Разница в тысячелетие

      Подразделение лихорадит. В бараке, служащем им штабом, сидят тринадцать злющих мечников и выслушивают «офигенно прекрасные» новости от «союзника». Хотя какой, нахрен, союзник, когда укокошить хочется, не сходя с места. Шпион, мать его Яхве, явно чувствует настрой шинигами и с трудом сдерживает нервно подрагивающие пальцы, чтобы не хвататься за крест. — Бред! — Шиба с размаху ударил кулаком по столу. — Сын? — Он усмехнулся. — А может, у него еще и дочь имеется? — Я только говорю то, что слышал, — заикаясь, твердит Исида Тэнрю, представший перед высшим военным собранием.       Он тоже не очень понимает — откуда. Знает только, что непонятный парень вывалился из прохода между мирами, по слухам провалившись в пространстве и времени. Сам император признал в мальчишке своего сына. — Да откуда у этого чудовища сын? — взревел снова Шиба и сжал зубы. — Двух монстров мы не потянем.       Шиба — божественные пиротехники, Шиба знают, что иногда так бывает — во времени можно и потеряться. Редко, когда в мирах нарушается стабильность, а в загробных мирах резко сокращается количество душ. Шиба знают, но Ишширо отказывается в это верить и принимать за факты. — Тихо, — веско обронил Шигекуни, — все просто, — он посмотрел на них тяжелым взглядом из-под бровей, — это значит, что нам просто нужно убить обоих. Детеныш тигра — тоже тигр, но он все еще детеныш. Начнем с него.       К тому же, думает Тэнрю, мальчик ранен. Его друг, служащий под началом Накк ле Вара, шептал о страшных травмах. Парня держали в операционной восемь часов, сменилось две команды медиков.       Он отбывает от шинигами, скрытно, почти дрожа от напряжения, сворачивает реацу под ноль, и, увешанный родовыми амулетами, которые скрывают присутствие, мчится обратно в Империю через небольшую контролируемую трещину пространства. Отдает слуге одежды и спешит в ванную, выворачивает краны на полную и стоит под перемежающимися струями то кипятка, то ледяной воды, начисто вытирается и спешит к себе в кабинет, а потом роняет голову на руки. Хочется в панике вцепиться пальцами в волосы, но он сдерживает себя и просто молчит, истощенный. Он давно уже перепаниковал и перенервничал.       Куда катится их семья?       Его отец только довольно кивнул ему и снова устроился в своем кресле, поглощенный бумагами и планами. Тэнрю вздохнул: шумное собрание шинигами вымотало ему все нервы, внимательные взгляды Ямамото и его убийц выпили из него всю душу. Через восемь дней нападение на кронпринца. Возможно, скоро они все умрут.       Глава Подразделения только почесал бороду, отдал все на откуп команде убийц, рассудив, что раненого добить будет проще и лучше не мешкать, да позволительно махнул рукой их главе, который низко склонил голову и поблагодарил за предоставленный шанс — все было бы почти цивилизованно, если бы не ухмылка, рассекающая лицо, подобно острой бритве, да довольный смех Шибы.       Юу постучал в его кабинет, и Тэнрю тут же очнулся от мыслей, впуская самого младшего из трех братьев. Ребенок радостно улыбнулся ему, подсовывая под сложенные руки брата табель с оценками из Имперской Академии. — Достойно нашего отца! — радостно возвестил он.       Тэнрю попытался скрыть горькую усмешку за радостной улыбкой.

***

      Яхве вновь приходит к ребёнку открыто только утром.       Он знает, что ночью тот спал, вскидываясь и просыпаясь от любого шороха. Блют вене слабо просвечивало на тонкой коже, готовое вспыхнуть защитой, а холодная, колкая реацу тонкой дымкой струилась на полу, отслеживая появление незваных гостей. Мальчик обнимал зампакто, готовый отражать и атаковать в ответ, восстановившись достаточно, чтобы не терять бдительность. Теперь император не смог бы подойти к нему незамеченным.       Укрывшись в тени, Яхве наблюдал за своим наследником, не в силах представить мира, в котором бы его дитя настолько привыкло ожидать удара от своего народа. От него.       Мог ли он уподобиться Королю душ и отбросить своего единственного ребёнка от себя, отшвырнув в сторону? В это не верилось. Это не могло быть правдой, и верить в это он отказывался. Этот ребёнок его. Продолжение, часть, смысл.       И этот факт придётся как-то доносить до Ичиго, учитывая его травмы и почти смертельный опыт… А знал ли мальчик от него хоть что-то, кроме боли?       Внезапная мысль скользнула в разум мимолётной тенью, но, ухватившись за неё, Яхве вынужден был до боли сжать пальцы. Так поразительна она была. Приняв на веру факт нападения на кронпринца с их стороны, следовало также принять и то, что на формирование любой привычки требуется время. Чтобы отражение любой атаки перешло в безусловный, естественный рефлекс, нужны годы тренировок или жизнь в вечном ожидании удара. Несколько недель или месяцев постоянных, непрекращающихся сражений.       Ичиго Куросаки чуть больше семнадцати лет. Он всё ещё не нападает первым. — Здравствуй, Ичиго, — приветствует правитель своего Наследника, внимательно и хмуро отслеживающего чужие движения. На дне тёмно-карих глаз со слабым винным отливом вспыхивают и гаснут золотые искры, неприятно напоминая о вечно голодных масконосящих.       Ребёнок держит руки на коленях, неловко дёргая плечом, рядом с которым на расстоянии, но всё же достаточно близко, оставлен один из чёрных мечей. Он сохраняет спокойное лицо, очень неловко удерживаясь в рамках вежливости и нежелания провоцировать. — Ваше Величество. — Ичиго склоняет голову, но не опускает глаз — мог бы твёрдо стоять на ногах, ни за что бы не сидел в кровати. — Отец, — мягко поправляет его император. — Мне сказали, что ты ничего не помнишь, но это не отменяет того, что я твой родитель.       Яхве с жадностью всматривается в черты лица незнакомого-но-родного ребёнка, отслеживая реакцию на свои слова. Он согласен дать мальчику время привыкнуть и успокоиться, но на этом будет стоять до конца. — Я уверен, вы ошибаетесь, — осторожно, но непреклонно отвечает юноша. — Я бы знал, будь иначе, Ваше Величество.       Император не может удержать спокойного выражения лица, хмурится — он знает, что ребёнок лжёт, знает, что тот всё помнит. Император видит, как неуверенно он поглядывает время от времени на мечи, как пробегают по его рукам вспышки блюта и как отливает холодным золотом иногда его кожа на свету, напоминая об искрах в глубине глаз. Ребёнок не считает его отцом, опасается и вежливо, как может, отрицает не из-за бунтарской натуры, а потому что не верит. И не считает. Яхве для него не отец. И пока это единственная правда от сына, которая ему точно известна. — Сын, — начинает Яхве и сталкивается с яростью карих глаз. — Ваше Величество, — продолжает юноша, и Яхве решает отступить, впервые на своей памяти делает шаг назад, признаёт поражение и снова хмурится, но не поправляет.       Бах чуть поджимает губы, но больше никак не показывает, что недоволен поворотом событий, он чуть поворачивает голову, будто пытаясь по-новому взглянуть на ребёнка, и решает зайти с другой стороны. — Что ты помнишь? — спрашивает всё же Император, внимательно всматриваясь в лицо сына, тот дёргает плечом, недовольно отводит взгляд и роняет: — Ничего, — следует немедленная реакция.       В слове нет ни капли правды, и Яхве только кивает: «ничего» он и ждал. Он подходит к его кровати, осматривает аккуратные и уже новые повязки, что видны из-под мягкой рубашки, в которую переодели юношу, всматривается снова в лицо и наконец садится рядом. Ребёнок, кажется, хочет отодвинуться, но сдерживает себя. Они молчат.       Ичиго, — как он назвал себя, говоря, что помнит только имя и возраст. Ичиго Куросаки. Рыжеволосый подросток, носящий фамилию древней, но маленькой семьи с севера Империи. Его адъютант, ответственный за документацию по обороне левого крыла войск, был Куросаки. Нору Куросаки — аккуратный и тихий юноша с волнистыми светлыми волосами и мягкими синими глазами. Они с Ичиго были совсем не похожи.       Яркий, грозный, молодой и уверенный, он не был похож на мягкого Нору, который всегда сохранял спокойствие и радостно, но также мягко улыбался, хвастаясь правителю и всем окружающим не в силах сдержаться: «Хару беременна! Говорят, будет девочка!» Яхве тогда посмотрел внимательно на Нору и качнул головой: война, не до поздравлений сейчас, но искренне радостный юноша, как ни странно, совсем его не раздражал.       Может, поэтому когда-нибудь кто-нибудь из его потомков затронет сердце Императора достаточно, чтобы где-то в другой линии времени Ичиго появился на свет? То, что линия уже другая, Император не сомневается ни секунды, ведь, как говорят смертные, «взмах крыла бабочки в одной точке света может вызвать бурю на другом его конце». А тут не бабочка. Тут взмах чьего-то банкая — не иначе. — Ты ранен и нуждаешься в помощи. — Он опускает руку на плечо сына, игнорируя то, как оно деревенеет под его пальцами, а ладонь начинает покалывать агрессивной реацу. — Веришь ты в это или нет, но здесь никто не причинит тебе вред. Таково моё слово. Слово Яхве. — Я Вас услышал, — «но не поверил», слышит Яхве в его ответе. — Я быстро и легко восстанавливаюсь.       Ичиго иронично дёргает углом рта, вспоминая и прикидывая сроки своей регенерации без помощи Орихиме. По всему выходит, что восстановить ему нужно только реацу, дальше Пустой поставит его на ноги за считанные часы, ведь он всё ещё в своём духовном теле. Ичиго хочет сказать, что покинет чужое гостеприимство, как только, так сразу, но, чувствуя, как император сильнее сжимает его плечо, молчит. Неозвученный приказ о запрете покидать вотчину квинси сыграет ему на руку куда лучше, чем чётко очерченные рамки. Проще будет убежать.       Только Яхве, как и прежде, парадоксально будто читает его мысли и ухмыляется той самой улыбкой, от которой хочется хвататься за меч или бежать сломя голову. — Раз ты не помнишь своего прошлого, идти тебе некуда, — напоминает правитель, иронично смотря в его лицо. — Остаться здесь намного лучший выход, чем идти в никуда. Здесь ты хотя бы не встретишься с головорезами шинигами, вырезающими каждого, кто имеет реацу квинси.       Ребёнок смотрит на него, долю секунды разрываясь между желанием спорить и промолчать, а потом до него запоздало доходит основной аргумент Яхве и он удивлённо поднимает бровь почти так же, как обычно это делает сам император, в раз приобретая сходство, не заметить которое может только слепой. — Шинигами? — озадаченно произносит он и склоняет голову набок, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Идёт война, — спокойно поясняет Император, надеясь, что, в каких бы условиях ни вырос мальчик, с историей он знаком. — Для Ямамото и его шайки кровавых головорезов любой квинси подлежит смерти. Если удастся взять живым — долгому допросу, а затем всё равно смерти.       Он надеется, что хотя бы это удержит ребёнка от немедленнейшего побега, тот хмурится, шепчет полуудивленное: «Головорезов? Кенпачи, что ли?» И следующие слова сына выбивают из колеи куда сильнее, чем он ожидает. — А я разве квинси? — Удивление в голосе настолько искреннее и яркое, что не возникает сомнений — правда.       Его. Сын. Не. Считает. Себя. Квинси. И безмерно удивлён, что его к ним причислили.       Лицо удержать не получается. Яхве чувствует, как брови против воли ползут вверх. Такого просто не может быть. — А кто же ты, по-твоему? — спрашивает он в тон юноше. И понятия не имеет, что будет делать, если мальчик ответит «шинигами».       Ичиго снова бросает короткий взгляд на свои мечи, один из них на секунду вспыхивает белым, но тут же становится снова матово-черным, и к вящему облегчению императора юноша опускает глаза. — Не помню, — все также следует почти немедленный ответ.       Вообще Яхве не любил, когда ему лгут, но сейчас был согласен опустить этот момент, потому что впервые за всю свою жизнь оказался не готов воспринимать некоторые вещи. Он вздохнул и промолчал.       В дверь коротко постучали, и спустя мгновение в комнату шагнул подтянутый мужчина в строгом белом военном мундире и волосами, тронутыми глубокой сединой. Спокойный и твёрдый взгляд синих глаз выражал сдержанное уважение, в котором терялась толика интереса. С трудом сохраняя прежнее выражение лица, Ичиго чувствовал, как по затылку проходит дрожь, шевеля волосы. Отмеченный возрастом и временем, на него смотрел человек, так сильно похожий на Исиду, что от этого становилось жутко.       Яхве, заметив удивлённый взгляд сына, то, как он чуть приподнялся на постели, всматриваясь в лицо Грандмастера, с трудом подавил торжествующую усмешку: похоже, с кем-то из верхушки Империи его сын был неплохо знаком и, судя по успокоившейся волне реацу, которая пропала, враждебности к нему явно не испытывал. — Прошу прощения за вторжение, Ваше Величество, Ваше Высочество. — Мужчина коротко поклонился. — Проверка границ окончена. Я пришёл доложить о результатах. — Замечательно, — он кивнул подчинённому и, чуть сильнее сжав плечо сына, не стал упускать возможность. — Познакомься, Ичиго. Это Исида Энрю. Мой советник и Грандмастер Штернритеров. Вы будете часто встречаться.       Мальчик моргнул, соотнося нового знакомого с кем-то из своего привычного настоящего, и дёрнул губами, очевидно, найдя много общего. — Приятно познакомиться, — кивнул он. — Это честь для меня. — Исида вновь поклонился, прикрывая глаза.       Он что-то передал Императору, ещё раз склонил голову, скрестил руки за спиной в военной манере и вышел за дверь. На секунду Ичиго заметил, что кулаки визитёра дрожали.       Такой знакомый жест… Урью так делал, когда нервничал или злился. Когда боялся. Этот же жест Ичиго видел однажды и у его отца, когда одноклассник попал в больницу из-за нападения подчинителей. В каком-то смысле потрясающая сдержанность, ведь в реацу не проскользнуло и тени эмоций.       Куросаки осторожно покосился на отвлёкшегося Яхве. Хорошо, что он ничего не заметил. Появление ещё одного квинси здорово отрезвляло. Едва контролируемый страх подчинённых вписывался в знакомые и ожидаемые координаты, напоминая: как бы ни вёл себя Император, он всё то же чудовище. Ичиго должен лучше контролировать и сдерживать себя, чтобы появилась возможность как можно скорее убраться из этого далёкого прошлого.       Тем временем первый квинси вздохнул и оторвался от, очевидно, доклада. — Кажется, у меня появились неотложные дела, — с сожалением отметил Бах, поднимая на сына взгляд. — Мне нужно идти. Поправляйся, Ичиго. Я прикажу приставить к тебе адъютанта. Можешь обращаться к нему, если что-то понадобится. — И он уходит вслед за своим подчиненным, уже не видя, как ребенок прикрывает ладонями лицо и молчит.       Появление Исиды добивает его, что-то со звоном, наверное стекла в небоскребах, разбивается вдребезги, и он задается вопросом, когда увидит своего Исиду, не этого сдержанного мужчину в годах, преданного своему правителю до мозга костей, а придурка Урью, который орет, ругается, делает, что ему вздумается, но все равно поддерживает его, Ичиго. А сам Куросаки, чувствуя поддержку родственника за спиной, чуть прикрывает глаза и расслабляется — он может положиться на Урью.       Теперь он один, на тысячу с лишним лет назад во времени, в Империи квинси на месте этого самого придурка Урью и здесь есть свой Исида — чужой, далекий и совсем не «последний квинси» из мира живых, который устроил с ним смертельную дуэль, вызвав меноса своей бракованной приманкой. Ичиго убирает руки от лица, откидываясь на подушки и снова пытаясь уснуть — уж лучше так, чем думать сейчас об этом кошмаре. Может быть, позволяет он скользнуть мысли, они окажутся похожи не только внешне.       А у Энрю дрожат руки, когда он выходит из комнаты принца.       Никакой самоконтроль не помогает сдержать проклятую нервную дрожь, к горлу подкатывает тошнота. Похожи. Невозможно, невероятно похожи. Мальчик, сидевший на кровати, чуть старше его младшего сына, весь перевязанный, немного растерянный и хмурый. Рыжий, словно в волосах запуталось солнце, кареглазый. Кажется, в нём нет ничего от его отца, но… Похожи.       Чертовски, пугающе похожи. Взглядом, движениями, реацу. Одной, промораживающей до костей и выстужающей лёгкие, реацу.       С таким не получится договориться. Такой без сомнений, что бы ни говорил и как бы себя ни вёл, встанет на сторону отца и прикроет ему спину. Не даст убить. В этом Генрюсай Шигекуни удивительно прав — «детёныш тигра всё равно тигр».

***

      Обещанного Яхве адъютанта Ичиго увидел только через несколько дней: сил всё ещё было недостаточно и большая часть суток уходила на сон. Дважды в день, утром и вечером, неизменно вежливые и тихие молодые люди с нашивками младшего медицинского персонала меняли ему повязки, проверяя, как заживают раны и не разошлись ли швы. В их глазах Ичиго видел сочувствие и хорошо контролируемое, уважительное восхищение, причин которого он не понимал, а спрашивать опасался — не был уверен в реакции. Ни в своей, ни в чужой.       Три раза в день ему приносили еду. Самую простую и необходимую восстанавливающемуся организму, но она всё равно выглядела как маленькое произведение искусства, удостоившись ехидного комментария Ховайто на тему того, что хоть кормят в Вандеррейхе хорошо. Съедать приходилось всё, потому что, если что-то оставалось нетронутым, прислуга неизменно расстраивалась. — Ваше Высочество остался недоволен обедом? Только скажите, и повар постарается исправить любые недочёты! — твердили они в голос, и Ичиго с трудом удерживал невозмутимое выражение лица.       В первый раз услышав такое подобострастие, Куросаки едва сдержал себя от того, чтобы не шарахнуться в сторону, наверняка навернувшись в процессе с кровати. Накк ле Вар, проверяющий его обычно раз в день и выспрашивающий о жалобах и самочувствии, и вовсе добил искренним уверением: — Вам не стоит беспокоиться, Ваше Высочество, вас никто не отравит и не попробует опоить. Если вам будет спокойнее, я прикажу при вас пробовать пищу, которую вам приносят.       Учтивые, подобострастные квинси отказывались вписываться в мир Ичиго. И если бы не советы и наставления Старика Зангетсу, он бы наверное уже сорвался. С ностальгией вспоминалась манера поведения Зараки и Гриммджоу.       Адъютант не был похож ни на кого из тех, с кем Ичиго встречался в будущем, и от этого стало проще и легче в общении. Куросаки ничего не знал о невысоком молодом человеке, вытянувшимся перед ним по стойке смирно. Фридриха привёл за собой Грандмастер Исида, когда Ичиго уже позавтракал и наконец получил разрешение вставать с кровати от чем-то довольного Аскина. Скорее всего, неожиданный пациент, вверенный ему самим Императором, отвлекал Штернриттера от других, куда более важных дел и тот был просто рад избавиться от лишних обязанностей. — Спасибо за беспокойство, Грандмастер. — Ичиго почти искренне кивнул пожилому мастеру.       Он, разумеется, помнил о том, что внешность в загробных мирах часто обманчива, и о том, что этот мужчина, вероятно, легко сможет задать ему жару, но память была настойчива, а привычка ориентироваться больше на реацу, чем на всё остальное, играла с ним злую шутку. — Ваше Высочество. — Исида Энрю коротко поклонился и вышел.       Адъютант остался. Поклонился. Представился. Сказал что-то про высокую честь, оказанную ему. Ичиго не слушал. Только вздохнул чуть глубже и одёрнул манжет белого мундира, принесённого утром. Непривычная форма была мягкой и удобной, чего совсем нельзя было сказать, глядя на нее. С непривычки немного сковывала движения, да и бинты тянули, но не так плохо, как он думал.       Поднял задумчивый взгляд на приставленного соглядатая. Тот был искренен в своих словах и своём поведении. А значит, можно было попробовать проверить, как сильно его будут сторожить. — Я хочу прогуляться, — произнёс Ичиго, почти готовый услышать что-нибудь о запрете покидать комнаты. — Здесь есть сад или парк? — Конечно, Ваше Высочество, — кивнул адъютант. — В дворцовом комплексе есть отличное место. Сейчас как раз начинает цвести слива. Очень красиво. Только жарко.       Март, значит, кивнул себе Ичиго, потянувшись за Зангетсу и игнорируя чуть удивлённый взгляд молодого человека. К счастью, он уже поправился достаточно, чтобы не нуждаться ни в трости, ни в костылях. Если не бегать, хватит сил на небольшую прогулку.       «Старик! Какого меноса тут так жарко? — Ичиго раздражённо пнул лежащий на земле камешек и упрямо прикрыл глаза, забиваясь в тень яблочного дерева. — Я точно уверен, что Зилберн напоминал каток задолго до того, как Тоширо схватился за банкай».       С момента его появления в этом времени Ичиго не видел ни одного уличного термометра, но сейчас был совершенно уверен, что температура перевалила за четвёртый десяток градусов. Хьёринмару в этом разрезе вспоминался не иначе, чем благословение. Да и Рукия пришлась бы к месту, если бы её или тайчо десятого отряда удалось уговорить на использование своих мечей не только для борьбы с Пустыми.       «Не всегда, Ичиго, — в голосе Зангетсу проступило что-то похожее на ностальгию. — Ледяная корка образовалась из-за действия одного из шрифтов».       «И что мешает им применить его сейчас?» — Он с сомнением покосился на стоящего чуть в стороне воина, неотступно следующего за ним с тех пор, как он вышел из отведённых ему комнат.       Молодой темноволосый юноша, лишь на пару лет старше его самого, мужественно стоял на самом пекле, затянутый в белоснежный форменный мундир. Парня становилось жалко с одного лишь взгляда, но тот почему-то не уходил в тень, несмотря на то, что нос и щёки уже покраснели, прихваченные безжалостным солнцем.       «Это был шрифт одного из Штернриттеров Императора, — со вздохом пояснил зампакто. И тут же въедливо добавил, вторя неозвученным мыслям: — А молодой человек стоит на солнцепёке из-за регламента сопровождения. Он не может подойти к тебе ближе без разрешения, но и слишком далеко отходить ему нельзя».       «К Айзену ваш регламент, Старик! Он же сейчас тепловой удар схватит!»       «Квинси вообще крепче, чем ты думаешь», — напомнил мужчина.       «Ты меня понял. Если его ко мне приставил Яхве, он же будет реагировать, если я обращусь к нему?» — Ичиго нахмурился, не уверенный в реакции на свои действия.       «Он будет подчиняться тебе. Ты сын его Императора».       «Отлично». — Эй! — Он махнул рукой, привлекая внимание адъютанта. — Не стой на солнце. Там слишком жарко, тебе может стать плохо. Если тебе так важно находиться рядом со мной, подойди в тень. Её вполне хватит на двоих. — Ваше Высочество! — квинси вспыхнул таким сильным восхищением и благодарностью, что Куросаки едва не отшатнулся от его энтузиазма.       «И какой адьюкас меня за язык потянул…»       «Ты ведь помнишь, что так-то я равен Васто Лорду?» — насмешливо уточнил Ховайто.       Ичиго уже почти жалеет. Не о своём порыве, в конце концов, он никогда не был сторонником самоистязания во имя каких-то там приличий, Бьякуя Кучики ему свидетель, где и в каких позах он видел некоторые традиции. Но о том, что не может сбежать или хотя бы выругаться, а жаль. На него так некоторые рядовые в Готей смотрели…       Он отворачивается от адъютанта и прикрывает глаза, чуть отпуская реацу, в которую сознательно не пускает яд Пустоты. На это нужно совсем немного концентрации и чуточку терпения, в обмен он получит не слишком большую, но в то же время подробную карту окружающего пространства и эмоциональный отпечаток всех, кто попадёт в зону покрытия. Со стороны будет выглядеть, как лёгкая расслабленность, и бонусом позволит вовремя среагировать на чужое настроение.       А то, что техника принадлежит исключительно Пустым… так то дело житейское. И какая вообще разница, чьё, если работает?       Конечно, в окружении квинси Ичиго не ждёт ничего, кроме подозрительности, колючего раздражения и… ну, чего-нибудь злобного, с вкраплениями безумия. Чего ещё ожидать от тысячелетней империи, которая сравняла с землёй Белый Город и решила стереть миры, вот просто потому что. То есть… он знает, что у них долгая кровавая история и шинигами по квинси прошлись не меньше в своё время. Он пристрастен, несомненно.       И всё же, он всё равно бесконечно удивлён тем спокойствием, что ощущает, когда в ловчую сеть забредает какой-то спешащий по своим делам лучник. Чуть в стороне ещё один читает книгу, кто-то изнывает от жары, а пара дежурных, идущих с поста, явно травят анекдоты. И страха нет. Даже подспудного. Они не прячут свои мысли и чувства. Напоминает Сейретей в мирный денёк, а не дворец мечтающих о мести психов.       «С другой стороны, — меланхолично думает Ичиго, с каким-то бараньим упрямством продолжая растягивать капли реацу тоненькой плёнкой, чтобы никто не заметил и не почувствовал, — Айзен тоже окружающим поначалу отморозком не казался».       Солнце мирно припекало, постепенно переходя в зенит, смаривая в дрёму, когда по нервам ударила опасность! Что за?..       Край карты на секунду искажается, затем проявляется, и по нервам бьёт жажда крови. Не квинси. Не Пустые. Шинигами. Ичиго чуть приподнимается со стула, оглядывает настороженно сад, не обращая внимания на взволнованного адъютанта. Тот пытается выступить перед ним, отстранить, но Ичиго твёрдо стоит на месте. — Ваше Высочество! — все продолжает и продолжает повторять он, но Ичиго качает головой и продолжает всматриваться перед собой.       Шинигами затихают, их присутствие медленно исчезает, и Ичиго недоверчиво оглядывается. Хмурится во внутреннем мире Ховайто. Рядом нет никого.       Кто это был? Зачем они здесь? Атака? Ичиго кривится: Да, Король Душ, за что его перенесло именно в эпоху Тысячелетней войны?       Карта снова колыхнулась по краям, но Ичиго снова ничего не почувствовал. — Черт, — процедил он, и тут в спину ударила чёрная тень.       Адъютант встал перед ним, но удар отразить не успел, и больше полагающийся теперь на зрение, чем на реацу, Ичиго удивлённо и как-то даже ошеломлённо посмотрел на мужчину. — Почему? — только и спросил он. — Ваше Высочество… — прохрипел офицер и потерял сознание.       Была тишина. Казалось, что никто ничего не заметил, а через секунду в мерцающем шаге появился десяток квинси и кинулся к нему, им наперерез бросилась группа, кажется, из будущего второго отряда, отрезая от Наследника. Ичиго присел, проверил пульс у, слава меносу, живого адъютанта и поднялся. В реацу снова пустота, сражающиеся квинси и он сам.       Новый удар сбоку, и он уклоняется, кривится, прикрывая разодранный рукав, а потом слышит рык Ховайто. Меч ревет гневно, недовольно, разъяренно. Шипит рядом с ним воздух от ядовитой реацу, отступают новые квинси, пришедшие на подмогу, меч материализуется.       Золотая реацу, перетекающая в черно-матовую, ужасающее чудовищное присутствие и необъятный голод — жажда крови. Чудовище, одетое в белый, подбитый мехом плащ, ревет и все вокруг сотрясается. — Зангецу, — тихо просит Ичиго, и чудовище оборачивается к нему.       Рогатая голова наклоняется, сверкают золотом глаза, и юноша слышит металлический лязг. — Сотру с лица земли. Всех, — холодно, пусто, как факт, роняет меч.       А потом Пустой исчезает в сонидо.       Пронзительный свистящий звук сонидо и первый крик одного из нападавших… Всё ещё прячущиеся так и не выглядывают, и тогда Ховайто давит, давит и давит реацу, наращивая её объем и силу. Все военные поблизости давно скрылись, кто-то хрипел под барьером, шинигами кинулись врассыпную, пытались уйти мгновенным шагом, но застыли под давлением, снова двинулись, дёрнулись.       Не успели.       Первый крик, второй, вспышка багрового серо, вопль ужаса и тишина. Один исчезает, делает рывок в сторону стоящего и смотрящего на все полуприкрытыми глазами Ичиго — он не хочет смотреть, но должен. Кажется, что он высокомерно смотрит на нападавших, но на деле просто не может позволить себе отвернуться.       Нападающий падает прямо у его ног и довольно рычит Ховайто. «Король», — слышится в каждом металлическом отзвуке.       Все шинигами мертвы, реацу улегается и Ховайто снова исчезает в сонидо, проверяя окрестности.       Громом для Ичиго звучит голос Яхве, который приблизился к нему, юноша напрягается и хмурится, смотря на правителя в гневе. — Откуда здесь эта тварь?

***

      У Яхве очередной военный совет. Разведчик, отправленный в Руконгай, докладывает о наборе новых душ в «Подразделения». Ходят слухи о переговорах с Пятью Великими домами. Желание Ямамото сплотить все имеющиеся силы понятно и тревожно: пока шинигами сражаются каждый своим фронтом, разбираться с ними легче. Шпионы трудятся, не покладая рук и языков, запуская нужные слухи и поддерживая недоверие между фракциями.       Он внимательно слушает, когда что-то отвлекает его. На границе восприятия, где-то в дворцовом парке тихо колышется реацу сына. Сжатый, концентрированный клубок, складывающийся в почти видимые монолитные щиты, защищающие своего хозяина, чуть распускается, осторожно, почти робко расползаясь в стороны, напоминая мягкую поступь неуверенного котёнка на незнакомой территории. Юхо Бах давит зарождающуюся на губах улыбку от этой ассоциации и прислушивается к отголоскам эмоций растерянного ребёнка.       Ичиго удивлён. Немного недоумевает. Похоже, у кого-то не сходится картина мира с привычным положением дел… Яхве почти возвращает своё внимание примолкшему разведчику, когда в чужих эмоциях резко вспыхивает настороженность.       Котёнка больше нет, теперь это больше похоже на грозную хищную кошку, на тигра. Он чувствует его настороженность, потом растерянность, мелькает чужая реацу, а потом по силе разливается горе — не от его сына, воют голоса других квинси, и один из них пал.       Спешат на помощь солдаты, и сад превращается в поле битвы.       А потом что-то происходит. Он даже не имеет понятия, что. Какой-то удар. Звенящая волна пронзает все его чувства. Император понимает, что на ребёнка напали. Ранили, задели — дотянулись до него. Яхве вскакивает со своего места, какой-то из отчётов падает на пол, он не замечает даже пролившуюся на документы воду.       Реацу его ребёнка шипит, плавится, искрит и гневным облаком накрывает сад, а потом всё снова гаснет. Тишина и пустота.       Пустота. Яхве замирает и прислушивается, рядом взволнованно стоят Рыцари и тоже слушают, почему-то никто из них так и не решается двинуться, будто завороженный моментом.       Безумное чудовищное присутствие накрывает сад. Пустой — монстр, зверь. Яхве быстрым, мерцающим шагом спешит наружу, а потом Рыцари, бегущие за ним, замирают, они уже почти у сада, сорванное мгновенно собрание просто мелочь — ничто, торопятся к принцу. Слышат рёв. Безумие, голод, гнев, отчаяние, ярость, желание разорвать всех.       И защита.       Яхве ускоряет шаг, выходит в центр сада и видит развороченные прогулочные дорожки, когда-то замощенные гладким булыжником с небольшими колокольчиками по краям, видит искореженные тела, залитые кровью, и монстра, стоящего посреди этого.       Император поднимает руку, сквозь пальцы бегут ленты заклятий уничтожающего барьера церковной песни, но заклятие он так и не заканчивает: сын силой опускает его руку, гневно смотрит на него и шипит: — Не смей!       Пустой — угроза! Это его первая мысль. Не сметь уничтожать этого? Того кто жрет души? Он не может сдержать инстинкта и рычит: — Откуда здесь эта тварь?! — Реацу Императора придавила к земле ледяным холодом. — Эта тварь один из моих занпакто, — выплевывает в ответ Ичиго.       Император молчит, смотрит на чудовище, которое вскидывает рогатую голову и игнорирует правителя, снова исчезает в сонидо, появляясь рядом с Ичиго, кажется, осматривает его, а потом вырывается искаженный маской вздох и монстр что-то тихо рычит. Яхве ловит лишь конец его речи: -… в порядке, — и Пустой снова замолкает. — Ясно, — будто снисходительно роняет Император, но внутри его трясёт. Голодная жадная пустота — суть души его ребёнка?       Реацу Ичиго яростно вскинулась, в ответ окатив присутствующих не менее холодной волной. Занпакто склонил голову и будто изучающе посмотрел на правителя: «Похож», — раздался металлический скрежет прежде, чем Пустой исчез. Ичиго мученически прикрыл глаза и выдохнул. Против правды не попрёшь, раз уж даже Белый об этом говорит… — Сколько убитых? — Снова открыв глаза, он оглянулся, меняя тему.       Император чуть нахмурился, недовольный ответом. Посмотрев на ребенка, который отводил глаза и, похоже, не собирался объяснять хоть что-то, он хотел было разразиться гневной тирадой, но Ичиго, будто почувствовав его настроение, только сильнее стиснул зубы, пытаясь скрыть что-то похожее… на, менос побери, если не страх, то опасение. Ребенок боялся его. — Не так много, как может показаться, — ответил Яхве, — большая часть, благодаря твоему… мечу, просто без сознания.       Ичиго кивнул, резко и отрывисто, скользя взглядом по развороченному короткой битвой саду, задерживаясь на трупах шинигами и лицах воинов, бросившихся на его защиту.       Хотелось кричать! Он не хотел этого.       Но он лишь крепче сжимал зубы и кулаки. Не время и не место показывать слабость. Не перед Яхве, который так на него смотрит. Король Душ, ну почему он так смотрит? Острым, требовательным взглядом и вместе с тем словно бы с беспокойством. Словно действительно волнуется. Эти чувства скрыты, запрятаны за винной радужкой, но он… почему-то чувствует.       «Это всё ложь», — упрямо напоминает себе Ичиго. Перед глазами убитые Аусвеленом квинси на развалинах Сейретея.       Перед глазами не их трупы, перед глазами корчащиеся и кричащие тела, которые пожирает голубое сияние. Люди тянут руки к небу, кричат, надрываются, умоляют. Их не слышат. Наверху лишь Бог, и, как положено Богу, он бесстрастен, глух к их мольбам. — Ты знаешь, что нет, — тянет Ховайто.       Ичиго мотает головой. — Он похож на Старика, — упрямо продолжает Ховайто, — он и есть Старик, помнишь? Тысячу лет назад… — Невозможно, — отрицает Ичиго, — мне повезло, а он лишь «его» часть.       Ховайто молчит еще какое-то время во внутреннем мире, с раздражением смотрит на дождь, все льющий и льющий, и наконец роняет: — Просто будь осторожен, Король.       Ичиго отрывисто кивает, разворачивается, бросая последний взгляд на разрушенный сад, и уходит к себе в комнаты. Он старается не думать о каком-то странном, ненастоящем — твердит себе Ичиго — грустном взгляде Баха, который провожает его.       Сохранять спокойствие сложно, кончики пальцев подрагивают в желании схватиться за меч, но нельзя. Нужно сохранять хотя бы видимость спокойствия, пока квинси ошеломлены и не нападают, пока они заняты шинигами, у него есть время подготовиться и…       «Не спеши, Ичиго, — голос Старика эхом проходится по напряжённым нервам. — Успокойся. Они не нападут. Отбрось страх. Смотри вперёд. Будь собран, не взвинчен. Мы прикроем в случае необходимости».       «Прости, Старик. — Куросаки выдыхает. — Никакого паникёрства».       Хотя это сложно, он хотел бы сохранить Белого в тайне как можно дольше, но выбора не осталось. Пока он не может сражаться в полную силу. Выбирая в этой ситуации между Пустым и Стариком, первый лучше — его хотя бы испугаются все. Старик закономерно вызовет вопросы, и версия про потерю памяти, и так держащаяся на последней рейши, разлетится на осколки.       По дороге в отведённые ему комнаты, уже далеко от сада, Ичиго рискует использовать шунпо: так быстрее да и меньше вероятность попасться кому-нибудь на глаза. Реацу послушно откликается, уходя в ступни. По спине почему-то скользит обеспокоенный взгляд.       «Шунпо, Король», — шепчет Зангетсу.       Ах, да…       В комнатах тихо и никого нет. Ичиго облегчённо выдыхает и косится на разодранный рукав, пропитавшийся кровью. Рана неглубокая, и, кажется, яда на лезвии не было. Затянется к вечеру, в ней почти нет чужой реацу. Впрочем, не помешали бы бинты… Он как раз думает, насколько вежливым будет пустить на задуманные нужды всё равно испорченную форму, когда в дверь торопливо стучат, а затем врывается Накк ле Вар. — Ваше Высочество! Мне сообщили о нападении. Почему вы ушли, не показавшись медикам?! — его возмущённый тон так резок, что Ичиго, дёрнувшийся было за мечом, вздрагивает. Так это непривычно от вроде бы спокойного медика. — Эээ… там были другие пострадавшие, помощь которым нужна была больше, — отговорка сама срывается с языка.       Накк ле Вар выдыхает, тихо извиняется и тянет Ичиго за руку, рассматривая рану. Ребёнок внимательно наблюдает за ним золотыми глазами из-под нахмуренных бровей, даже не морщится, когда Рыцарь обрабатывает рану, а потом туго бинтует.       Аскин бросает внимательный взгляд на юношу, который всё ещё наблюдает за ним золотыми глазами, и внутри квинси вздрагивает: пустота, безумие, голод. Это глаза не человека, но ребёнок моргает и взгляд снова становится обычным. Аскин забирает испачканный кровью мундир, склоняет голову и покидает покои взволнованного принца. — Они не тронут нас, — рычит в его сознании Ховайто. — Не посмеют, — холодно роняет Старик. — В ином случае, хоть движение с их стороны, — внутренний мир гремит от его слов, — и я сотру их с лица земли, выжгу ядовитой реацу, и следа не останется. Ичиго вздрагивает, но кивает: цели его и Ховайто всегда отличались.       Косится на кровать, но тут же дёргает головой. Нет. За последние дни лежать в постели ему настолько осточертело, что даже просто стоять предпочтительнее. Впрочем, в углу есть глубокое мягкое кресло. Светлое, европейское, даже странно, что тысячу лет назад такое тут водилось. Он снимает ботинки и забирается в кресло с ногами, выуживая из вазочки на стоящем рядом стеклянном столе сливу. Ему надо подумать.       Совсем недалеко, буквально в паре поворотов, Аскин Накк ле Вар аккуратно стучит в дверь кабинета Императора, проскальзывает тут же внутрь, заслышав ответ, кладет кейс на один из стульев и направляется прямо к правителю. — Принц в порядке, Ваше Величество. — Аскин кланяется Императору. — Рана несерьёзная… по крайней мере, на фоне всего того, что было раньше. — Он нехотя ёжится, давя нутряную дрожь, поводя плечом. — Реацу Пустого не оказывает на него ни малейшего влияния. — Осмелюсь предположить, — запинается Аскин, — что принц и есть Пустой.       Он тут же замолкает под тяжёлым взглядом правителя. Тот неторопливо делает глоток вина, оставляет бокал в сторону и смотрит в окно: на разрушенные и сгоревшие клумбы, к которым никто не решает приблизиться. От клумб фонит реацу Пустого: ядовитой, тяжёлой и опасной. Эта сила напоминает Императору ртуть: сильная, подвижная, хрупкая, изменяющаяся. Один из трупов также так и не убрали — не смогли приблизиться. По шинигами попало серо, и то, что осталось, до сих пор содержало разъедающую силу, рядом с телом был небольшой кратер, куда и попал основной удар. Правитель сжимает плотно губы: — Даже не смей такого произносить, — тяжело говорит он. — Прошу прощения, — склоняет голову Рыцарь.       Если бы мальчик был Пустым, он бы всех их тут сожрал, не стал бы сдерживаться, или даже не смог. Раненым Пустым отказывают даже зачатки разума. И уж тем более Пустой не стал бы беспокоиться об окружающих. Не так… — Что с квинси, попавшими под воздействие его силы? — вдруг спрашивает Император, ловя за хвост какую-то ускользающую мысль. Она где-то на поверхности, где-то перед самыми глазами… — У них поверхностные ожоги в местах соприкосновения с ядовитой реацу, но, в общем, даже странно, ничего серьёзного. Заражение пустотой… отсутствует. — Штернриттер озадаченно произносит последнее слово, сверяясь с датеном. И сам себе не верит. — Реацу минуса не пошла внутрь. Вообще никак не попыталась закрепиться или проникнуть в организм. — Он ошарашенно поднимает взгляд на своего правителя. — Ваше Величество, но так ведь не бывает… — Вот тебе ответ, Аскин, Пустой он или нет, — произносит Яхве, смотря мимо подчинённого и на самом деле обращаясь даже не к нему, а больше к самому себе. — Он её контролирует, — потрясённо выдыхает врач. — Пустоту… Но это же… — Невозможно, — заканчивает за него правитель, покачивая бокалом и продолжая щуриться. — И тем не менее.        Среди вновь собравшихся в зале совещаний Штернриттеров гуляет потрясённый шёпот. Они переглядываются, не верят, кто-то задумчиво поджимает губы, кто-то их кусает от страха, кто-то, наоборот, полон восхищения невосприимчивостью принца к яду. — Ваше Величество, — из-за длинного стола поднимается глава одного из подразделений. Он медлит лишнюю секунду, прежде чем продолжить: — Если зашла речь об отравлении Пустотой… Я был одним из тех, кого окатило реацу принца, когда он только появился. — Офицер снова прерывается, словно не уверен в формулировке. — Ожоги болели несколько дней, но сейчас… когда об этом заговорили… сегодня мне было проще находиться в зоне поражения. На самую малость, но легче. — Если ты сейчас скажешь про образование иммунитета, Густав, я тебе что-нибудь сломаю, — прошипел в сторону Аскин, сжимая за спиной кулаки. — Несмотря на всю серьёзность ситуации.       Краеугольный камень ядовитой для квинси силы Пустых был для ле Вара больной темой. Как и все медики империи, он мечтал найти лекарство, хоть как-то уменьшить последствия отравления. Уже то, что ребёнок императора был, похоже, совершенно невосприимчив к яду, давало надежду, но то сын Бога Квинси, а не… — Про иммунитет я и заикаться не собираюсь, — отмахнулся от него товарищ. — Я про то, что на деле всё не так страшно, как кажется в первом приближении. — А мальчик явно знает, как реагируют на его силу, — задумчиво поддержал его начальник дворцовой охраны. — Он уходил так, словно ожидал как минимум Хайлиг Пфайль в спину, если не чего-нибудь посерьёзней.       Все шепотки резко замолкают, и лица поворачиваются к начальнику охраны, тот склоняет голову, поспешно извиняется, но сказанного не воротить. А начальник охраны до ужаса прав.