В гостях у сказки

Гоголь рывком сел на постели и потряс головой. Солнце за окном уже клонилось к закату. – Яким, никто не заходил? – Баюн заходил, я ему сказал, что вы спите, он усами пошевелил и ушел. – Усами? – опешил Николай, пытаясь представить, как Тесак шевелит усами, но потом до него дошло. – А, он котом был? – Ну да. Ишь, чего удумали, всю ночь вас по лесам таскали, выспаться теперь не дают… – Точно, мне же нужно к Лизе! – всполошился Гоголь и засобирался, принялся метаться по комнате в поисках рубашки. – Сообщить про комендантский час, когда Всадник снова нападет… – Полно вам, барин, ей уже и без вас сообщили! – всплеснул Яким руками. Николай замер со штанами в руках и детской обидой на лице. – Кто? Когда успели? – Барин, так вы, почитай, почти до самого вечера проспали. Все село с самого утра судачит о том, какие зверские меры ввел сельский пристав, да как же можно, да как же так. А вы все спите. – А что ж ты меня не разбудил, если так поздно уже?! – Николай принялся одеваться с удвоенной скоростью. Яким опять заворчал. – Сами ночей не спите, по лесам шляетесь, как вас будить-то? Я около полудня пытался, а вы огрызнулись и пообещали язык мне оторвать и ремней из спины нарезать. – Я? – Гоголь недоверчиво на него посмотрел. – Не помню. Ну, ты извини, если что не так… – Да чего уж, – Яким мигом смягчился. – Барин, вы обедать будете? Я могу распорядиться… – Да я сам спущусь, – отмахнулся Гоголь, хмуро вглядываясь в зеркало. Глаза сонные, опухшие… пора заканчивать с ночными прогулками. – Лучше воды принеси, умоюсь хоть. Яким моментально испарился, а Николай принялся рассматривать рисунки. И зачем они ему, если с мотивом и преступником и так все ясно? Ну да ладно, пусть повисят пока… Гоголь почесал в затылке и прошелся по комнате. У окна он остановился, заметив снаружи Бинха, и собирался окликнуть его, попросить подождать и быстро выбежать, чтобы разузнать последние новости, но тут обратил внимание на какую-то странность. Обычно сердитый и вечно чем-то недовольный, сейчас Александр выглядел иначе – на лице его светилась теплая и ласковая улыбка. Он мягко с кем-то говорил, наклонившись, и Гоголь сообразил, что говорит он с ребенком. Подойдя к окну, Николай обнаружил, что это Василинка, дочь кузнеца Вакулы. Со стороны девочка казалась очень погруженной в себя, часто Гоголь видел, как сидела она и тихо шепталась с куклой, а не с детьми играла. Сейчас она стояла, прижимая к себе котомку, явно очень тяжелую для ее юного возраста. Бинх, что-то снова сказав, забрал у девочки котомку и, накинув на плечо, пошел прочь. Василинка засеменила рядом. – Барин, я воду принес. Николай вздрогнул от неожиданности и заторопился умываться. Под столом что-то сверкнуло, и Гоголь, наклонившись, достал столовые приборы, которые выглядывали из платка. Точно, Яга же велела отдать серебро трем близким людям… это кому же? Ну, в одном сомневаться не приходится… – Яким! – Чегой, барин? Николай неловко протянул ему ложку. – Яга сказала, отдать… ты меня, все-таки, сызмальства знаешь. Мне кажется, так будет правильно. – Барин… – глаза Якима подозрительно заблестели, он с поклоном принял ложку дрожащими руками и принялся кутать ее в платок. – Не дай Бог что случится, я в один миг к вам! – Ну будет тебе, будет, – попытался его успокоить Гоголь, видя, что кучер вот-вот разрыдается. – Я, это… пойду, у меня дела. Есть, несмотря на пережитые волнения, не хотелось, но Николай все-таки спустился в шинок. Там он наткнулся на Басаврюка, который о чем-то беседовал с Христиной. Подойдя поближе, Николай услышал перечень припасов и понял, что колдун собирается в дорогу. – Вы уже уезжаете? – спросил он. Тот обернулся и, узнав Гоголя, ухмыльнулся. – Ну да. Загостился я у вас. – И вы нам не поможете? – Так я уже помог, – Басаврюк удивленно посмотрел на Николая. – Испытание провел, как просили. А дальше – сами. У каждого свой путь. – Вы думаете, что вас это не касается? – хмуро уточнил Гоголь. Колдун задумчиво посмотрел на него, погладил усы. Кивком головы отослал Христину и медленно заговорил: – Это касается всех нас, но каждый делает то, что может. Ты же не просишь сапожника вылечить человека, а лекаря – управлять государством? Чем я вам еще помогу, ты мне скажи? Гоголь поджал губы, не зная, что ответить, но все же попытался: – Если бы мы все вместе… – Все вместе с тобой пусть местные, а я не помощник. Я Полоз. Ты в чужую страну со своими законами не лезешь? Вот и я не лезу. Мы по разным правилам живем, чем мог – подсобил. А теперь мне домой пора, я и так припозднился, до Покрова дотянул – всем моим подданным уже в спячку пора, меня с невестой дожидаются. – В спячку? – Гоголь с недоумением моргнул. Колдун хохотнул. – Змеи осенью в норы уползают, али не замечал? Там и сидим до весны, зимуем. Спим. Мне надо в горы успеть до холодов… – Басаврюк зевнул и поплотнее закутался в меха. – Еще немного, и пользы от меня уж точно не будет. Так что хватит искать, на кого дело спихнуть, тебе супостата побеждать. А Серый с Кощеем тебе помогут, они на выдумки горазды. Да и ты нос не вешай, справишься. Мечом али хитростью, а все одно победишь, это же сказка, – колдун подмигнул. Николай кисло глянул на него. – Не сказка, а самая что ни на есть жизнь. Девушки погибают. А вам смешно. – Послушай, – Басаврюк сложил руки на груди и пристально посмотрел на Гоголя, – тебе от меня чего надобно? Ты сам не знаешь, что делать, тыкаешься везде, точно слепой котенок. Вот решишь чего – тогда обращайся. – Придумать надо… – Вот и думай, а не с упреками ко всем лезь, – колдуну этот разговор порядком надоел. – А мне уезжать скоро, да и Ганну надо подальше увезти от вашего душегуба. – А всех девок так увезти нельзя? – Куда? – Басаврюк даже опешил. – Мне столько жен без надобности. – Ну, может, спрятать у вас… – с надеждой предложил Гоголь. – Под землей… Басаврюк решительно головой помотал. – Чтобы они там вечно куковали, света белого не видя? Тем более, такую толпу очень легко обнаружить и по дороге напасть, чай, Всадник-то налегке поедет, вмиг нагонит. Так что думай еще. Николай честно задумался, но вскоре сдался: – Нет, ничего пока в голову не приходит. Вы правы, мне очень хочется на кого-то ответственность переложить. Потому что ну не могу я так! От меня чего-то ждут, а чего ждут – не говорят. Постоянно что-то скрывают! А потом смотрят так, словно все очевидно было. – А, это, – Басаврюк ухмыльнулся и рукой махнул. – Это у них привычка, сказочная. Любят наказ дать, а почему его нарушать нельзя – не сказывают. Будь добр, выполняй, не зная, зачем. Помнишь, что Волк Ивану-царевичу сказывал? Коня златогривого бери, а уздечку не тронь. Почему не тронь, зачем? Просто не тронь. А когда Иван кожу лягушачью спалил? Ну разве кто ему сказал, что нельзя? А между тем, не так уж и глупо поступил, это тоже способ снять проклятие. Другое дело, что жену не спросил, вот и поплатился. Хочешь что узнать – это к Яге, она все ведает да все сказывает. Коли не съест. А большинство ваших просто не умеет ясно выражаться. Нельзя, и все тут. Не положено. В миску не положено, ешь, что дают! – он хохотнул своей шутке, а Николай только вздохнул. – Яков Петрович – великий следователь, он столько преступлений раскрыл! А вы говорите, не умеет. – Это в столице он следователь. А в сказке он в первую очередь – Кощей, который привык хранить тайны и ничего никому не разъяснять. – Так что же он, поглупел в сказке? – возмутился Гоголь. Басаврюк снисходительно покачал головой и вдруг пару раз стукнул собеседника указательным пальцем по лбу. – Это не он поглупел, а тебе поумнеть надобно. Загадки учись разгадывать. Хотя, коли ты Царевич, это, может, и не потребуется… а если Дурак – сам загадывать мастер. Николай потер лоб, а Басаврюк снова в задумчивости огладил бороду. – А знаешь, что? Пойду-ка я, гляну на девицу вашу. Авось, что путное скажу. – Что? – в голосе Гоголя послышалась надежда, но колдун лишь руками развел. – Может, и ничего. А может, чего и примечу. Обещать не берусь, конечно. Ну, где девица? Николай спохватился, что не знает ни где живут родители покойной, ни где сейчас тело. Вроде у отца Варфоломея оставили, поэтому он повел Басаврюка к церкви. Колдун, правда, остановился на пороге, морщась и не особо желая идти дальше. Священник сперва дружелюбно встретил Гоголя, но, заметив, кого он с собой привел, тут же весь подобрался, пылая праведным гневном: – А ты, нехристь, зачем в божью обитель войти пытаешься?! – Я не пытаюсь, – Басаврюк равнодушно передернул плечами, делая вид, что просто так на у дверей стоит. – Было б надо, то и вошел бы, на тебя б не посмотрел – ты мне, Поп, не указ. – А кто тебе указ? Вон поди! – священник нахмурился и поднял правую руку, собираясь осенить наглеца крестным знамением. Колдун лишь скептически посмотрел на него. – А чего ты хотел, Полоз? – мимо церкви как раз проходил Тесак, который тащил куда-то ведро. Оттуда нет-нет, да и выглядывала рыбина. Глаза выпучит, рот раззявит – и обратно в воду. – Глянуть на девицу. Чем черт не шутит. – Это правильно, – воодушевился Тесак и закивал, – ты ж Горынычу родственник, вы оба Змеи, может, что заметишь полезное… – отец Варфоломей настойчиво кашлянул, и сельский писарь засуетился. – Только пойдемте отсюда, чтобы не смущать батюшку… *** Тесак привел их сначала в участок, где нашли Гуро, сосредоточенно листающего какие-то ветхие потрепанные книги. Узнав о предложении Басаврюка, он тоже заинтересовался и, захлопнув фолиант, вызвался идти с ними. Хотя он и якобы помер, он особо не скрывался – похоже, все разыгранное ранее представление предназначалось исключительно для Гоголя. Хотя при случае Яков продолжал беззастенчиво пользоваться своим положением и избегать того, что ему делать не хотелось. Сейчас ему прогуляться очень даже хотелось. Пока Гуро вел их к дому родителей погибшей девушки, Тесак убежал на поиски Бинха, который вскоре присоединился к ним. Гоголю было невыносимо стыдно смотреть в глаза безутешным родителям – он до сих пор винил себя в смерти девушки. Да и Гуро с Бинхом хороши, совсем запутали его с этими испытаниями, сбили с толку! Да что уж искать виноватых… Переговорив с родителями, Александр отвел всех в комнату, где на столе стоял гроб. Он был много меньше обычного, но даже в нем тело мышки казалось удивительно крошечным. Все обступили стол, Басаврюк наклонился к жертве Всадника, внимательно рассматривая. – Свет уберите. Тесак бросился закрывать ставни и гасить лампу. В избе совсем темно не стало – в щели все еще проникал тусклый дневной свет осеннего солнца, а когда Николай оглянулся, то, к своему ужасу, обнаружил, что глаза Бинха и Тесака неярко горят в полумраке. Потянуло свежестью, словно они оказались на берегу ручья – как ночью, когда цвел кровоцвет. Или в одном из видений Гоголя – опять же, в котором ему явился огненный цветок. Очертания предметов стали зыбкими, в углах сгустились дрожащие тени, раздалось едва слышимое журчание, а когда Николай перевел взгляд на Басаврюка, то и вовсе остолбенел: на его месте, балансируя на хвосте, возвышалась огромная змея. Качнув царственно головой, она скользнула к столу и склонилась над бездыханным тельцем. Тонкий юркий язык высунулся и ощупал воздух у ушей мышки, спрятался обратно, вновь появился и невесомо коснулся шерсти. – Что он делает? – едва слышно выдохнул Гоголь. Тесак, чьи глаза светились рядом, чутко уловил этот вопрос, повернулся к нему и шепнул на ухо: – Не переживайте, он ее не съест. Обнюхивает просто, изучает. Николай поежился – от разлившейся вокруг прохлады по коже побежали мурашки, а волосы на затылке зашевелились. Змей подался назад, его чешуя будто начала таять, потекла, и вскоре у стола стоял уже колдун, задумчиво оглаживающий бороду. Журчание смолкло, и приятная прохлада уступила место тяжелому застоявшемуся воздуху. – Говорите, Горыныч – это ваш Всадник? – Ну да, – настороженно проговорил Бинх, казавшийся в темноте еще более косматым. – А тебе что-то кажется подозрительным? – Да, – кивнул Басаврюк, – что-то тут не чисто. Не Змей это. Напутали вы что-то со своим Всадником. – Не может быть, – Александр нахмурился, подошел к столу и сам обнюхал мышь. Потом отступил на пару шагов и, подпрыгнув, ударился о пол, превратившись в волка – крупного, косматого, зубастого. Гоголь вздрогнул, а серый зверь принялся водить носом над крошечным телом. – Как ты это выяснил? – рыкнул он, высунув язык. – Да, запаха Змея нет, но Всадник, чтоб его, не пахнет ничем, кроме крови и древних ритуалов. – Понимаю. Да только не Горыныч это, зуб даю, – колдун усмехнулся, демонстрируя их на выбор. Гуро немедленно заинтересовался. – Золотой? – Ядовитый. Серый, ты уж мне поверь, я бы почувствовал, коли ее Горыныч убил, ведь верное дело Баюн сказывает – родственники мы, Змеи, пусть он и о трех головах. Я бы и Чудо-Юдо почуял, и Тугарина Змея, и Огненного Змея, даром, что он нечисть, а не из сказки или былины. – Слава Богу, что не они это, только былинных чудищ нам здесь не хватало, – поморщился Яков. Бинх вновь обернулся человеком и, запустив пятерню в лохматые волосы, почесал в затылке. – Тогда я вообще ничего не понимаю, – растерянно признался он. Басаврюк лишь развел руками. – А откуда вы вообще знаете, что это он? – Когда мы нашли первую жертву, мы еще ничего не поняли, – принялся объяснять Александр. – Думали, что просто погибла, начали расследование. Когда мы нашли Лягушку, картина начала проясняться, и мы, разумеется, отправились к Яге посоветоваться. У моста встретили Горыныча, ему о том же сказали. – Тут он нам все и поведал, – взволнованно встрял Тесак. – Вот прям все-все и выложил, признался, обернулся Всадником, и АлексанХристофорыч в него всю обойму разрядил со злости. «Ага, значит, они все-таки пытались справиться сами!» – пораженно подумал Гоголь, но вслух говорить не стал. – Пули его не брали, когти и клыки – тоже, – мрачно продолжал Бинх. – Он сбежал от нас в свои подземелья, а мы поспешили к Яге, от нее Кощея через блюдечко с яблочком наливным нашли, связались. Пока суд да дело, своими силами разобраться пытались. Вот сестры-богатырши и отправились за ним, чай, от них так прятаться не стал, как от нас или Кузнеца… вот и вышло то, что вышло. – Странно это все, – покачал головой Басаврюк. – А девки, значит, одна в особняке, а вторая в селе? – И сам Горыныч в особняке, туда один из ходов теперь ведет, – пояснил Тесак, – сад с золотыми яблоками ведь часть Навьего царства, вот Змей и добавил в свой лабиринт и выход в подвал. А что с богатыршами случилось, ты уже в курсе. – Странно, – повторил колдун, – не нравится мне это все. – Мне тоже, – согласился Яков и повернулся к Бинху. – Знаешь, Серый, дай-ка я тоже допрошу Марью-царевну. – Думаешь, она что-то от меня скрыла? – нахмурился Александр и подозрительно добавил. – Или что я плохо выполнил свою работу? – Серый, ты прекрасно знаешь, какого я высокого мнения о твоих умственных способностях, но иногда ты способен пропустить что-то, что находится у тебя под носом, – Яков примирительно поднял руки. – Только не надо перекусывать мне руку, сам знаешь, что у тебя бывает. – Если ты про Колобка, то ты бы тоже его есть не стал, видел бы ты, сколько на него мусора налипло, я просто побрезговал… – заворчал Бинх, чуть морща нос. – Это Лисица все готова в рот тянуть… – Собственно, я про Лису. Она постоянно обводила тебя вокруг пальца. – Она всех обводила вокруг пальца! – Я к тому, что давай послушаем Марью еще раз с учетом открывшихся обстоятельств, – успокоил его Кощей и постучал пальцем по подбородку, размышляя. – Кроме того, я допускаю, что при виде меня она скажет что-то еще. Со злости. Сам знаешь, как бывает. Да и учитывая, как ты к ней… – О-очень хор-рошо знаю, – глухо прорычал Бинх, но с аргументами Якова согласился. Басаврюк распрощался с ними и ушел по своим делам, а остальные вернулись на постоялый двор. Пока Николай размышлял, что им здесь нужно, Гуро подошел к Христине и кашлянул в кулак. – Марьюшка, здравствуй. Гоголь не заметил, как она обернулась. Не успел понять он, и как Яков успел пригнуться. Но он совершенно точно не мог не увидеть выбитый из балки кусок и скол, оставленный деревянной ложкой, обломок которой Христина продолжала сжимать в руках. – Зачем пожаловал? – Марьюшка, ну что ж ты меня так неласково встречаешь… – начал было Гуро, и руку замахнувшейся старухи уже пришлось перехватывать Тесаку. Причем, судя по напряженно вздувшимся венам на его виске, это было непросто – он буквально повис на локте. – Кош, ты совсем дурак? – угрожающе зарычал Бинх, оттаскивая Якова на пару шагов назад. – Ты зачем ее провоцируешь? – Да, Кош, ты зачем меня провоцируешь? – прошипела Христина, недобро щурясь. – Коли у меня прежняя б сила была, то и балку пополам перерубила, и Баюн меня не остановил. А сейчас что? – Что? – повторил Гуро. – В смысле, расскажи, Марья Моревна, прекрасная короле… Христина рванулась вперед, намереваясь выцарапать ему глаза, и Бинх торопливо поймал ее за вторую руку. – Прекрасная? – старуха сорвалась на визг и зашлась в сухом кашле. – Прекрасная! Издеваешься, колдун проклятый? Вот что со мной сестрица родная сотворила, смотри! Где теперь моя красота? – Марьюшка, ну что ты, красота – это же не глав… – Гуро, осекшись, попятился, так свирепо на него глянула Христина. – Не главное?! Не главное! Это тебе не главное, скелет ходячий! А мне… а мне… да отстаньте вы уже, пустите! – она тряхнула руками, вырываясь. – Замуж больше не выйду, и точка. Кто меня такую возьмет? Да разве что из жалости, на что я несогласная! – Марья, ну зачем ты так, – попытался было встрять Бинх, но Христина демонстративно от него отвернулась и хмуро уставилась в сторону. На лице Александра промелькнуло что-то странное, печальное. – Вот мы Всадника победим, яблоки золотые молодильные добудем… – Молчи, Серый, – старуха сплюнула и снова посмотрела на Гуро, – не нужно меня жалеть. Чего тебе надо, Кош? Злорадствовать пришел? – Да что ж меня все всегда только в плохом подозревают? – обратился к небесам, а точнее, к потолку Яков, после чего тростью развернул к себе скамью и уселся, показывая, что он здесь надолго. – Только не нужно говорить, что оттого, будто тому много свидетельств. Марья, расскажи, что произошло, когда вы с Царь-девицей на Казимира Горыныча пошли? Христина, она же Марья, задумалась, вспоминая. На Гоголя она даже не обратила внимание. – Сначала мы с Лизой к Яге пошли… – Получается, Горыныч узнал, куда вы собираетесь? – Нет, – старуха покачала головой, – мы на Сивке Огненную реку перескочили. А потом вернулись и на бой вызвали. – А, так вас было трое? – Ну да. Не перебивай! – осерчала Христина. – Горыныч, знамо дело, Змеем приполз. На берегу Смородины мы сойтись опасались, поэтому выманили его из оврага, наверху и стали биться: Лиза верхом, а я пешая. Бились, бились, долго ли, коротко ли… – Коротко ли, – попросил Гуро. Старуха недовольно сверкнула на него глазами. – В общем, побороли мы Горыныча и сковали его цепями, а Сивку к Яге да потом в село отправили, чтобы весть разнес о нашей победе. А дальше… – она запнулась и замолчала. В пол уставилась. – Ну? – поторопил ее Яков. – А дальше? Вы с Лизой подрались – неважно, почему. – Потому что Горыныч – бабник! – взвилась Христина, но взяла себя в руки и продолжила. – В бой я с сестрой вступила из-за него, подлеца. Бились, бились… – она искоса глянула на Гуро. – Бились, бились… никто верх одержать не мог, да только потом Лизка схитрила и мне в глаза брызнула! – Чем? – Яков распахнул глаза. – Водой из Смородины?! – Типун тебе на язык, Кош, я бы ослепла сразу! Глаза бы мне сожгло! – Христина в ужасе прижала руку к высохшей груди. – А то и того хуже! Нет, она мне своей целючей водой брызнула. Она-то, конечно, целючая, да только все равно вода! Вот я и отвлеклась, чтобы глаза протереть, не видно ж ничего, Лизка-то меня и оттолкнула так, что я упала … – В Смородину?! – Да что тебе так меня угробить хочется?! – старуха потянулась к горлу Якова, и тот поспешно отодвинулся. – Кабы я в Смородину упала, разве б я тут стояла? – Справедливо. На землю, стало быть, упала? Или в овраг? – Ну да, на дно оврага скатилась – к счастью, не в Огненную реку. Я глаза тру, моргаю, а Лиза на меня кричит, бранится, что дура я, если словам Горыныча поверила, что он хорош только языком чесать, что надо скорее проклятье развеять… – Христина замолчала и угрюмо присела на край скамьи. Гуро нетерпеливо заерзал, намереваясь поторопить рассказчицу, но она продолжила сама. – Когда я поднялась на ноги, когда обратно забралась, Лизка-то меня и… – ее морщинистое лицо сморщилось еще больше – …прокляла. Состарила. А с молодостью и сила моя ушла почти полностью. – А за что прокляла? – полюбопытствовал Яков. – Чтоб я ей Горыныча казнить не мешала! – А Лиза его казнила? – Нет, он от цепей освободился, меня опять в овраг сбросил, Лизу схватил и унесся в особняк! Так там теперь и сидит, злодей. Огненного Змея не лучше… – Христина сплюнула от раздражения. Бинх вопросительно посмотрел на Гуро. Тот сидел, сложив ладони на набалдашнике трости и погрузившись в раздумья. Гоголь, который слушал историю Марьи Моревны очень внимательно, сейчас сосредоточился на Якове, который ему показался еще более старым и худым. Под глазами легли тени, а в глубине глаз сияло что-то холодное, ледяное, острое. – Марья, – медленно начал он, – ты, когда со скованным Горынычем говорила, цепи его, часом, не разрубила? – Я, конечно, поступила не очень разумно, – вынуждена была признать Христина, насупившись, – но я же не совсем дура! Цепей я ему не рубила. – Я так и думал, – Гуро равнодушно проигнорировал ее обиду. – Вот только, ненаглядная моя, кому, как не мне, знать, что цепи эти сил мигом лишают. И коли ты в цепи попал – то самому, без чужой помощи, не выбраться. И если ты цепи не рубила, то их, получается, рубила Лиза? – Не может быть! – Бинх мотнул головой, решительно отвергая эту мысль. – К чему ей это, если она казнить Горыныча собиралась? – А вот тут мы подходим к самому интересному. Как Змеев казнят? – Знамо дело, – подал голос Тесак, видно, решив, что молчал слишком долго, – головы им рубят! – Вот именно, – Яков кивнул и стукнул тростью по земле. – Дело, в общем-то, разумное и правильное: если ты бьешься со Змеем, то в конце ты отрубишь ему голову или головы. И притом цепи лучше не снимать. Конечно, лучше было бы Змея на суд доставить, но ведь так сказки не пишутся. Верно, Баюн? – Чудищ не судят, – согласился Тесак, – к ним богатырей посылают, можно сказать, со смертным приговором. – А теперь, Марьюшка, у меня последний вопрос: пока ты на дне оврага была, Лиза Горынычу уже голову отрубила али нет? – Да когда бы она успе… – Христина оборвала себя на полуслове. Гуро на сей раз ее поторапливать не стал, только сидел и вычерчивал что-то тростью по земле. – Не знаю я, Кош. Когда я встала и посмотрела наверх, то Лиза как раз мечом потрясала. Хотя, может, и замахивалась. А дальше не ведаю, я наверх полезла, не смотрела, что сестра делает. Помню только, что Горыныч завыл, а потом прочь унесся. Когда я снова на ноги поднялась и отряхнулась, Сивка как раз воротился. – Долго он что-то бродил, – покачал головой Яков. – Все самое важное пропустил. – Это мы виноваты, – покаялся Тесак, – отпускать его не хотели, все выспрашивали, как сестры со Змеем сражались, вот он и вынужден был раз за разом повторять. Отвязался от нас, только когда АлексанХристофорыч пришел, на всех рявкнул и язвительно поинтересовался, что как же, богатыршам пленника на себе тащить? Сивка спохватился и поскакал обратно. – То есть, ты думаешь, что Лиза все же голову Горынычу снесла? – засомневался Бинх. – Марья цепи не рубила, Лиза не рубила, сам он освободиться не мог, – Гуро продолжил рассуждать, не отвечая на вопрос. – Что же тогда получается? Что Змей наш остался в цепях. – Тогда кто унес Лизу? – напомнил Бинх, начиная закипать: уши у него заострились и покрылись шерстью, волосы растрепались, клыки удлинились. – Терпение, душа моя, терпение, – Яков усмехнулся и указал на него тростью. – А скажи-ка мне лучше, когда вы душегуба стали звать Всадником? Сразу ли он появлялся на лошади? – Ну… – Александр перестал перекидываться и пригладил шерсть. Сдвинул треуголку на затылок и задумался. – Знаешь, нет. Наверное, после третьего убийства. Но мы решили, что это последствия древней магии: после первой жертвы видели фигуру в черном, после второй у нее отрасли рога за спиной, а после третьей – конь. – Тоже отрос? Древняя магия, действительно. Жаль, с нами нет Чернокнижника или хотя бы Ученика колдуна… – Брось, ты сам колдун и чернокнижник, – заметила Христина. Гуро кивнул, принимая это как комплимент. – И потому кое-что в этом деле разумею. Древние ритуалы – штука сложная, запутанная, сильно упрощенная сказками. Сивка ведь сейчас в особняке с Лизой? – Ну да, – Тесак настороженно глянул на него, – Оленка говорит, что он над Николай Василичем подшутил, лошади велел гнать. Ревнует. – Состыкуем все эти факты. Казимир Горыныч не мог освободиться от цепей. Змею конь ни к чему, на коне разъезжают богатыри. Сивка отправился за Лизой и не покидает ее. Змей не возражает против присутствия богатырского коня под боком, – на каждую фразу Яков негромко стучал тростью о землю, перечисляя, что им известно. – И последнее – ритуалы могут работать не совсем так, как мы привыкли. Трость последний раз ударила о землю и совершила круг своим наконечником. Все машинально проследили за ним и обнаружили схематично нацарапанный рисунок: круг на четырех палочках, из которого торчали еще три черточки, каждая заканчивалась кружком. Рядом в еще одной системе палочек и кружочка угадывался человек. – Как известно, богатыри чудовищам рубят головы. Также известно, что отрубание головы может снять проклятье. Поэтому, когда наша богатырша Царь-девица осталась один на один с плененным Змеем, да еще и полагая, что всю эту дичь он творит под проклятьем, у нее не было и тени сомнений, что необходимо сделать. И если предположить, что она свое намерение претворила в жизнь… – Гуро в руке человечка одной длинной чертой и второй поперечной, покороче, изобразил меч, носком сапога стер один кружочек у первого рисунка и повторил его у ног человечка… – то что у нас получается? Остальные во все глаза смотрели на землю. Николай ничего не понимал, а вот Бинх заметно побледнел. Тесак перекрестился. – Не может быть… – Но очень на то похоже, – мрачно закончил Яков и последним росчерком провел дугу из «шеи» Горыныча к человечку, который являлся, вне всяких сомнений, Лизой. – Казимир не был проклят. Он пробудил древние силы. А древние силы, проснувшись, ой как не хотят обратно. Поэтому они просто выбрали себе новую цель, ринувшись к победителю. Так у нас появился новый Всадник, а мы и не заметили. Повисло тягостное молчание. У Гоголя звенело в ушах. Хотелось закричать, что это не может быть правдой, что Лиза не могла… но комок в горле мешал выдавить хоть слово. Поэтому первым заговорил Александр: – Кош, твои слова звучат логично и имеют смысл… но, клянусь камнем на распутье, это невозможно! Этого не должно быть! Лиза – она ведь не из богов… – И оттого у нас большие проблемы, – сухо подтвердил Гуро. – А главное, у Лизы – тоже. – Я… я не понимаю, – хрипло произнес Николай, не узнавая свой голос. Сказочные герои посмотрели на него с удивлением, словно совсем забыли о нем. Первым спохватился Яков. – Николай Васильевич, Казимир наш Горыныч, как мы говорили, хотел вернуть себе былую славу и прежнее могущество. Он, конечно, не божество, но существо весьма древнее и в чем-то даже богам фору даст. Жертвоприношения невинных дев в дни языческих праздников, магия крови и концентрация веры должны были подпитывать его до того, как он сможет переключиться на людей и создать свой культ. Но Горыныч помнит, кем был, помнит свою природу, буйство стихий… – Как мы и говорили, прежде чем стать сказочными персонажами, некоторые из нас были… божествами, – пояснил Бинх с некоторым трудом. – Божествам тоже нужна вера, но с приходом христианства, как вы понимаете, мы потеряли силу. Мы ушли, но, как оказалось, люди не были готовы с нами расстаться. Нас все равно запомнили, просто мы немного… изменились. – Мы? Вы же… – Гоголь неуверенно окинул взглядом седые взъерошенные волосы, – Волк? – Серый Волк, – сельский пристав хмыкнул. – Когда-то мне поклонялись целыми кланами, считая родоначальником, своим предком, ставили тотемы, мечтали быть похожими на меня – охотники хотели обладать силой и проворством волка, молились мне, а я оберегал их на охоте и охранял дома от соседних племен. Я плохо помню те времена, как, впрочем, и Кош. Божество нижнего мира, повелитель холодов и мрака… – Только не называй имя, – Гуро болезненно поморщился, вздохнул и, повернувшись к Николаю, продолжил. – Это мы. А есть сказочные герои, которые не имеют столь древних корней или вовсе были придуманы людьми позднее. Есть боги, а есть богатыри. И есть богатырши, которые появились позднее. Силы, которую может вернуть Лиза, попросту не существует. Она просто создает свой новый культ. И новая богиня, поднявшаяся на крови невинных, вряд ли будет нести людям свет и добро. Какими бы благородными целями ни пыталась оправдать себя Лиза, она сейчас одержима. И нам надо ее спасать. Вам, Николай Васильевич. Гоголь поежился, его сердце пропустило удар. Все это звучало слишком невероятно, слишком пугающе. Христина прижала сухие пальцы к вискам. – Не верю. Не верю, не верю, не верю! – Марья, успокойся, – попросил Яков, и та, подняв голову, сердито на него зыркнула. Едкие замечания, готовые сорваться с ее языка, она проглотила и, заскрипев, точно старое дерево, принялась подниматься. – Так, молодые, помогите-ка… Гоголь после короткой заминки вежливо подал ей руку, сообразив, что Гуро тоже сидит, не собираясь вставать, а Бинх и Тесак стоят позади старухи, им бы пришлось огибать скамью. Едва костлявые пальцы со сморщенной кожей сомкнулись на запястье Николая, как того захлестнуло очередное видение. Лиза прекрасна – с мечом, с пышной копной волос, в легкой кольчуге поверх платья – вряд ли она защитила бы от удара меча. Да этого и не нужно: картинки, как всегда, быстро сменяют друг друга, и вот уже Гоголь смотрит на трехголовое чудище, выдыхающее огонь. От такого и тяжелая броня не спасет! Марево сгущается, оно дрожит, как в жару, и чудовище тает. Звякнув, цепи тянутся к Гоголю, тот судорожно отмахивается, и дымка насмешливо окутывает его, подбрасывая новую сцену: красивый, статный конь серо-бурой масти поднимается на дыбы. Из его ноздрей при выдохе валит дым. А в следующий миг… в следующий миг Лиза решительным движением сносит одну из голов Змея. Николай вздрагивает и отшатывается – марево вдруг становится плотнее, сгущается, темнеет, закручивается. Его щупальца жадно тянутся к Гоголю. Из шеи Змея взметается черный вихрь. Пахнет кровью так, что тяжело дышать. Кровь, страх… нет, холодный ужас, сковывающий тело… Гоголь потерянно брел по дороге. Он был настолько оглушен тем, что узнал, что даже не обиделся, когда его, лишь он пришел в себя, бесцеремонно выставили из шинка. Гуро стер рисунки и велел ему не мешать старшим, которым надо подумать и обсудить все. Единственное, он строго-настрого наказал никому не говорить о том, что они выяснили. И посоветовал выспаться. И что теперь делать? Не сидеть же ему под дверью, ожидая, пока «старшие» до чего-то договорятся! Бежать к Лизе и выяснять, правда ли то, что они узнали? Нет, он обещал… да и, как бы ни сердился и ни обижался, а правильно сказал Яков Петрович – не стоит никому рассказывать о своих подозрениях, верны ли они или нет. Хотя, судя по видению, верны… и от того еще страшнее. Может, сходить к Оксане? Но все разговоры с ней рано или поздно сводились к Лизе, а Гоголь подозревал, что не уследит за языком и проболтается. Хотелось бы пойти к Яге, но к ней в одиночку не попасть, Баюн предостерегал его от перехода по Калиновому мосту. И что делать с серебряными приборами Яги? Вилку он хотел передать Лизе, а теперь… стоит ли так поступать? А кому передать нож? Якову Петровичу? Его он знал дольше всех, кто был в селе, но Гуро оказался Кощеем! Хотя какая разница… – Господин Гоголь? Николай вздрогнул и огляделся. Василинка стояла рядом с ним и вопросительно смотрела на него большими, ясными глазами. – Да? – У вас что-то случилось? – Да не знаю даже… – Тятя о вас сказывал, – Василинка склонила голову к плечу. – Что вы Даринку спасли. – А Бажану не спас, – вздохнул Гоголь, – да и Даринку доктор Бомгарт спас, а не я. – А тятя сказывал, что коли не вы, то Даринке худо бы пришлось. – Вакула хороший человек, – Николай обхватил себя руками за плечи и поежился. – Он обо мне хорошо говорит. А я что? Я совершенно не знаю, что делать. Только и остается, что ждать, пока Яков Петрович и Александр Христофорович придумают очередную гениальную идею, о которой мне не скажут… а я себя глупо чувствую, потому что вроде и сделал что-то, а на деле – это все ерунда и фальшь. Ой, извини, что тебе это все говорю, – спохватился Николай, вспомнив, сколько Василинке лет. Она же еще дитя малое, а он ей душу изливает! – Ты, наверное, и не понимаешь, почему я переживаю, да? Девочка смотрела на него внимательно, и Гоголю показалось, что в лучистых глазах он видит совсем не присущую детям мудрость. – А пойдемте к тяте. Я ужин состряпала, у нас поедите. – Ну… Однако Василинка уже потянула Гоголя за рукав за собой, и он, сдавшись, пошел с ней. Вакула работал в кузнице, и грохот его молота слышно было еще издали. – Тять, я господина Гоголя привела. – Славное дело, – отозвался он, не оборачиваясь, – веди его в дом, собирай на стол. Я закончу – ужинать будем. Только увидев, как девочка накрывает на стол, Гоголь сообразил, насколько голоден. Когда он ел последний раз? Кажется, прошлой ночью у Яги. Объедать хозяев было совестно, но Николай сдался под уговорами Вакулы. За ужином они не касались темы Всадника. Василинка старательно черпала деревянной ложкой кашу и потчевала Марушку. Когда девочка поднимала взгляд от тарелки и лучисто улыбалась, Николай вспоминал, как в первую встречу она просила у отца серьги-звездочки, и думал, что она сама как звездочка – как улыбнется, так сразу и засияет. Когда Василина понесла посуду на двор, чтобы вымыть, кузнец, внимательно посмотрев на гостя, обратился к нему: – Есть что новое по расследованию? Гоголь вздрогнул. Он так и не пришел к однозначному выводу, стоит ли говорить Вакуле то, что он только что узнал. С одной стороны, в кузнеце он не сомневался, а с другой – все же, обещал… – Понимаю, – по-своему растолковал его молчание Вакула, – тайна следствия, значит. Вы, главное, скажите, ежели помощь нужна будет. Подсоблю. – Спасибо. Да пока вот ничего совсем неясно… – Что, опять Кощей воду мутит да с Волком лается? Николай так и остолбенел. – А ты знаешь? – Да кто в селе Кощея не знает, – кузнец усмехнулся. – Кто-то из наших завсегда порядок охраняет, кто-то людей лечит. Все мы пользу приносим. – «Мы»? «Из наших»? – повторил Гоголь пораженно. – Вакула, так ты тоже? А почему мне не сказывал? – Николай нахмурился. Да есть хоть кто-нибудь, кто ему правду говорил?! – Как не сказывал? Сказывал. Да и все вам сказывали. Кузнец я. – Нет, а какой ты сказочный герой? – Кузнец, – Вакула продолжал спокойно смотреть на Николая. Тот растерянно моргал. – А такой есть? – А чего б нет. Там железные колпаки скуй, здесь голос новый. А цепи, в которые Марья Моревна Кощея заковала, откуда взялись? А меч-кладенец? Кстати, когда на Змея пойдете, приходите за ним, он в полном порядке. Я за ним слежу, он волос что пополам, что вдоль разрубит! – Спасибо… – только и смог пробормотать Гоголь. Вакула посмотрел на него еще пристальнее. – Ежели вы из-за того, что я с Горынычем сладить не помогаю, так тут не моя вина – он меня всегда боялся и оттого прячется по своим подземным ходам. Ведь я его частый противник. Я и выходил его искать, и на бой вызывал, но он не идет. А приманивать Змея на девицу… – тут Вакула нахмурил брови, но Гоголь поспешил его заверить, что ничуть в нем не сомневается. – Тогда что не так? – Да все не так, – признался Николай, чувствуя, как все, что накипело, готово выплеснуться наружу. – Они постоянно о чем-то шепчутся, а я их должен слушать и выполнять все, что скажут! А пока иди, гуляй. – А вы что хотели? Такова их природа. Царь Кощей лучше всех все знает, он привык приказывать. А Волк – советчик, всегда помогает. Вот они на пару и стараются. Уж не обессудьте. Тем более, а что вы сейчас сами можете сделать? Если чего хотите, то сказывайте. – Да не знаю я! – с досадой воскликнул Гоголь. – Ну а тогда чего суетиться? В избу заглянула Василинка. – Там господина Гоголя спрашивают. Хозяин с гостем настороженно переглянулись. – Кто? – Господин Баюн. Николай поспешно выскочил за дверь, Вакула бросился следом. Тесак переминался с ноги на ногу, но, заметив их, подобрался и без лишних слов повел Гоголя к лесу. Кузнец остался с дочерью. Гоголь едва поспевал за длинноногим писарем, однако все же поравнялся с ним и спросил: – В чем дело? Что-то выяснили? Или… – он похолодел. – Новый труп?! – Сейчас сами все увидите, – откликнулся Тесак, качая головой.