто сейчас не верит в старого пьющего Ворона, который даже и летать разучился. – Я верю! – упрямо проговорил писарь. – И все поверят, только бы вы сами в себя поверили! – Мы не умеем верить, – обреченным голосом ответил доктор. – Этого вам не сказали? То, во что другие верят, мы просто знаем или не знаем. И я не знаю, как решит Бог про эту девочку. Раньше мне помогал Смерть – не слышали эту немецкую сказку? Так в русских сказках тоже Смерть бывает. Тот еще циник, конечно, но… если я сомневался, то спрашивал его совета, пришла ли пора человеку умирать. Иногда не спрашивал, сразу водой брызгал… вот мне и наказанье за мою самоуверенность. – Вы талантливый врач и помогаете людям. Бог не стал бы вас за это наказывать, – Николай покачал головой. – Нам некогда спрашивать совета у Смерти, просто сделайте для Дарины все, что можете, ладно? А там видно будет. Если Господь решит, что пора эту невинную душу забрать – так тому и быть. Но это не значит, что вы не должны попробовать! У Дарины должен быть шанс. Вы – ее шанс! Бомгарт неуверенно смотрел на Николая, когда снаружи послышался девичий голос, срывающийся на плач: – Это из-за тебя он туда пошел! Из-за твоей жадности! И Даринка тоже умрет из-за тебя! – Туда нельзя. Стоять, кому сказано! – донесся следом сердитый рык Бинха, но Гоголь в нем явственно разобрал нотки отчаяния. Еще по рассказу пристава о Бомгарте Николай понял, что тот совершенно не верит в счастливый исход дела. Но Николай верил. Без воды или с водой, а доктор все равно справится. Тем временем Леопольд, глубоко вздохнув, похоже, решился. Он подошел к девушке и наконец-то внимательно осмотрел порез на шее. Взял тряпку, смочил в чистой воде и отер кожу, однако на ней снова выступила кровь. – И давно она ранена? – Не знаю, – честно признался Гоголь. – Я потерял счет времени. Мне кажется, уже целую вечность. – Плохо. Если она потеряла много крови… – Бомгарт не закончил и принялся за работу. Николай тихонько наблюдал за ним, иногда прислушиваясь к шуму за дверью, но и там было тихо – даже всхлипы Богданы прекратились. Николай тихо стоял рядом, подавая доктору что-то, если требовалось, но стараясь ни словом, ни даже вздохом не помешать. Он старался ни о чем не думать, потому что тогда ему становилось очень страшно. Гоголю никогда не приходилось раньше присутствовать при операциях, однако он упрямо не уходил на случай, если Бомгарту понадобится помощь – это единственное, что он мог сделать. И еще молиться. Хотя сосредоточиться удавалось плохо – близость крови кружила голову, в воздухе, дрожащем и мутном, кружили черные перья, а тень склонившегося над столом Леопольда вытянулась, словно раскинувший крылья ворон. Наконец, доктор отступил и скорбно покачал головой. – Боюсь, мы опоздали. Я сделал все, что мог – но я не в состоянии остановить кровь, задеты важные артерии, да и слишком много крови ушло. Возможно, будь рана менее глубокой, пройди нож чуть ниже или попади девочка ко мне чуть раньше… но что толку сейчас искать виноватых? Уже поздно. Дарина… Дарина мертва. – Нет! – Николай изо всех сил старался, чтобы его голос не дрожал. – Пожалуйста, Леопольд Леопольдович, возьмите воду! Она поможет! – Не поможет, я же рассказывал вам… она не работает. Если бы она была из сказочных, можно было бы попытаться, но она человек. – Если вы попробуете, хуже не будет! – Гоголь требовательно дернул доктора за рукав. Если б он знал, где Ворон хранит живую и мертвую воду, он бы нашел ее сам. – Я вас очень прошу. Просто поверьте, что все получится. – А если не получится? – Вот тогда и будем думать! – Николай даже разозлился. – Вы же врач, разве вы не должны использовать все возможные способы, чтобы спасти человека? Я тоже читал ту немецкую сказку, ее герой – шарлатан, которому помогала Смерть, а вы – настоящий врач, вам и все карты в руки. Если есть возможность – используйте ее, а получится или нет, сказать можно только после того, как вы попробуете! – Вы… вы правы, – Бомгарт неловко кивнул и прошел к шкафу, покопался там и достал пару склянок. У одной сигнатура оказалась оборвана, так что надпись гласила «…ая вода», у второй и вовсе отсутствовали опознавательные знаки. – И как понять, какая из них какая? – спросил растерянный Николай. – Некоторые, – язвительно заметил доктор, – проверяют это на воронятах. Мне же достаточно будет листочка или травинки. Хотя… – он поболтал склянками. – Тогда может и не хватить Дарине. – А наугад нельзя? – спросил писарь, разглядывая неприметные бутылочки. Бомгарт поставил одну на стол, стер с другой пыль и посмотрел на свет. Потом взялся за первую. – Можно. Но получится нехорошо, если девушка очнется, а у нее кровь из шеи хлещет. – А если сначала одной, а потом сразу другой? – Тоже не вариант… мертвой надо лить на шею, а живую – в рот, потому что мне не хватит воды, чтобы сбрызнуть девочку целиком. А внутрь мертвая вода попасть не должна! – Если проверим одну, методом исключения поймем, что в другой… в какой склянке воды больше? Доктор придирчиво сравнил уровень жидкости в бутылочках – в обеих даже и глотка не набиралось, так, дно покрыто. Николай высунулся за окно и сорвал с ветки пару свежих листьев, Бомгарт нашел у себя сухую веточку гербария. – В этой больше воды, но ненамного. – Давайте, – Николай забрал предложенную склянку и чуть было не уронил ее – видение нахлынуло, окутало все зыбким маревом стоячей воды. Волк, припав к земле, глухо рычит, и ворон, заполошенно взмахивая крыльями, стрелой взмывает в небо. Серый зверь, зажав в зубах комок черных перьев, скорбно опускает голову и тыкается носом в бледные пальцы в траве. Николая мутит от одного их вида – кисть руки заканчивается безобразным обрубком. Волк обходит его и склоняется к голове удивительно красивого, но смертельно-бледного юноши. Его глаза закрыты, а на лице застыло выражение торжественного спокойствия. Волк выплевывает комок перьев из пасти и, прижав его лапой к земле, осторожно касается языком высокого лба. – Осторожнее, Николай Васильевич! Вы так ее раздавите! Гоголь распахнул глаза и поспешно ослабил хватку – боязнь, что он уронит бутылочку, заставила его во время видения сжать пальцы так, что та чуть не брызнула осколками. В ушах постепенно затихало: «…разорвал вороненка надвое, спрыснул его водою – и тот вороненок сросся…» Глаза Бомгарта взволнованно поблескивали из-за стекол очков, и писарь торопливо протянул ему склянку. – Это мертвая вода. Лейте на шею. – Уверены? – Да. Поторопитесь, воды действительно может не хватить. Леопольд, вытащив пробку, аккуратно наклонил бутылочку. Капля за каплей падали на окровавленную шею. Гоголь боялся дышать, молча наблюдая, как вода, окрашенная красным, стекает на стол. Содержимое второй склянки доктор вылил в приоткрытые побелевшие губы и машинально вернул пробки на место. – Теперь остается только ждать. – Долго? – хрипло спросил Николай, у которого пересохло в горле от волнения. Бомгарт снял очки и нервно протер стекла. – Не знаю. Мгновенно вода действует только в заповедных местах и на сказочных персонажей. А сейчас, пусть мы и в Диканьке, но Даринка – человек. И вера… – То есть, вода не всемогуща? – уточнил Гоголь, чтобы хоть как-то занять время. – Нет. Поэтому вера и уходит – в реальной жизни нет места сказке. В некоторых случаях не помогала даже живая вода… – доктор нацепил очки обратно и печально посмотрел на собеседника. – Веками я изучал воду, проверяя, сколько ее требуется для человека в зависимости от того, где мы находимся и как тяжела болезнь, сколько времени прошло с момента ранения и множество других факторов. Поэтому я отчетливо видел, что вода стала терять силу. Ну я и… запил. – А почему вы вообще решили стать врачом? – А почему вы пошли в следователи? – невесело хмыкнул Леопольд. – Мы хотим помогать людям. У меня есть живая вода – и я решил лечить людей. На самом деле, пусть я и учил медицину, но я талантом обделен. Все, что делает меня на голову выше коллег – кроме живой и мертвой воды – это даже не годы опыта, а века. – Это и делает вас хорошим врачом, – упрямо повторил Николай. – А что значит «хотим помогать»? – Дорогой Николай Васильевич, – Бомгарт ласково улыбнулся. – Разве вы не заметили, что Яков Петрович и Александр Христофорович чуть не растерзали меня, пытаясь заставить вылечить Даринку? Волк ли, Ворон ли, да хоть сам Кощей – у нас в крови стремление оберегать людей. Без людей нас бы не существовало, да и, в конце концов, мы сказочные персонажи, а сказки учат добру. Мы не должны причинять вред человеку – не должны и не можем. Все разборки между нами никогда не выходят за границы и не касаются людей. Никому не придет в голову вмешивать в наши дела смертных. Поэтому и Вса… Бел-горюч Алатырь, она жива! Гоголь моментально обернулся к столу и бросился к судорожно хватающей ртом воздух Дарине. Бомгарт подбежал с другой стороны и быстро взял девушку за запястье, считая пульс. Николай светло улыбнулся ему. – Вот видите? Все получилось. У вас получилось! Доктор ответил ему благодарной улыбкой. – Спасибо, Николай Васильевич. Спасибо. *** Когда Гоголь вышел из дома Бомгарта, ни Бинха, ни Гуро поблизости не оказалось. Однако у Николая возникли некоторые вопросы. Например, по поводу того, что сказал Леопольд Леопольдыч – почему пострадала Даринка, если сказочные персонажи не могут причинить вред человеку? И вообще, они же говорили, что Всадник охотится только на сказочных героев… неужели Горыныч собрал достаточно сил для человеческих жертвоприношений? У входа в участок Николай остановился и прислушался, но на сей раз за дверью никто не ругался, да и вообще было тихо. Может, ушли куда-то? В конце концов, уже поздно, даже фольклорные персонажи должны спать, не правда ли? И ему, пожалуй, тоже пора. Утро вечера мудренее, не так ли говорят в сказках? Однако Николаю не спалось. Он листал документы, оставленные Яковом, и пытался вспомнить хоть что-нибудь. Скрипнула дверь, писарь обернулся и увидел Якима. Повинуясь внезапному порыву, он спросил, не случалось ли с ним в детстве ничего странного, на что кучер не смог вспомнить ничего вразумительного. Плюнув на все, Гоголь вернулся к хате доктора, подозревая, что тот не спит, и надеясь, что тот сможет ответить на его вопросы. Бомгарт действительно не спал, а кроме него в нечаянной операционной еще находились и Гуро с Бинхом и Тесаком, причем Александр стоял лицом к окну, всей своей позой выражая неудовольствие и нежелание участвовать в происходящем. – Славно, Николай Васильевич, – столичный следователь широко улыбнулся, – сами пришли. А мы уж собирались за вами. Гоголь сначала опешил и отступил, но, вспомнив, что у него большие вопросы к этим людям (или не совсем людям), нахмурился и требовательно, хоть и несколько заикаясь, произнес: – Да, я т-тоже рад, что всех вас здесь в…встретил. – Еще не всех, – раздался знакомый насмешливый голос, и в комнату вошел, оттеснив с дороги писаря, Басаврюк. Остальные расступились, давая ему место, причем Яков проследил за ним алчным взглядом, а его ноздри слегка трепетали, будто он уловил какой-то приятный запах. Колдун, заметив это, ухмыльнулся и беззлобно, хоть и грубовато, пихнул его в плечо. – А тебе все мало, костлявый? – Да, мало, – заворчал Гуро. – Людям-то золото зачем? Они его едят? Они из него что-то полезное делают? Металл слишком мягкий и бестолковый, и его ценность лишь в том, что его не так в земле много, как того же железа! – А тебе зачем? – поинтересовался Басаврюк. – А мне надо, – уклончиво отозвался Яков, поджав тонкие губы. Затем, снова улыбнувшись, повернулся к Гоголю. – Познакомьтесь, Николай Васильевич, это великий Змей, Змеиный царь – Полоз, хозяин над всем золотом. – Полоз? – тупо переспросил столичный писарь, созерцая закутанного в меха мужчину. – Вы, верно, о нем и не слыхивали. Полоз к нам с Большого камня пришел, от гор Уральских, там обитается под землей со своими дочерями и женами. – Я, между прочим, свататься приехал, – заметил Басаврюк, оглаживая бороду. Словно ожидавшая его слова, в помещение вошла Ганна, которую колдун тут же приобнял за плечи. – Захожу в шинок, а мне говорят – нету Ганны, померла. Она мне по весне согласие давала, я прибыл, чтоб ее к себе забрать, и что я вижу? Ехал к красотке, а приехал к старой сковородке, тьфу! – он смачно сплюнул, и деревянный пол, куда попала слюна, зашипел и почернел. Ведьма прильнула к нему поближе. – Давала, давала. И уеду с тобой, пока не прирезали тут. Лица собравшихся разом помрачнели. Гуро пару раз кашлянул, борясь с комом в горле. – Мы чуть не остались еще и без мачехи. Параска убила Хавронью, а Всадник у нее кровь потом забрал. Вот мы и решили пока не говорить, чтобы никто, не дай Бог, не прознал, что мачеха-ведьма жива. Пусть под защитой Полоза будет. Понимаете, Николай Васильевич, в сказках мачехи бывают разные, одна мачеха колдовать умеет – это Ганна. А вторая мачеха – просто злобная баба, но лишиться любой из них – лишиться сказок… – Так совпало, – добавил Тесак, – что Хавронья – это та самая Крошечка-Хаврошечка, а Параска-Двуглазка стала ее падчерицей. Мать Параски простым человеком была, Царствие ей Небесное, а Черевик – настоящий сказочный купец. Ну недолюбливают сестры-гляделки Хаврошечку, недолюбливают! Что ж тут будешь делать… Александр оглянулся и разъяренно рявкнул: – Дура! Нашла, когда счеты сводить! – он вдруг осекся и отвернулся, да и все как-то притихли, вспомнив, что и Параска отправилась следом за всеми – и больше не вернется. Ганна поежилась и уткнулась лицом в шкуру-воротник на плечах Басаврюка, и тот покрепче прижал ее к себе. Гоголь, проникнувшись моментом, удержался от комментария, что их Хаврошечка не такая уж и Крошечка. С другой стороны, сколько той было в сказке? Насколько Николай помнил, речь шла о девочке… а тут и замуж вышла, и в годах уже… Яков меж тем вздохнул: – Очень заметно, что что Всадник обретает иную, несказочную силу. Он Хавронью оживил как нечисть, не используя живую воду, хотя мог бы – у него же Лиза в плену… Гоголь, окончательно запутавшись, решительно выступил на середину комнаты. – Я бы хотел узнать, в конце концов, что здесь происходит! Вы сначала говорите мне одно, а потом – другое! Вы мне сказали, что Басаврюк – это Горыныч. – Очень мило, – усмехнулся колдун. – Больно надо мне под мостом сидеть! – Я был против, – буркнул Александр, ни к кому конкретно не обращаясь. Яков вздохнул снова. Писарю показалось, что он осунулся и постарел – то ли устал, то ли его образ проглядывал, говорят же, что Кощей – сухой и костлявый старик. – Хорошо, Николай Васильевич, давайте по порядку. Мы правда считаем, что вы – Иван… – Они считают, – опять встрял сельский пристав, на что Гуро, осерчав, ткнул его набалдашником трости в спину. Бинх развернулся и зарычал, сверкнув звериными глазами. – Серый, или вали отсюда, или молчи и не мешай! – потребовал следователь, на что Александр, спрятав клыки, снова уставился в окно, демонстрируя свою полную безучастность к делу. Яков опять тяжело оперся на свою трость. – Это я вам уже объяснил. Дело в том… дело в том, что Иванов много, и мы точно не знаем, вы у нас Иван-дурак или Иван-царевич, что очень важно – от этого зависит, как вы будете побеждать Горыныча. Поэтому, сказать по правде, мы устраивали вам испытания, чтобы посмотреть, как вы себя поведете. Кроме того, если вы пройдете три испытания, то старое защитное заклинание развеется, к вам вернется память о былых днях, и нам больше не придется все вам объяснять. Собственно, это и будет для вас обрядом инициации, просто более сложным, чем обычно. – Первое испытание провели Оксана и Ганна, – пояснил Тесак, как обычно, вертевший в руках шляпу, – и вы его, в принципе, прошли… – Вы вообще могли посоветоваться, прежде чем выдумывать свои истории? – снова не выдержал Александр. – Ну это ж надо было ляпнуть – прежние жертвы Всадника! – А что, не было жертв? – вконец сбился с мысли Гоголь. – Не было! – рыкнул Бинх. – А то б мы уже вымерли давно все! Горыныч нынешним летом только начал воду баламутить. Оксана мавок-русалок из соседних рек и озер притащила, пока те в спячку не впали, и они устроили с Ганной небольшой спектакль. – Но мавки оторвали Ганне руку! – Оксана меня не любит, – надменно поджала губы ведьма. Рассмотреть, сколько у нее рук сейчас, у Гоголя не получалось – она тесно прижалась к своему жениху плечом. – И есть, за что, – встрял Тесак и поспешил перевести тему. – А второе испытание мы попросили провести Полоза, раз уж он все равно приехал за невестой. – Значит, вы – не Горыныч? – осторожно уточнил Николай у Басаврюка. Тот захохотал, демонстрируя крупные зубы, и до слуха писаря вновь донеслось журчание воды. – Еще чего! Я – хозяин золота и немного – подземного царства, а он всего лишь сторожит мост в Навий мир, развлекаясь тем, что девок крадет. – А ты будто не крадешь, – фыркнул Александр. – А мне красть незачем, ко мне сами идут. Ну, или нос суют, куда на просят… насколько ты любопытна, а, девица? – ухмыляясь, он обратился к Ганне. Та ответила озорной улыбкой. Бинх поморщился. – Пир во время чумы, свадьба во время похорон! Чего удумали. Сначала Параска с Грицко, теперь вы… – Ты не передергивай, Серый, – успокаивающе возразил колдун, – мне до зимы свадьбу сыграть надобно, покуда я в спячку не впал. Пока до дому доберемся… – Смотри, не сожр-риу нашу ведьмур-р, – протянул Тесак, у которого под усами сверкнули клыки. – Самим ма-ауло! – Постойте, но вы же говорили, что сказочные персонажи не могут причинить вред людям! – Николай повернулся к молчавшему Бомгарту. – И что не вмешиваются в дела людей! – Вы не путайте, – Гуро кивнул на Басаврюка, – это мы сказочные. А Полоз – он существо легендарное, я бы даже сказал, миф. Ему положено взаимодействовать с людьми и учить их уму-разуму. – Ага, – кивнул колдун и поднял одну руку, развернув открытой ладонью вверх. На ней возникла россыпь золотого песка, который моментально переполнил горсть и тонкой струйкой потек меж пальцев. Яков судорожно вздохнул и хищно на него уставился, но песок вмиг исчез. – Не про твою честь, Кош, подавишься. В моих краях люди золото добывают, а я их порой на гниль проверяю. Больно жадные бывают, я таких не люблю. А Петро ваш, хоть и соблазнился богатством, а и то, может, толк из него выйдет. С собой паренька заберу, год потрудится, что найдет – то его. А будет жадничать да козни другим строить, так и сгинет. А через годок человеком к девке своей вернется, тогда и прощения испросить можно будет, а там и свататься. Коли простит его Богдана за сестру, так и честным пирком… Гоголь заметил, как все присутствующие переглядываются и кивают, кто-то даже проговорил «это дело». Хотя ему казалось, что после такого простить невозможно. Хотя кто сердце влюбленное разберет… и тут его осенило. – Так Петро жив?! Но как? Я же сам видел, как он умер. Я же… я же его… – Паршиво стреляешь, – хмыкнул Басаврюк, показав зубы, и один из них сверкнул золотом. – А у парня шок был. Да и я не зря с тем миром связан, недаром в подземном царстве хозяйничаю. Не дал ему уйти, он теперь мне служить будет, вину искуплять. – Вы меня все обманули! – рассердился Николай. Все присутствующие недоуменно переглянулись, кроме Бинха, который снова заинтересовался окном. Бомгарт огорченно вздохнул: – Нет, ну что вы такое говорите! Разве б я посмел лгать о человеческой жизни? Это же чудо, настоящее чудо! Вода подействовала на человека, да еще и столь малое количество! – он заметно воодушевился. – Я немедленно полечу на Буян, наберу еще! – Лети уже, лети, – Гуро кивнул, и Николай ошарашенно пронаблюдал, как степенный доктор вдруг покрылся черными перьями и вылетел в окно. Александр фыркнул: – Может, пить бросить, если делом займется… Гоголь очнулся от удивления, и ярость новой волной всколыхнулась у него в груди: – И все же, вы все лгали! – Так для дела, Николай Васильевич! – запротестовал Гуро. – Если бы не беда наша, все бы иначе прошло! – Значит, так, – Гоголь хмуро обвел взглядом всех присутствующих, – я в ваши игры больше не играю. Тут Даринка и Петро чуть не погибли с вашими кознями! Не причиняют вреда людям, как же. Чтоб я хоть единому слову вашему поверил! – Но, Николай Васильевич… Однако писарь уже не слушал. Чувствуя, как внутри все пылает от гнева, он выскочил за дверь, и ноги понесли его куда-то прочь. В ушах далекими отголосками звенели обрывочные фразы, которые он никогда не слышал: непривычно вкрадчивые интонации Якова, зовущего девицу замуж; Бинх, предупреждающий кого-то, что не следует засыпать; яростное шипение Тесака, учуявшего русский дух; отрывистое карканье Бомгарта, зовущего шурина погостить…