Мы — мафия

Серёжа любит Италию. Италия лечит. Всегда лечила его. Теперь лечит и Олега. Серый дрожит над ним и надеется, что лечит. Прикасаться страшно. Спать рядом страшно. Задеть как-то не так страшно. Страх становится постоянным спутником и никуда не девается. Теперь Серый понимает Волкова. Понимает настолько хорошо, что хочется биться башкой о стену. За собственную дурость стыдно. Он же не понимал, не понимал когда-то, какого черта Олег над ним так трясётся. Теперь — понимает. Теперь Разумовскому тоже страшно за Волкова. Страшно однажды снова очутиться далеко от него, страшно не успеть вовремя, страшно, что не сможет ничем помочь. Страшно. Серый почти не спит. А когда спит, видит сны. Во снах кровь, огонь, золото, чёрные кудри, блестящее лезвие ножа и вырезанные узоры на коже. Серый просыпается, резко садясь на кровати. Нет, не в холодном поту. Холодный пот прошибает после. Когда Серёжа понимает, что это не пугает. Рукоятка ножа и тяжесть ствола в ладони ощущаются так правильно, будто нет ничего естественнее и логичнее. Вязкая тёплая кровь на коже не вызывает желания сразу отмыться. От запаха не тошнит. Серый купается в крови и наслаждается этим. И вот это его пугает — совсем немного — фанатичное желание найти нанимателя Дракона и искупаться в его крови. Просто потому, что может. Просто потому, что Серёжа никому не позволит безнаказанно причинять вред своим. А Олег — свой. Лера — своя. За них Разумовский будет убивать. Медленно, с удовольствием, наслаждаясь хрипами и предсмертными конвульсиями, упиваясь чужими страданиями. Потому что Олега — трогать не надо. Леру — трогать не надо. Эти двое надёжно охраняют врата персонального ада Сергея. И горе тому, кто рискнёт навредить хотя бы одному из них. Все демоны выпорхнут разом и разорвут того самоубийцу на лоскутки. Да потому что сам виноват. Нехуй будить Лихо, пока оно тихо. Серёжа улыбается, курит ночами у окна и миролюбиво поглаживает одного из своих демонов по голове. Это успокаивает обоих. У них всё вроде бы снова спокойно и нормально. Вроде бы. Трындец радостно носится по их старой квартире в Палермо. Лера привыкает к новой школе, а Олег постепенно выздоравливает. Серёже нравится гулять с Лерой и Трындецом вечерами, объясняя Макаровой математику и помогая с итальянским. Разумовский думает, что у них с Волковым очень умная и способная дочь. Волков тоже так думает, наблюдая, как Валера жарит блины по утрам, стоя в пижаме около плиты, безудержно зевая и зажимая в руке книгу. В такие моменты она почти похожа на Серёжу, и Олега это умиляет. Ему постепенно становится лучше. Спина почти не беспокоит, а переломанные рёбра давно срослись. Вообще, можно было бы сказать, что жизнь, наконец, налаживается, и семья Волкова-Разумовских-Макаровой находит дом, о котором мечтала, если бы не одно «но» — Птиц голодает. Взгляд, которым он посматривает на Олега, у Леры вызывает нехорошее предчувствие — она-то видела демона в деле и, мягко говоря, искренне переживает, что однажды Птиц сожрёт батю и закусит папой. Серый посмеивается, обещая пернатому, что, мол, как только снимут бинты и Лежа хоть чуток оклемается, их жизнь войдёт в прежнее русло. И Птиц ждёт, сглатывая желание и унимая свою природу. Однако! Никаких бинтов он не наблюдает уже пару недель, и Волков прекрасно орудует на кухне, напекая горы панкейков, блинчиков и остальной лабуды, а грёбаная жизнь, видимо, входит в какое-то другое русло. Пернатый голодает и угасает на глазах. И начинает сомневаться в существовании счастливой семейной жизни. Ему мало Серёжи. Мало Олега. Нет, он обожает Валерочку, но всё чаще ловит себя на мысли, что уж слишком с большим воодушевлением провожает ребёнка в школу. А Олег… Олег, тем временем, молча бесится, испытывая острое желание сломать кому-то шею. Неважно кому. Просто. Повернуть до щелчка. Потому что бесит, бля, бесит весь этот ебучий маразм! Серёжа осторожный до нервного тика, до зубовного скрежета, до неконтролируемых приступов ярости. Он не прикасается. Вообще не прикасается и Птице не позволяет. Он почти не дышит рядом с Олегом. О том, чтобы спать в одной постели, не может быть и речи. Серёжа молчит. Только смотрит иногда так, что Олегу, при всей выдержке, хочется обложить Серого матюками. Да не хрустальный Волков, блядь! Не хрустальный! Не рассыплется он нахуй! Бывало хуже. Много хуже. И выжил как-то, и не подох! Олег бесится. Он чувствует себя нормально. Ну, почти нормально. Руки не отваливаются. Да, на погоду ломит. Но всего Волкова ломит на погоду — так уж исторически сложилось. Рёбра срослись, ссадины зажили, спина… Времени жаль, труда чужого тоже. Спину не жаль совершенно, как и себя в целом. Олег думает, что если Серому купить машинку, Разумовский набъёт в сто раз лучше, чем было. Если, блядь, перестанет трястись над ним и начнёт нормально касаться! Олега просто накрывает и от злости мотает по всей сицилийской квартире. Олегу мало! Мало Серого, мало случайных касаний пальцев за завтраком: передай-пожалуйста-соль-ох-прости; мало бережных невесомых прикосновений: давай-рубашку-помогу-прости-не-хотел! А Олег, блядь, хотел! Олег хочет всегда! От тактильного голода башка кружится. Прикосновений мало до воя. Волков мёрзнет и хочет выть на луну, ночами лёжа в пустой огромной спальне и бездумно таращась в потолок. Он хочет Серого, хочет Птицу — хочет обоих — и совершенно похер, как! Просто ближе! Просто вплотную! Просто снова почувствовать, что живой. На тридцатый день пребывания в Италии у Волкова сдают нервы. Лерочка уходит в школу. Серёжа провожает её до двери. Серёжа чем-то громыхает на кухне. Серёжа шипит на Птицу. Олег ждёт. Терпеливо. В засаде за резной створкой двери собственной спальни. Серый заходит в комнату, как по расписанию. Склоняется, подхватывает упавший джемпер, бросает в корзину, забирает пижамные штаны с кресла, футболку, валяющуюся на подушке — собирает шмотки для стирки. Сосредоточенный, усталый, в распахнутом шёлковом халате поверх шёлковой чёрной пижамы. Немного отросшие волосы собраны в короткий пучок, пряди небрежно выбиваются, пальцы подрагивают, губы сухие и искусанные, под покрасневшими глазами тёмные тени… Олег ждёт. Серёжа выпрямляется посреди спальни, хмурится, не находя взглядом Волкова, жуёт нижнюю губу и идёт прочь. Прочь — не получается. Олег хлопает створкой просто перед носом, загораживает дверь собой и смотрит в глаза. Сердце оглушительно колотится, силясь проломить рёбра. Дыхание — как после марш-броска. Пульс частит. Серый собирается возмутиться. Олег рвёт его к себе за плечи. Корзина грохается под ноги. Волков яростно, голодно вгрызается в губы. Разумовский возмущённо мычит в поцелуй. Пытается вывернуться, пару раз тычет острыми кулаками по спине, отбиваясь, но срабатывает уже привычное за месяц — нельзя! — и кулаки разжимаются, скользя тёплыми ладонями вниз вдоль позвоночника. Серого размазывает внутренними противоречиями и контрастами, но Волков так близко! Такой до жжения под грудиной горячий, и то, что Серый чувствует бедром… Стояк! Серёжа не может ошибиться, ёрзает, понимая, что уже давно сдался, что отвечает на поцелуй жадно и голодно. Олег рыкает, чувствуя жар кожи, чувствуя отпущенное, растекающееся по телу желание. Перехватывает Серого за плечи и впечатывает спиной в дверь, вышибая из лёгких воздух. Серёжа вскрикивает. Серёжа смотрит огромными перепуганными глазами, когда Волков подхватывает его под бёдра. — Поставь! — истерично орёт Разумовский. — Тебе же!.. Олег психует и затыкает его поцелуем. Серый отвечает, стонет в губы, стискивает трикотаж футболки на лопатках, выгибается в руках, прижимается грудью к груди, льнёт всем телом. У Олега окончательно сносит крышу, потому что можно, можно, блядь, ну, наконец-то, Господи, наконец! Он пьянеет от обалденного тепла и знакомого запаха спрайта с яблочной карамелью. Он растворяется в Сером, слизывает частые выдохи, сцеловывает дурноватую пульсацию на шее, оставляя отметины, наказывая, одними прикосновениями говоря: «Зараза, зараза рыжая, ты мой, я всё равно живой — обрати, сука, внимание!» Серёжа всхлипывает, притягивая Олега за шею, стараясь содрать с него футболку, путаясь в ней. По щекам текут слёзы, пальцы дрожат. Халат летит на пол, резинка тоже. Медные локоны рассыпаются по плечам. Олег зарывается в них лицом и дышит, дышит — не может надышаться. Серый воет вслух и тянет его к себе за затылок, подставляя шею, плечи, ключицы, пьяно заполошно шепча скороговоркой: — Волче, бля, Лежа, Леженька, родной, любимый, Лежа, сними эту хуйню немедленно, Господи, так, ещё, да… Олег слушается беспрекословно — сдирает с себя футболку, перехватывает за ворот пижамную рубашку Разумовского и рвёт к херам. Шёлк трещит, пуговицы со звоном катятся по паркету. Серый стонет так, будто кончит прямо сейчас, жадно, беззастенчиво облапывает спину и рвёт Волкова к себе — грудью к груди — тесно, жарко, вплотную. Так близко, что сердцебиение мешается и оглушает. Олег слизывает короткие горячие выдохи с губ. Серёжу ведёт. — Поставь, дебила кусок! — рычит Серый, вопреки собственным словам, хватается за плечи, ёрзает, втирается, жмётся. — Неправда, — жарко выдыхает Олег, вгрызаясь в беззащитно подставленную шею, в плечо, под ключицу. — Ты у меня пиздецки умный. Разумовский стонет, запрокидывает голову и гулко прикладывается о дверь затылком, выворачиваясь, выскальзывая. Они целуются, как пьяные, отирают друг другом стены, пересчитывают углы, сносят нахер всё с подоконника и тумбочки, сдирают штаны и бухаются на кровать. Та отзывается жалобным скрипом. Простыни шуршат. Птица довольно улыбается, прислоняясь спиной к дверному косяку, и наблюдает за ними. Олег перехватывает Сергея за запястья, впечатывая руки в наволочку над головой, слизывает солёные дорожки слёз со щёк, сцеловывает всхлипы и выдохи с губ, зацеловывает сгибы локтей и проступающие вены, слизывает пульсацию у основания ладони. Серый выгибается, стонет, елозит пятками по простыне, оплетает Волкова ногами, шепчет, шепчет бред какой-то на смеси языков, но Олег ухитряется разбирать и понимать каждое слово. Зацеловывает линию челюсти и шею, оставляет засосы под кадыком и ключицами, считает веснушки губами. Серый стонет. Серый цепляется пальцами за плечи и отирается о пресс стояком. Олег видит звёзды сквозь дыру в прохудившейся крыше. Зацеловывает рёбра, оставляя на коже наливающиеся багрянцем пятна засов, наглаживает бёдра и бока, выцеловывает кубики пресса, прикусывает кожу внизу живота и на внутренней поверхности бёдер. Серый выгибается дугой, сгребает в кулак ткань простыни у изголовья, всхлипывает, стонет, скулит, ругается, ревёт… Простыня под его пальцами трещит. Олег сминает ягодицы Серёжи до отметин, рвёт того на себя, прихватывает губами мошонку, поочередно забирает в рот яйца, оставляет засос у основания члена, короткими касаниями поднимается вверх по стволу, обнимает головку губами, оглаживает, очерчивает языком и с коротким задушенным стоном сразу пропускает в горло, задавай темп, притягивая за бёдра, заставляя толкаться глубоко и часто. Серый стонет и орёт — громко, честно, не накрывая лицо подушкой, не пряча в сгибе локтя, не кусая губы или костяшки пальцев — просто орёт во всю мощь немалых лёгких, притягивая Олега за затылок, выгибаясь так, как мужик его комплекции просто не должен уметь. Олег тащится, слушая его голос, балдеет, ощущая крепкую хватку на затылке, почти выпускает стояк изо рта и насаживается снова, пропуская головку в ноющее с отвычки горло, позволяя поймать дрожь горячих гладких стенок на глухом хриплом стоне, наглаживает ствол губами, ласкает языком, выпускает изо рта, жарко выдыхает и берёт снова, вытворяя такое, что Серёгу гнёт на простыне и размазывает по кровати. Разумовский забывает плакать и просто стонет — часто, хрипло, на всхлипах, дрожа всем телом, дурея от каждого прикосновения, едва удерживаясь, чтобы не кончить позорно быстро. Жаром топит, сердце заходится, пальцы в волосах судорожно подрагивают, и Серёжа не может даже выдавить из себя что-то связное — только хрипло зовёт Волкова по имени, силясь оттащить за волосы, но сильно ошибается — Олег не позволяет. Притягивает за ягодицы, заставляя толкнуться глубже, удерживает за бёдра и сглатывает. Серого размазывает, оглушает и расшибает вдребезги. Он беззвучно орёт, выгнувшись на лопатках до хруста. Олег медленно выпускает член изо рта, оглаживая ствол плотным кольцом губ, обжимает головку, надавливает языком под ней и сглатывает ещё и ещё. Когда Серый падает на простыню, сердце силится проломить рёбра, а в башке не обнаруживается ни одной связной мысли, хотя Разумовский, признаться честно, искать особо и не собирается. Олег закидывает его левую ногу себе на спину и с глухим утробным урчанием всасывает кожу на внутренней поверхности бедра, любуясь наливаюшимися бурыми пятнами. — Спина… — жалобно хрипит Серёжа, вяло пытаясь ёрзать. — Заткнись, — рычит Волков, больно прикусывая кожу. Птиц избавляется от оперения, глухо рокочет и медленно забирается в постель, прижимаясь грудью к спине Олега, отираясь, целуя в шею под линией отросших волос, и шепчет голосом Серёги: — Он достал меня уже, Волче! Выебем его? — Выебем, — с хищной улыбкой, напоминающей звериный оскал, обещает Олег, подхватывает разомлевшего Серёжу под поясницу и тянет к себе на колени, оглаживая спину, прижимая теснее, накрывая затылок ладонью, заставляя подбородком уткнуться в плечо. Серёжа всхлипывает и обнимает Олега дрожащими руками. Пернатый улыбается и юркает к нему за спину, удобно укладываясь на простыню, накрывая ладонями бёдра. Олег оглаживает спину Серёги, сминает ягодицы, раздвигает, и Серёжа всхлипывает, дрожа, выгибаясь, бесстыже оттопыривая задницу. Птица довольно глухо урчит, оставляя болючие, пылающие засосы на ягодицах, прикусывая нежную кожу, оттягивая. Мажет широким раздвоенным языком от мошонки до копчика, очерчивает подрагивающие, туго сжатые мышцы вкруговую и, ломая сопротивление, со стоном ввинчивается в тугую узкую дырку, не наращивая темп — сразу задавая дурной, толкаясь глубже, наглаживая нежные упругие стенки, трахая частыми короткими толчками. Серёжа стонет и дрожит, кусая губы, извиваясь в руках, ёрзая, дурея от жара, балдея от сердцебиения Олега, от прикосновений Птицы, от осознания, что можно же, можно, бляааа! Волков слизывает стоны, сцеловывает всхлипы, засасывая губы, вылизывая рот, трахая языком. Серёжа ведётся на эти ебливые нечестные движения, заводится, как по команде, как по щелчку пальцев, всхлипывает, тянется к члену и… Ловит взгляд совершенно почерневших, пьяных, затягивающих в омут глаз Олега. Волков перехватывает ладонь, обжигаясь о серебро кольца на безымянном. — Не смей, — чеканит Волк. И Серёжа не смеет — не смеет ослушаться, не смеет прикасаться к себе. Серый течёт и пьянеет от такого Олега, поскуливая и ёрзая на коленях, подставляясь под горячий юркий язык демона, не зная, куда себя деть. Серёже жарко, сладко, больно, нечестно мало, и хочется так, что на внутренней стороне прикрытых век расплываются пульсирующие пёстрые кляксы. Птица щёлкает крышкой. Смазка холодит кожу. Олег сминает и раздвигает ягодицы, переглядываясь с пернатым. Серый вскрикивает, потому что резко становится много. Олег вгрызается в шею там, где под кожей бьётся пульс, Птица оставляет засосы на плече, вжимаясь и притираясь. Серый теряется и не понимает, где чьи ладони его касаются, кто оглаживает член, кто растягивает задницу и сколько внутри пальцев. Просто ярко, много, тесно и хочется орать от переизбытка эмоций и ощущений. Волков за ягодицы тянет выше, заставляя приподняться на коленях. Птиц притирается и гнездится позади, целуя загривок, шею и лопатки. Серёга дрожит и стонет сквозь прикушенную губу. Серёгу ведёт от возбуждения и предвкушения. Олег шлёпает по скользкой от смазки заднице, прямо по растянутой пульсирующей дырке, кружит скользкими подушечками пальцев по кромке, оттягивает края и вгрызается в губы, сцеловывая крик, когда становится резко много и горячо — так плавяще-правильно, так тесно и хорошо, что почти больно. Серёжа, зажатый между разгорячёнными любимыми телами, едва дышит, срываясь с пронзительного крика на хриплый скулёж. Волков не двигается, позволяя Серому привыкнуть, но Птиц слишком, слишком долго терпел почти месячное воздержание упрямого Разумовского, и больше не собирается медлить ни секунды. Плавно качнув бёдрами, он с глухим рыком прикусывает кожу Серого на загривке, и скользит по стояку Олега глубже, дурея от узости задницы своего птенчика, постанывая от жара и пульсации хлюпающей при каждом новом толчке, припухшей, сжимающей оба ствола, дырки. Серёга в пьяном бреду заваливается на грудь Олега, заводит дрожащие руки назад, стараясь нащупать, почувствовать кончиками пальцев, оттянуть подрагивающие края, ощутить упругость распирающих его стояков. Всхлипывает, сгрызает в кровь губы, тянется к Олегу, обнимает за шею, дрожит, приподнимаясь на коленях, ёрзает, отираясь собственным стояком о рельефный пресс Волкова, и почти рассыпается на атомы. — Серёженька, ну же, родной… Кончай! — жаркий шёпот Волка словно контрольный в голову — Серый вскрикивает, резко выгибается, насаживаясь на оба стояка до шлепка и ослепительно-ярко кончает Олегу на грудь. Птиц довольно урчит, наваливаясь на Серёжу, толкается в пульсирующую дырку ещё и ещё, чувствуя, как простреливает судорогой чужой стояк, и от этой невыразимой, охуительной близости, демон срывается следом, вжимая Серого в грудь Волкова. Раскалённый воздух обжигает лёгкие. Хриплые стоны мешаются с заполошным сердцебиением, сливаются запахи, запредельная близость выносит мозг. Серёгу буквально размазывает по Волкову, а сердце Птицы, кажется, уже давно проломило лопатками Серого и стучит о рёбра Олега. Курят все трое, валяясь на смятых простынях и передавая друг другу сигарету после второй затяжки. — Вы долбоёбы, — обречённо выдыхает пернатый, глядя в расписной потолок. — Вы, блядь, всю свою — и мою! — сознательную жизнь усложняете! — Нормальные герои лёгких путей не ищут, — усмехается Волков между Птицей и Серым. — Твой нормальный герой почти ёбу дался, — шипит Птица. Серёга прицельно пинает его в голень, Олег подбивает ногу. — Мальчики, хорош. Мой герой ёбу дался давно. Будьте толерантнее к себе. Я воспринимаю это как вашу индивидуальную особенность и люблю вас именно такими. — Я грохну его, — мило улыбается Серёжа. — Медленно. С удовольствием. Остригу космы и грохну нахер. И буду купаться в его крови. А потом… Олег вопросительно смотрит на Птицу. — Это не я придумал! — спешит заверить пернатый, примирительно поднимая руки. — Кого? — осторожно любопытствует Волков. — Дагбаева, — с милой улыбкой отвечает Серёжа, пожимая плечами. — Лады, — Волков решает не развивать тему. — Как тебе будет угодно. Сразу после того, как наша дочь поступит в университет. — Университет? — Серый приподнимается на локтях и смотрит на Олега огромными васильковыми глазами. — Леж! Мы же с тобой совершенно не подумали об университете! — Именно, — улыбается Волк. — Сначала решим вопрос с универом, а потом будут всякие там Дагбаевы, Громы, ещё какие придурки. Пока ребёнка на ноги не поставим — никаких убийств! — Конечно, милый, — вытягиваясь на простыне, улыбается Серёжа, потому что Волков не в курсе: Разумовский уже знает об Алтане всё, что надо знать.