Разница в тысячелетие

      Кабинет пуст, и скомканный и залитый чернилами отчет валяется где-то в углу комнаты. Пришедшая ему на ум мысль чудовищна по своей сути, но Император не видит других путей. «Мальчика растили не как пса», — бьются в его голове слова Накк ле Вара, он смотрит на бутылку с виски и наливает себе примерно с полпальца, задумчиво качает жидкость в хрустальном стакане и отставляет — не время, да и напиваться недостойно правителя Великой Империи. «Почему-то мы решили убить своего кронпринца», — продолжают набатом стучать речи Рыцаря, и Яхве прикрывает глаза. «Я был во главе», — роняет собственным голосом, и правитель морщится, сжимает сильно пальцами подлокотник кресла, так что костяшки белеют.       Нет. Невозможно. Он не мог пытаться убить своего сына. Своего родного ребенка. Это попросту невозможно. Но все факты перед ним.       Яхве откинулся на спинку стула, смотря на опускающееся оранжево-багровое солнце, на посеребренные туманом закатные лучи, пробравшиеся сквозь плотные шторы, на изморозь, образующуюся летом: в мире мертвых жаркий день вполне мог скрыться за ледяной ночью, и Император с удивлением отметил, как такой переход подходит его наследнику — яркая внешность и обжигающая азотом реацу.       Ичиго — добрый ребенок, он молча кивает сам себе. По словам Аскина, позаботился о раненых, контролировал реацу, и никто из квинси, находившихся поблизости, не был смертельно отравлен или ранен.       Он уходил, спешил подальше от места происшествия, места смерти, хаоса и безумия, исчезнув мгновенно в технике шинигами, но ребенок ни на секунду не ослабил бдительности, проверяя все поблизости на наличие врагов и ожидая нападения — от них.       Яхве устало провел ладонью по лицу, солнечные лучи лениво скользнули по его пальцам и скрылись во тьме облаков, исчезая до следующего утра. Небо было окрашено в темно-синие, почти черные оттенки с примесью бордового — будто напоминание о сегодняшних событиях. Яхве задумчиво коснулся подбородка: Ичиго явно не питал никакой ненависти к квинси, но ненавидел его — своего отца. Почему же он мог пытаться убить своего ребенка? Мог ли причиной быть Пустой? В горле мгновенно пересохло, и он представил себе, как издает указ, подписывает его недрогнувшей рукой, ведя черными чернилами по снежно-белой бумаге, без единой капли сомнения смотря перед собой и тут же передавая лист поклонившемуся адъютанту. Просто потому что считает, что его сын мертв, а его тело занимает голодная и жестокая тварь. Мог ли он поступить так?       Мог. Конечно, он бы мог. Не раздумывая. Чтобы отомстить за ребенка. Однако столько в этом было неестественного, противоречивого! Разве не было у него хоть капли сомнения или надежды, что есть в любом родителе? По контролю реацу, по каждому жесту и взгляду понятно, что перед ним живая душа. Если заметили они, то мог заметить это и он из того времени. Мог не подписывать приказ, мог сесть и задуматься, как делает это сейчас. Мог не стараться хладнокровно и явно настойчиво убить своего сына.       Правитель встал и принялся расхаживать по кабинету, мерными шагами он пересекал комнату в темно-коричневых тонах с проблесками белого, сложив руки за спиной и делая шаг за шагом. Почему он решил убить ребенка? Из-за чего Ичиго оглядывался, сканировал каждый миллиметр своей реацу, следил за спиной и не доверял ни единому квинси? Ребенок явно почему-то симпатизировал Исиде, носил фамилию Куросаки, неумело притворялся, что ничего не помнит, и явно был знаком с их расой не понаслышке.       «Я — квинси?» — прозвучало напоминанием искреннее удивление ребенка, и в одном Яхве, к собственной горечи, уверился точно: его ребенку было отказано причислять себя к их расе. Был ли он тем, кто отрекся от него и открыл охоту?       Император уверенно открыл такую же темную, как и большая часть оформления комнаты, дверь кабинета, выходя в лабиринт коридоров, дал отмашку-отбой всем сопровождающим и отправился в покои сына. Те были совсем рядом, и он аккуратно постучал, дождался тихого ответа и наконец вошел, быстро оглядывая обстановку перед ним. Ребенок делал то же самое. Яхве бы почти улыбнулся такому схожему жесту, если бы он его так не настораживал.       Сын сидел в кресле, задумчиво смотрел в камин, а рядом стояла пустая вазочка для фруктов. «Надо приказать принести ему еще», — отметил про себя правитель и сел в мягкое сливочного цвета кресло напротив. Сын молчал, не то не зная, как начать разговор, не то не желая, хотя, судя по напряженному взгляду, скорее ожидая нападения, чем слов. Император невольно нашел взглядом новую вазу со стоящим в ней небольшим букетом полевых цветов. Значит, все же заменили. — Ты все же что-то помнишь, — размеренно роняет Яхве и спокойно смотрит на Ичиго, который пытается сохранить невозмутимое выражение лица, но все равно чуть хмурится.       Тяжелая реацу правителя заполняет всю комнату, но, как ни странно, не угрожает, сам же Император настороженно проверяет рану ребенка и облегченно про себя выдыхает — затянулась. Несмотря на отсутствие угрозы, юноша чуть напрягается, и вспышка блюта пробегает по его руке. — Ты помнишь о Пустом, — он замолкает, и Ичиго хмурится еще больше.       Юноша дергает плечом, смотрит на гобелен — единственное яркое пятно на однотонной стене — и неохотно роняет фразу, рушащую все, когда его взгляд застывает на цветочном в пастельных оттенках поле, нарисованном мягкими маленькими мазками масла, на летней белоснежной беседке и на счастливой семье, идущей к ней. Счастливые родители — довольная молодая женщина, мужчина, чуть приобнимающий ее за талию, и двое детей, которые, кажется, кружат вокруг них. — Я помню мать.       Принц внимательно разглядывает черноволосую нарисованную женщину в таком же белом, как и беседка, платье, только отливающем голубым и пастельно-розовым, мягкая шелковая ткань развевается от ветра, в темных волосах ее — венок полевых цветов: в основном ромашек, тоже белых. На губах женщины играет мягкая улыбка, на ее щеке — маленькая ямочка, делающая лицо еще более живым. Саму ямочку почти не разглядеть — мешает техника художника — но Яхве хочется верить, что это ямочка. Кажется, вот-вот молодая женщина сделает шаг и ярко, звонко рассмеется детям, которых она ведет к беседке, довольному мужу, следующему за ней. Картина — оскорбление. Картина — пародия. Картина, кажется, всего, чего не имел Ичиго. — Мать? — тихо спрашивает Император, быстро взглянув на ребенка.       Кем была женщина, подарившая жизнь этому ребенку, любила ли она его, горюет ли она о его потере сейчас? Похожа ли эта женщина на картине на нее, раз Ичиго так пристально смотрит и не отводит взгляда. Все эти вопросы крутятся в голове у Яхве, и он принимается с особой тщательностью вглядываться в нарисованную леди: подмечает небольшой платок, завязанный у нее на руке, мелкий, едва заметный узор, который изобразил художник на летнем развевающемся платье. Была ли леди из семьи Куросаки похожа на нее? — Она красива, она добра, она волевая, она решительная, она нежная, — тихо перечисляет ребенок. — Мне говорили, что я похож на нее. — Он прерывается. — Она была заботливой.       Император отводит взгляд от картины, подмечая, что кожа черноволосой девушки бледна, лихорадочный румянец на ее щеках резко выделяется, и то, что казалось ему простой техникой, игрой света, теперь зловещее предзнаменование. Все внутри Яхве замирает, смешивается с горечью и гневом одновременно, где-то вдалеке расцветает горе. Мать его сына мертва, возможно, его жена мертва. Могла ли она пытаться остановить его в той ужасной картине будущего, которую он нарисовал себе, которую, возможно, также рисовал художник, тщательно и со старанием вырисовывая мелкий узор на летнем платье, обозначая дрожащей рукой яркий румянец на щеках? Могла ли она попытаться открыть ему глаза? Эта неизвестная, но прекрасная женщина по фамилии Куросаки, возможно, была давно и безнадежно мертва. — Твоя мать… — тихо произносит Император, жалея, что не выпил виски. — Мертва, — кивает Ичиго, отводя взгляд от картины, ребенок смотрит прямо на него, — ты убил её.       Горевал ли художник? Горевал ли он сам? Он сам убил ее. Яхве Юхо Бах, Император, Отец рода квинси убил мать собственного ребенка. Он убил мать собственного сына, ту, кого должен был лелеять и оберегать, ту, которая подарила миру это невероятное дитя, он убил? Мог ли он убить ее… когда она защищала Ичиго… когда, возможно, он отдал недрогнувшей рукой тот приказ об убийстве Пустого. Мог ли он не желать ее даже слушать? Он точно знал, что не горевал, возможно, даже не посмотрел на упавший перед ним труп, двинулся прямо к мальчику. Почему он… — Всё в порядке, — спокойно говорит Ичиго.       Император пристально смотрит на принца, с трудом удерживает бесстрастное выражение лица и молчит. Не он должен говорить что-то сейчас. Что он может просто даже сказать в ответ на это?       Он смотрит в карие, так похожие на его собственные глаза сына и знает, что на самом деле все ни хера не в порядке. Такого просто не бывает. Не существует в этом мире такого случая, чтобы после убийства матери ребенок смотрел на своего отца спокойно и произносил «все в порядке», признавая, что ничего не произошло. — Ты убил её, — произносит Ичиго, не отводя пронизывающего взора, — а я убил тебя.       Да. Теперь он знает, почему ребенок так его ненавидит.       Хочется где-то в глубине души рассмеяться, но выражение его лица не меняется. Ненавидит, молчит, но ребенок все еще почему-то не нападает. Было бы легче, если бы он кричал и обещал снова убить — Император не знает, как бы успокаивал его, но ему бы было легче. Это было бы проще. А что делать вот с этим тихим, собранным, готовым к атаке юношей, он не понимает совершенно. Потому что знает себя: ни к чему хорошему такое затишье не приведет.       «Она мертва», — эхом отдаются слишком сдержанные слова. И мертва, вероятно, уже давно. Девушка на картине тоже мертва давно. Полотно написано девять десятилетий назад, минимум. А мальчику все еще семнадцать лет. У него есть занпакто и он мастерски владеет шунпо шинигами. Он был мал, когда это случилось — какая-то часть разума Яхве бесстрастно разбирает данный ответ. Он выжил и сбежал. Его могли подобрать шинигами и почему-то не стали убивать. И научили всему, чему он смог научиться… — Вот как… — тихо произносит Император, наблюдая, как мальчик подбирается и блют расцвечивает его кожу. — Я не буду с тобой сражаться, — говорит он, спокойно поднимается и уходит, не произнося ни слова больше.       Картину нужно снять и заменить на натюрморт.       Ичиго потрясённо смотрит ему в спину, так и не двигаясь с места, будто застыв, блют все еще сверкает на коже.       «Старик, ты извини, но, по-моему, это похоже на побег». — Ховайто растерянно скребет белую щеку, не находя в себе силы высмеять произошедшее, облака медленно, как-то даже чересчур медленно плывут в опрокинутом мире, и звенит никем не нарушаемая тишина.       Воплощение сил квинси тоже молчит, так и не отвечая, но эта тишина и есть то самое согласие, которое никто из них и не ждал услышать.       Коридор за коридором, поворот за поворотом, пост охраны за постом охраны, Император все дальше и дальше отдаляется от комнат наследника, и Ичиго чувствует, как удаляется его присутствие, как блекнет сигнатура силы. И он расслабленно, устало и даже как-то безразлично оседает в своем кресле. Почему-то он еще жив.       А Император уходит. Впервые в жизни он не в силах выдержать того, что говорят ему в лицо… так. Без слова лжи, без слова страха. Совершенно спокойно. Простая констатация фактов. Простое «есть».       В глазах его сына ровным пламенем горит это знание. «Ты есть. Ты сильный. Ты опасный. Ты могущественнее меня. У нас есть общее. Мы родственники. Но это ровным счётом ничего не значит. И когда ты нападёшь на меня, мы будем сражаться. Вне зависимости от обстоятельств. Так есть и будет. Всегда было». Может быть, ребенок умрёт — эта мысль почему-то вызывает в нём что-то вроде бессознательной дрожи, и он ускоряет шаг.       Яхве стоит на крыше дворца, подняв лицо к бесстрастным небесам — они всегда были для него бесстрастными. Холодными, далёкими и тёмными. Для кого-то сверкает молния, для кого-то льёт дождь, для кого-то грохочет гром, для кого-то звенит первая в жизни капель, когда тает снег на верхушках близлежащих гор, для кого-то светит солнце, а для кого-то собираются тучи. Но никогда для него. Всегда такое безликое. Где-то там есть Король душ. Есть, был, будет. Будет ли? Он мечтал — и мечтает — встать перед ним и сказать: здравствуй. Я вырос. Я стал сильным. Я здесь с армией верных только мне людей. Посмотри на меня. Когда-то ты избавился от меня. Есть ли тебе что сказать мне, Отец?       Говорил ли Ичиго ему эти слова, когда пришёл убивать? Говорил ли он хоть что-то?       Яхве закрывает глаза, горло сжимает невидимая хватка. Холодный воздух жжёт скулы и щиплет щёки с пробивающейся щетиной: это неприятно, это напоминает первые осознанные слёзы, которые у него и были же последними… Тогда погиб Юрген. Надо будет побриться…       Мальчик хочет уйти. Понимание этого приходит очень ясно. Ичиго ничто здесь не держит. Он будет стремиться уйти в то время, из которого вышел. Как только силы восстановятся, он попробует уйти. Даже если там его никто не ждёт. Все просто и очевидно: лучше уж там, чем здесь.       Пальцы до боли сжимаются в кулак…       Яхве раздумывает мгновение-другое, небеса все также безлики и безразличны к нему, как вдруг что-то отвлекает его. Слабая вспышка реацу ребёнка где-то в саду. Император хмурится, поворачиваясь в нужную сторону. После дневного нападения посты были усилены, а над дворцом поднят барьер высшей категории. Это не атака.       Ноги сами уносят правителя с крыши и ведут туда, где его дитя. Картина, предстающая его глазам, ошеломляла своей сюрреалистичностью.       В более густой части сада, там, куда обычно не заходил никто, кроме садовников, Ичиго стоял между стройных деревьев на краю небольшой поляны, а перед ним… перед ним стоял он сам. Император. Кажется, только немногим старше, укрытый чёрным плащом с багровыми отблесками, словно саваном. Так в древности укрывали мертвецов — исчезнувшие и потерянные души, скорбящие души — закрывали им глаза мутными осколками слюды или первого стекла, хрусталя, пытались позволить им не потеряться, закрывали глаза на бесчинство и отсутствие выбора смерти. Глаза копии, скрытые узкими дымчатыми стёклами, открыты, неотрывно и спокойно следят за мальчиком, что сосредоточенно хмурится, расфокусированно смотря куда-то между ними. — Хиренкьяку использует меньше духовной энергии, чем шунпо или сонидо. Прислушайся к себе, Ичиго. Ощути рейши вокруг, — спокойный голос звучал тихо и ровно, заставляя концентрироваться и вслушиваться.       …он его учил… — Я понял тебя, Старик, — сосредоточенно кивнул Ичиго, прищурился и сделал неловкий шаг вперёд.       «Кривовато», — придирчиво отметил для себя Яхве, морщась от не самого лучшего исполнения — наследник почти вписался в дерево, и несколько зелёных с уже чуть желтоватой осенней каймой листочков упали на землю. — Ещё раз, Ичиго, — вторил его мыслям двойник. — Если ты хочешь перестать нервировать местное население, тебе стоит отточить это умение до автоматизма. — Кто бы знал, что квинси тысячелетней давности такие невротики… — еле слышно пробормотал себе под нос его Наследник и шагнул ещё раз.       …едва разминувшись с раскинувшим ветви деревом. На землю упала целая охапка зелёных с красным и жёлтых листьев. Мрачное ругательство сорвалось с губ принца, прерываясь тихим вскриком от пролетевшей над головой голубой стрелы. — Зангетсу! — Он обиженно вскинулся, отпрыгивая в сторону от нового выстрела, выпущенного недрогнувшей рукой двойника. — Будь внимательнее, Ичиго, — парировал… второй меч ребёнка? — Ты снова используешь поступь Пустых. — Я не виноват, что она быстрее! — фыркнул мальчик и… улыбнулся отражению Императора.       «Похож», — мелькнули в памяти слова, которые обронил Пустой, перед тем как исчезнуть, и Яхве качнул головой, прогоняя воспоминания о мерзком монстре… который, тем не менее, был мечом его сына. Он внимательно всмотрелся, как ребенок хмурится еще сильнее, пытаясь правильно сконцентрировать реацу и сделать шаг, сам невольно чуть не начиная улыбаться сосредоточенному выражению лица подростка. Император сделал шаг вперед, и тут взгляд Ичиго резко метнулся в его сторону. Яхве почти кончиками пальцев ощутил, как падает температура вокруг него, увидел, как в глазах ребенка появляется золотой отблеск.       Взгляд Ичиго метнулся к «Зангетсу», который покачал головой, чуть успокаивающе взмахнул рукой и тихо сказал: — Пожалуй, настало время нам поговорить. — Он успокаивающе положил руку на плечо вскинувшегося ребенка и сказал: — Если что, всегда держись Ховайто.       Император чуть приподнял бровь: имя Ховайто абсолютно ни о чем ему не говорило, в его окружении не было офицера с таким именем. Значило ли это, что Ховайто имя либо шпиона, либо древнего шинигами, с которым, похоже, вырос его сын? Сам же Ичиго напряженно кивнул, настороженно посмотрел на Императора, в то время как его пальцы цеплялись за край формы квинси, будто не решаясь взметнуться и вызвать занпакто, но он все же кивнул и отцу, говоря: — Я буду в своих комнатах.       Они медленно шли навстречу друг другу, будто два отражения кривого зеркала, медленно рассматривая лица, одеяния и потом всматриваясь в глаза. Багровый в багровый. — Ты занпакто? — напряженно спросил первым Император.       Они остановились друг напротив друга, не отводя взора и тихо изучая каждый жест: один был напряжен до предела, второй был спокоен и будто с каким-то непонятным любопытством изучал его. Яхве уловил странный отблеск боли. — Нет, — спокойно ответило ему его постаревшее отражение. — А ты Император, — констатировал он. — Он назвал тебя Зангетсу, — не отступал правитель, — имя его занпакто.       Отражение не изменило своего положения, также прямо стояло и наблюдало, не выдавая ни замешательства, ни удивления, ни противоречия — ничего. Будто было давно готово к этому. Будто видело все это и ожидало. Будто это его забавляло. — Он долгое время считал меня Зангетсу, когда был в Сейрейтее. Тогда это было безопаснее, чем иметь занпакто-Пустого, — также спокойно ответил «Зангетсу». — Он все же вырос с шинигами, — с горечью обронил Император, яростно смотря на отражение. — Что ты такое? — угрожающе спросил он.       Двойник не испугался, просто все так же смотрел. Яхве не мог уловить ни единой эмоции за бесстрастным ожиданием, в силах только предполагать. Как бы отреагировал он сам? — Я — это ты, то, что осталось от тебя, — просто и почти без какой-либо интонации ответил квинси, — раньше часть тебя, теперь часть силы Ичиго, его меч, как он того и желает.       Император замолчал и яростно продолжил, подходя еще на шаг вперед; тени начали сгущаться, воздух тяжелеть и реацу настороженно, будто дикий зверь, кружила вокруг них, угрожая и предупреждая: — И ты позволил ему оставаться с шинигами, быть с ними? — прогремел правитель.       Яхве — его будущее — сделал шаг навстречу, склонил голову и внезапно яростно ответил: — Позволил. Я не подчиняюсь тебе и не собираюсь подчиняться. Реацу отражения вскинулась угрожающей волной, так напоминая ему сына, и Император понял, от кого ребенок перенял этот прием. — Ты предатель, — ядовито процедил Яхве, разглядывая свою вновь ставшую почти безэмоциональной копию, которая, казалось, была лишь на пару лет старше, — переметнулся на сторону шинигами! — Я всегда был верен, — спокойно ответил «Зангетсу».       Правителя почти передернуло. Лицемерие. Верность? Это даже звучало смешно. Продать ребенка шинигами, вырастить из него оружие — о чем говорит этот призрак будущего? — Кому? — язвительно спросил Император. — Ему, — качнул головой «Зангетсу», указывая вслед ушедшему Ичиго. — Что могло угрожать кронпринцу Империи? — угрожающе спросил Яхве. — Ты не научил его ничему! Ни как даровать силу, ни как создавать барьеры или щиты, ни как направлять атаки! Это не верность, — выплюнул Император, — это предательство!       Медленно от них во все стороны расползается иней, гудит воздух от напряжения и звенит мир. Посты охраны не поднимают тревогу только потому, что не чувствуют никакой реацу, кроме силы Императора, и барьеры с границами нарушены не были, но если так продолжится и дальше, то скоро здесь будет вся армия Империи. — Ему мог угрожать его отец, — равнодушно ответила старшая версия Яхве, — его отец мог найти его и убить.       Император задохнулся. — Я выбрал сторону, — занпакто наклонил голову, — я выбрал его, защищал и скрывал. — Яхве другой временной линии тяжелым взглядом посмотрел на него. — А что выберешь ты? Тот, кто почти уничтожил все, что ему дорого, и чуть не убил его самого?       Бах широко раскрытыми глазами посмотрел в сторону, куда ушел ребенок, и сделал шаг назад. — Смотри же! Смотри! — фигура его самого сжала вокруг них струящуюся реацу, показывая потоки времени. Яхве хотел было отшатнуться от пропитанной болью и отчаянием силы, но остался стоять на месте, наблюдая за картиной.       Он сам? Ещё старше, закутанный в реацу, будто в торжественные чёрные одеяния, раскинул приглашающе руки, сидя на троне, врезанном в стену какого-то неизвестного ему дворца. Напротив него стоял Ичиго? Всё такой же хрупкий, в чёрных одеждах шинигами, но сильный и грозный: его сила, видимая даже простому смертному взору, потоками гнева омывала зал. А в ответ на ярость и тихое презрение на него смотрели тысячи глаз самого Императора. — Пора отчаяться, Ичиго, — прогремел его же голос, и ребёнок сделал замах одним из клинков в ответ.       Золотая и чёрная реацу столкнулись, и видение погасло, всё закружилось, тьма переливалась всеми оттенками багрового и золотого, а потом всё взорвалось тишиной.       Миг небытия, тёмного и страшного от того, что знакомого ничего нет: ни звука, ни шороха, ни проблеска света, ни запаха — не-смерть, в которой он пребывал сразу после рождения, и снова вспышка!       Незнакомый шинигами, чем-то отдаленно похожий на психанутого Шибу, стоит, сложив руки на груди, и смотрит на растерянного-подавленного-убитого-новостями Ичиго. — У квинси есть способность, которая называется «блют», — говорит он. — Все чистокровные квинси обладают этой способностью с рождения… Масаки… Даже несмотря на то, что ее кровь была смешана с частицей Пустого, была чистокровной. И её защитная техника… «вены блюта», была очень сильна… Великий Удильщик был способен скрывать свою реацу, но тем не менее разница между ним и твоей матерью была не очень велика. По идее, она могла с ним справиться, не получив и царапины… Но этого не произошло… Аусвелен. Девять лет назад Яхве провел «Священный отбор» среди квинси… Чтобы вернуть свою силу, Яхве украл силу у всех квинси, которых он считал «нечистыми». И Масаки… потеряла свои силы, проиграла битву и погибла. — Папа…       Ребенка раздирают боль, горечь, ярость. Перед глазами, как вспышка, воспоминание — женщина с рыжими волосами, истекающая кровью под проливным дождём, закрывает сына от страшного удара голодной твари… Сердце ребенка разрывается на части и болит-болит-болит! Перекраиваемое безжалостной истиной. В его внутреннем мире окна огромных, непонятных домов из стекла и камня, вечно тянущихся в небеса, разлетаются миллионами осколков, взрываясь острейшими гранями.       Новая вспышка — и перед глазами разрушенный Белый город шинигами, квинси — Штернритеры и простые солдаты, которых пожирает синее пламя… — Ты сам убил своих людей! — голос отражения гремит со всех сторон, и на потрясенный разум наваливается безжалостное знание, придавливая сотней тонн неподъемной тяжести — правда. Неоспоримая истина и страшный грех.       Реацу вспыхивает, девятым валом накрывает с головой, впивается в душу ледяным крошевом, ревет оглушающим криком меноса. Ему кажется, что с него заживо содрали кожу, бросили в огненное чрево, до костей обжигая ледяным пламенем!..       Миры рушатся, разлетаются осколками, разваливаются на куски, как рассохшаяся под палящим зноем земля, что уже никогда не принесёт урожая… Окровавленный Ичиго, с ног до головы покрытый ранами, кричит-кричит-кричит! Там, где-то за его спиной, те, кого он признал товарищами, там, далеко-далеко, в Мире живых, у него две сестры — пусть не унаследовавшие силу, но родные-близкие-важные!.. А вокруг смерть-кровь-гибель!.. И если он не остановит Яхве…       Перед ним его собственный труп. Всё ещё покрытый кроваво-чёрной тьмой с миллионами глаз, и мальчик, упавший на колени, едва остающийся в сознании, но не смеющий выпустить из рук меча. Ичиго трясёт, колотит крупной дрожью, словно дерево под безжалостным штормовым ветром. Одна мысль — домой. Проверить, убедиться…       Ещё одна вспышка, последняя — приходит понимание, бьёт наотмашь, она выбивается из общей хронологии.       Это воспоминание самое яркое, самое живое из того, что Бах видел. И он понимает, что это память не Ичиго — его собственная.       Маленький ребенок, свернувшись под одеялом, плачет, всхлипывает тихо-тихо, глотает слезы, утыкается лицом в подушку и давит крик, рвущийся из груди. Спальня пуста, рядом никого нет, темнеет, и город медленно накрывает ночь. Рядом с кроватью стоит не открытый даже портфель, висят вещи на стуле, и перчатки убраны в самый угол комнаты — чтобы видеть как можно реже. Больно.       Ишшин внизу с дочками: он редко видит сына, провожает его усталым взглядом, когда тот отправляется в школу, протягивает руку, хочет дотянуться и коснуться волос, но останавливает сам себя и качает головой. Ему тоже больно. И это все несправедливо.       Ребенок давит новый всхлип, укрываясь еще сильнее одеялом в надежде приглушить звук. Это и не нужно. Его все равно никто не слышит. Тени сгущаются еще сильнее, ночь вступает в свои права, и рядом с кроватью присаживается одетая в багрово-черные одежды фигура — он сам из тысячелетнего будущего, бережно закутывает ребенка в одеяло, так чтобы лишь нос выглядывал, прижимает к себе и тихо шепчет: — Спи, спи, и все будет в порядке, — голос срывается, и Император слышит какую-то затаенную боль, — она наблюдает за тобой, Ичиго. Твоя мать наблюдает за тобой. — Отец? — спрашивает сонный ребенок, и воплощение силы квинси сильнее прижимает к груди одеяла и ребенка, завернутого в них, так и не отвечая.       Не знает, имеет ли право.       Ребенок на руках замолкает, и Яхве аккуратно опускает сына на кровать, поправляет теплое одеяло и снова исчезает в тенях рассвета…       Золотисто-черная реацу отпускает его, и Яхве отшатывается, падает на колени, не имея сил удержаться на ногах, и заполошно хватает ртом холодный ночной воздух. Он словно вынырнул из темных глубин ледяного горного озера, где его едва не утопило безжалостное, хтоническое чудовище… Он сам.       Бесстрастное отражение равнодушно смотрит на него беспощадными багровыми глазами, а он не может осознать — разорванное на клочки сознание отказывается складывать кусочки данного паззла воедино. Он не мог… Это не мог быть он… Но был. В том, пока-ещё-не-случившемся будущем, из которого вывалилось его дитя.       Его вдруг пронзает ледяным осознанием — Ичиго мог вовсе не появиться перед ним, раствориться в потоках времени, провалившись в нестабильный проход. И это какое-то невероятное, почти невозможное чудо, что из всех возможных вариантов ребенка швырнуло именно сюда, именно в это время.       «Зангетсу» с любопытством наклоняет голову, разглядывая ошарашенного Императора, отходит чуть в сторону и роняет: — Я возвращаюсь, — его голос становится все тише и дальше, но Император слышит его отчетливо, как никогда. — Куда? — вскидывается Император и рычит сквозь зубы: — В будущее? Зачем? К Ичиго? Хочешь забрать его?       Между ними остаётся незаконченное «у меня», и Зангетсу смотрит на него с каким-то сожалением, исчезая и рассеиваясь чёрными всполохами реацу, пока Правитель поднимается на ноги и думает: то ли остановить, то ли позволить уйти. — Он уже есть у меня, — тихо говорит отражение и, перед тем как исчезнуть, предупреждает: — Если хочешь вернуть сына, это будет долгий путь. — Он хмурится. — Только тронь его, и Ховайто сотрёт твою Империю, отравит каждую рейшу.       Император молчит и клянется, что никогда не поступит так, не из-за странного Ховайто. Есть более весомая причина. Медленно тяжелое давление исчезает в воздухе, и он слышит, как уже начавшие торопиться люди медленно возвращаются на свои посты. Скорее всего, завтра он получит отчет об этом.       Впервые на его памяти его будущее отражение неуверенно трет переносицу, поправляя очки. — Конечно, Ичиго не будет счастлив, но ведь он будет жив и здоров, так что это не так уж и важно. — Помни, — произносит он, и образ рассыпается чёрными искрами.