IV
25 декабря 2021 г., 18:25
Их следующая встреча происходит только через три дня. Каждому нужно обдумать своё. Принять новые правила игры. Или шаткого перемирия. Яхве почти уверен, что в отведённых сыну комнатах тот не раз и не два проводит мозговой штурм со своими мечами.
Он смотрит на мальчика, сидящего за обеденным столом, и, если откровенно, не знает, о чём с ним можно говорить и с какой стороны подступиться. Ребёнку восемнадцать лет, ребёнок вырос среди шинигами и прошёл войну с собственным народом. Ребёнок принципиально отказывается ему верить и каждый миг ждёт неминуемого удара в ответ на любое своё слово и действие. О квинси он не знает ничего, за исключением самого факта их существования, пары техник и длинного списка соотношения боевых характеристик и способов противостояния им. Традиции, история и всё, что в их культуре не относится к войне, для него — слепое пятно. Любой вопрос воспринимается попыткой вызнать слабости, любой жест — попытка усыпить бдительность. Император напоминает себе сапёра, а мальчик как бомба: задень — рванёт, не оставив и пепла.
Но всё-таки с чего-то начинать нужно. Он не собирается оставлять, как есть. Этот мальчик его, и, если в будущем он сотворил непоправимое, именно ему с этим и разбираться. Он бы не хотел.
— Кто такой Ховайто? — медленно спрашивает правитель. — В тот день… твой второй меч назвал его имя, но в моём окружении нет никого, кого могли бы так называть.
Сын хмурит тонкие янтарные брови и смотрит угрюмо тёмно-карими, с золотыми искрами и лёгким винным отливом, глазами в бокал с вином перед ним, цепляется за него так, что странно, как стекло ещё не треснуло.
— Ховайто — это Зангетсу, — спустя минуту мрачных размышлений отвечает он.
— Зангетсу? — Император удивлённо поднимает брови, и Ичиго вздыхает, всё же решившись пояснить.
Он осторожно берет бокал в руку, покачивает им, наблюдая за тем, как темно-красные блики танцуют по скатерти, а потом интерес в его взоре пропадает и он быстро отставляет бокал. Император не знает почему, но догадывается, ведь взгляд ребенка быстро скользит по нему.
— У меня два меча. Пустой и Старик. Оба они Зангетсу, а Пустой — Ховайто, — ребенок смотрит тяжело, но в то же время будто с вызовом. «Да, мой меч Пустой, и я признаю это снова и снова. Что ты с этим сделаешь?»
— Странное имя, — не ведётся на провокацию Яхве, задумчиво переплетая пальцы между собой, и объясняет: — Не знал, что у Пустых вообще есть имена.
Это короткое признание неожиданно удостаивается смешка. Губы подростка растягиваются в невеселой ухмылке, он прикрывает глаза и смотрит чуть в сторону, будто вспоминая старую легенду или предание. Сказанное действительно напоминает миф.
— У тех, кто ещё не забыл себя, они есть всегда. И у тех, кто эволюционирует дальше гиллиана, тоже есть. У адьюкасов и Васто Лордов. Они осознают их сами по себе и носят до самой смерти или регресса. — Мальчик щурится золотистыми глазами, и в его голосе едва различимо проступают дребезжащие, металлические ноты. Не он сейчас отвечает Яхве, а белый монстр, живущий в его душе.
Золото почти исчезает из глаз, остается где-то на дне радужки, плавает золотыми искрами, и Ичиго, уже точно сам Ичиго вздыхает и продолжает:
— Именно поэтому организованная власть в Уэко Мундо появится ещё не скоро. — Юноша делает глоток терпкого красного вина, морщится и продолжает: — Пустым слишком трудно пересилить и превзойти чистые инстинкты, поэтому эволюция идет медленно, и реацу, требуемая для обретения разума, равноценна тысячам сожранных душ, и уже потом нет достаточного количества разумных — действительно разумных — Васто Лордов, которые сохранили то, что можно называть волей к жизни.
Император также делает глоток вина, смакует вкус и тянет с ответом. Слова сына «нет воли к жизни» достаточно сильно тревожат, учитывая, что вот он, ребенок, сидит перед ним. Жует, кажется, понравившийся жульен и спокойно говорит, что у Васто Лордов нет желания жить. Ребенок, чьим мечом, как понял Яхве, по сути является Васто Лорд.
— Что ты имеешь в виду? — с тревогой спрашивает Император.
— Одни замирают и продолжают наблюдать за течением эволюции, не делая ничего, — неспешно начинает подросток, зачерпывая побольше форели и сливок, — другие забываются в кровавой бойне, отрешившись от всего остального и порой просто позабыв, что значит жить без нее. Третьи настолько сильны и оттого настолько одиноки, что никто не может к ним подойти, и у них нет просто даже смысла существования. Четвёртые, — Ичиго замолкает, вилка опускается, и он роняет голову на сцепленные пальцы, — исключения. Они либо находят происходящее забавным и строят свою мини-империю для верных и боящихся их адьюкасов, либо пытаются искренне вспомнить, что значит быть людьми и иметь подобие семьи.
Ребенок грустно молчит, будто вспоминая что-то, опускает взгляд, а потом снова делает глоток вина, уже не морщась и, почти как сам Яхве, смакуя вкус терпкого напитка. Тяжелые виноградные нотки оседают чуть терпким привкусом, горло слегка жжет, но в лице юноша не меняется.
— И? — тихо интересуется Яхве.
— Всё это, — пожимает плечами Ичиго, — провал. Они настолько уникальны и настолько зациклены на какой-то идее, что звено, которое может соединить их, появится с учётом времени эволюции ещё не скоро.
Он хмурится, тихо шипит сквозь зубы, и Император успевает уловить только «ненормальный Айзен», прежде чем сын снова обращает внимание на блюдо, с удовольствием зачерпывая еще немного сливок с рыбой.
— А ты? — интересуется правитель. — Ты обладаешь силой Пустого, похоже Васто Лорда, и понимаешь их, — в горле саднит от такого вопроса, он буквально спрашивает сына: «Не хочешь ли и ты исчезнуть?»
Вилка со звоном выпадает из пальцев юноши, он почему-то бледнеет, кидает на отца странно испуганно-негодующий взгляд, поджимает губы и наконец отвечает, пока Император растерян и не знает, как реагировать на такую вспышку. Он не хочет думать, что прав.
— Неверно, — отрицательно качает головой Ичиго, — Ховайто не Васто Лорд.
Внутри облегчение смешивается с тревогой в жгучий эмоциональный коктейль, к ним добавляется непонимание, но Император силой заставляет чувства утихнуть.
— Но кто… — начинает правитель.
— Лучше тебе не знать, — внезапно обрубает Ичиго и, смущенный собственной вспышкой, отводит взгляд.
Император смотрит на мальчика, задумчиво изучая его лицо и наблюдая, как в нём борются смятение и стыд за своё поведение. Мальчику быстро становится неуютно под этим взглядом, и он опускает взгляд в тарелку, заполняя паузу едой.
Пожалуй, он не будет развивать эту тему. Пока. У них ещё будет время узнать друг друга лучше и не держать тайн, Яхве постарается позаботиться об этом.
— Хорошо. Я не буду спрашивать, — кивает он, ловя поражённый взгляд вскинувшегося ребёнка, и по-доброму усмехается, пожимая плечами. — Ты имеешь право на тайны.
Яхве ловит себя на мысли, что удивлённый Ичиго — не меньшее умиление, чем сосредоточенный на познании нового. А ещё, кажется, в его окружении было не так уж много людей, готовых быть терпеливыми. В будущем это следует исправить.
— Хотя мне сложно сдерживать свой интерес в отношении твоего меча, — признаёт он, чтобы мальчик не искал подвох там, где его нет. — Всё-таки он — Пустой, и считать его хоть сколько-то положительным для меня… практически невозможно.
Ичиго смотрит на него широко распахнутыми глазами лишнее мгновение, а затем неожиданно фыркает, дёргая так и норовящими расплыться в улыбке уголками губ. Он чуть закатывает в раздражении глаза, признаваясь:
— Мы с ним тоже не всегда ладили. Он — воплощение инстинктов, не обременённых моралью и социальными нормами. Мне было сложно принять их существование у себя. От этого порой… случались эксцессы.
— Эксцессы? — Яхве заинтересованно наклоняется вперёд.
Ичиго краснеет, неловко дёргая рукой в каком-то привычном, но в последний момент перехваченном жесте.
— Оглядываясь назад, я понимаю, что он всегда приходил на помощь, когда я оказывался на грани, но тогда это пугало. Однажды меня убили, — просто признался он.
Яхве просто откинулся на спинку стула, прикрыл глаза, нахмурился, потом снова сел прямо, пытаясь скрыть накативший страх. Он — Император. Император великой Империи. Бог мира квинси. Бог не боится таких тривиальных вещей, как смерть… может, кроме смерти своего единственного ребенка. Яхве взял бокал в руку и, как и Ичиго с минуту назад, начал неторопливо покачивать его и смотреть на вино, чтобы скрыть дрожь, пробежавшую по руке.
— Прости? — тихо спросил он, всматриваясь в каждую черточку лица ребёнка.
— Пробили дыру в груди, — юноша каким-то странным жестом коснулся места чуть ниже ключиц, кончики пальцев едва подрагивали, и замешательство мелькнуло на его лице, он рассеяно обвел круг с довольно внушительным радиусом, — прямо здесь, серо. И я умер.
Он кривит губы и опускает взгляд вниз, вспоминая, снова переживая тот ужас и то бессилие, когда он проиграл. Не справился. Не защитил.
— Там была целитель. Девушка, способная оборачивать время на ограниченной территории. Такова была её сила, и потому её забрали пустые. Мы… я и мои товарищи пошли за ней в их мир, и я не смог победить своего врага, а она не могла мне помочь. — Он поднял взгляд, и Яхве не смог сдержать дрожь. Из глаз ребёнка на него смотрела бездна Небытия. — Я почти ничего не помню. Меня убили, и там была только тьма: ни пошевелиться, ни услышать. Но я знал, что где-то там мои друзья, те, кого я поклялся защищать. И там же мой враг, что убьёт их, если я ничего не сделаю. Я должен был встать. Обязан, вне зависимости от того, какую цену придётся заплатить за это. И Зангецу мне это дал.
— Он тебя вылечил, — хрипло выдохнул Император.
Ичиго захотелось рассмеяться. Тысячу лет вперед Яхве не был таким оптимистичным.
— Потом. — Ичиго криво и горько ухмыльнулся. — Сначала он взял под контроль моё тело, заставил принять полную форму Пустого и стёр моего противника вместе с частью ландшафта в порошок. А когда один из товарищей, с которым я пошёл спасать девушку, понял, что со мной что-то не так — всё-таки они видели, как я использую силу Пустого, и не боялись меня — и попытался привести в чувства, Зангецу отвесил оплеух и ему, пробив насквозь мечом, чтобы не лез в чужой бой. — Ребёнок вздохнул и закончил: — Остановили его тогда только чудом. А потом да, он меня вылечил.
Император молчал. Он знал: сказать, что все в порядке, было бы ложью. Ничего в порядке не было, в теле его ребенка было заключено чудовище, однако несомненно «заключено» — не совсем верное слово. «Меч — это я». Недаром эту фразу, как зеницу ока, бережно хранили и твердили шинигами, раскалываясь только под самыми суровыми пытками. Чудовищем был и его ребенок. Яхве чуть наклонил голову — это было проще. Император и сам в некотором смысле был чудовищем, рожденным на горе трупов, вещающим о процветающем мире и обещающим его.
«Не важно, что ты есть — важно знать себя и определять свой путь не просто этим знанием, но своими возможностями и тем, что ты можешь привнести в него», — эти слова он «получил» от умирающего старика, что жил еще тысячу лет назад. Он был уж очень стар, постоянно твердил, как заведенный, о жизненном пути и однажды признался, что совершил слишком много ошибок. Яхве вздохнул. Он надеялся, что слушал старика достаточно и не допустит хотя бы подобных оплошностей.
Ичиго хотел спасти ее. Девушку. Все было ясно как день.
— То, что ты говоришь, — тихо начал Император.
— Но это все не важно, — с грустью прервал его Ичиго и облокотился о спинку кресла, — все на самом деле гораздо проще. Ховайто было еще больнее.
Пустому больно? Душевный голод, который терзал их, несомненно заставлял страдать душу и плавиться в агонии, но, учитывая их чудовищные способности к регенерации, чувствовали ли Пустые боль в полной мере? Что, менос побери, все это значило?
— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Император, задаваясь вопросом, передавался ли физический урон и Пустому.
— Для Зангецу, — Ичиго запнулся, — то, что он хочет защитить... — Он неуверенно замолчал, будто не зная, делиться ли этой информацией. — Зангецу хочет защитить меня, — обронил он, — и моя смерть была для него катастрофой, поэтому, — его речь стала тверже, — он сначала убил Шиффера, чтобы у того и мысли в Небытии не мелькнуло о подобном снова. — Его голос прервался. — И чтобы Небытия тоже не было.
«Что ж, — подумал Император. — Теперь фраза про уничтожение Империи и Штернриттеров обретает не только истину, но и масштаб». И, пожалуй, это хорошо, что у его сына был… такой защитник. Кем бы он ни был.
— После твоего рассказа я чувствую неимоверное облегчение от того, что нынешние шинигами не обладают столь тесной связью со своими занпакто, — наконец признал Яхве, помолчав.
— Да они и в моём времени ей не обладают, — буркнул в сторону Ичиго. — Мне просто никто не объяснял, как с ними общаться, да и лишней теорией не грузили. Так что мне нормально, что они меня учат. Хотя вроде в Академии Шинигами есть целый курс чего-то там. — Мальчик неловко повёл рукой и вздохнул.
— Ты не учился в их Академии? — удивлённо спросил правитель. — Почему?
Звучало и вправду странно. У его сына невероятный талант и сила — чтобы шинигами и упустили возможность получить такого в свои руки, не забив голову нужной им идеологией? Они бы постарались вырастить из него идеальное послушное оружие, воспитали бы его в колыбели заветов и законов шинигами, мягко обняли бы за плечи и бесконечно шептали бы на ухо свои постулаты.
— Да я когда шинигами стал, ещё живым был. Всего… два года назад? — Он неуверенно нахмурился, словно считая. — Да, где-то так. И то семнадцать месяцев из них проходил совсем без сил после особенно тяжёлого сражения. Полностью опустошил реацу и даже призраков не видел.
В который раз в течение разговора Император ощутил острое желание пообщаться с теми, кто окружал его сына и, в частности, учил. Чему бы то ни было. Как старейший из квинси, он прекрасно знал, по какой причине человек может лишиться реацу после сражения. Все техники, ведущие к подобному, были чрезвычайно мощными, способными даровать своему пользователю невероятную силу на короткий промежуток времени. Сделать почти богом. И все они входили в короткий список, озаглавленные простым и ёмким словом: запретные. Потому что процент восстановившихся после их использования стремился к бесконечно малой величине.
Если ребенок стал шинигами около двух лет назад, полтора из которых провел без сил, плюс некоторое время до начала объявленной им войны — месяца два-три, то в шинигами он превратился где-то в возрасте пятнадцати лет. И до этого его, видимо, ничему не учили.
Виновных в таком положении дел убивать хотелось долго и мучительно, даже несмотря на то, что Ичиго, вероятно, такого не оценит.
— Я прикажу подобрать тебе литературу по азам и выделить тебе тренировочную площадку, — сказал Император. — Систематическое образование крайне важно и необходимо.
— Предпочитаю полностью практическое, — недовольно нахмурился Ичиго. — Моя сила — аномалия, и сомневаюсь, что хоть одна книжка когда-либо описывала ее.
«Если только эта книжка не из закромов двенадцатого отряда или, если уж на то пошло, из личной библиотеки Айзена», — мысленно добавил он.
— Поэтому он в тебя вчера стрелял? — с искренним интересом спросил правитель, наконец нащупывая ниточку разговора, в которой может узнать немного больше и о втором… мече своего сына.
— Наверное. — Ичиго неопределенно пожал плечами, наблюдая, как прислуга расторопно меняет блюда, сервируя стол для десерта. — В смысле, я всегда так учился. Сделай или умри — в условиях появления все более и более сильных противников это было наиболее эффективно. Да и, в конце концов, теория без практики — довольно скучное занятие. А так хотя бы весело.
Мальчик с любопытством смотрел на десерт, более напоминающий произведение искусства, чем пищу. Нежное белое желе, украшенное фруктами и сиропом, лежало в центре глянцевого блюдца из тонкого фарфора. Он как-то недоверчиво оглядел столовые приборы, будто не решаясь притронуться к ним — такой десерт и есть-то не хотелось.
— А если бы он в тебя попал? — Яхве пытливо следит за выражением лица сына.
— Если бы он хотел, он бы попал в любом случае. Да и что в этом такого? Ну, поставил бы мне синяк.
Ребенок смотрит на него с чистым, ничем не замутненным удивлением. И вот как ему объяснить, что энергии, вложенной в стрелы, любому другому хватило бы за глаза. Синяк… Впрочем, возможно, так для него и было. Он напоминает себе, что его двойник о мальчике всё-таки заботится, а значит знал, что делал.
Надо бы сменить тему, а то он так ещё поинтересуется, как проходят их тренировки с Пустым…
— Я заметил, что к моему советнику ты относишься иначе, чем ко всем остальным. Почему? — Яхве заинтересованно смотрит на него, и Ичиго остаётся только осторожно повести плечом.
Ичиго снова отвел взгляд в сторону, будто хотел избежать вопроса и не раскрывать своих слабостей или не подставлять кого-то, но потом, видимо что-то решив, все же признался:
— Его потомок высокомерный придурок, — юноша раздраженно фыркнул, — но он мой друг.
— Вот как. Выходит, ты всё-таки общался со своим народом. — Император довольно улыбается, отчего его тут же хочется спустить с небес на землю.
Ичиго чуть нахмурился, и Император ощутил что-то вроде недоброго предчувствия.
— До того, как началась война, он считался последним квинси. Его дед был убит, а отец именоваться лучником отказался. Так что я бы назвал это по-другому. К тому же в нашу первую встречу он активировал приманку для Пустых на территории Духовной мили, чтобы в соревновании выяснить, кто сильнее: квинси или шинигами. А потом на смесь нашей реацу вылез менос.
Сын улыбнулся, словно это была какая-то весёлая, совершенно глупая, но светлая история, а Яхве не в первый раз за этот разговор посетило желание с силой сжать переносицу, настолько выдаваемая его ребёнком информация была абсурдна. Дело даже не в том, что где-то мог жить без должного присмотра потомок его советника, и не в том, что на детскую, в сущности, потасовку вышел кто-то такой опасный — ничего странного, если механизм приманки не изменился, а место сражения действительно было Духовной милей. Всякое может случиться. Просто… просто концентрация абсурда на квадратный метр вокруг его наследника превышала все допустимые и недопустимые мерки. Волей-неволей задаешься вопросом, действительно ли шинигами не знали, чьё дитя Ичиго.
В глазах мальчика снова разгорелось расплавленное золото, демонстрируя внимание его занпакто. Вечно голодная тварь взирала на Императора квинси с насмешливым прищуром, сдобренным каплей издёвки.
— Твоему мечу, я смотрю, отчего-то весело, — произнёс правитель, неспешно пригубив вино и внимательно наблюдая. От того, как легко сын отдавал контроль Пустому, пробирала колючая дрожь.
— Конечно, — искажённый скрежетом голос резал уши. — Я только что во всей красе осознал, как часто хотелось напиться тем, кто нас учил.
«По-моему, ты преувеличиваешь», — мысленно откликнулся ему Ичиго, всей душой излучая недоумение.
«Ты просто постоянно вырубался после освоения новых навыков, Король, — усмехнулся Зангетсу. — Те же вайзарды с удовольствием напились, как только ты уснул. Славно я их потрепал! — Белый с наслаждением прищурился, вспоминая всё возрастающее беспокойство изгнанных капитанов Готей, постепенно перерастающее в страх. — И вообще, я ради нас стараюсь! Может, Яхве оценит весь масштаб катастрофы и решит, что близкое знакомство с нами того не стоит».
От замершего на своём шесте Старика пришла волна концентрированного скепсиса, но он промолчал. Уж он-то прекрасно отдавал себе отчёт, что никуда их Яхве не отпустит. Слишком ценна и важна для него связь, образовавшаяся с ребёнком. Ничто не способно было перекрыть ценность семьи для Императора. Ничто. И никогда. Ненависть к Королю душ тому вечный свидетель.
Занпакто закрыл глаза, запрокидывая лицо к небесам. Клочки белых облаков ползли по перевёрнутому небу, но пока не спешили собираться в грозовые тучи. Погода впервые за долгое время не портилась, и чувствовалась не то гармония, не то наконец-то проявившееся терпение хозяина мира. Осколок Бога квинси слишком хорошо понимал свой прототип. Он ведь тоже… не смог отпустить его. Благо, что ему и не нужно.
— Напиваться, когда ученик превосходит ожидания учителя, довольно глупо. — Яхве не слышит их короткого диалога, продолжая прерванный разговор. — Портить такой повод для гордости падением так низко… воистину, я никогда не пойму этого.
— Подожди, пока Ичиго совершит невозможное, пройдя по грани, а потом попробуй повторить свои собственные слова! — напутственно ухмыляется Ховайто, снова отступая во внутренний мир хозяина.
Атмосфера светлеет, чудовищный голод исчезает из глаз юноши, и Император чувствует себя чуть спокойнее, оглядывает наконец приступившего к десерту ребенка и спрашивает:
— Тебе так часто приходилось совершать невозможное? — Император заинтересованно поднимает бровь.
— Не я в этом виноват, — всё ещё смущённо бормочет мальчик. — Впрочем, всё лучше, чем сидеть, ощущая всю глубину своего бессилия. — Он пожимает плечами и вдруг спрашивает: — Зачем тебе Король Душ?
В конце концов, если у них день откровений и разговоров по душам, то почему нет? Если не сейчас, то никогда. Они должны расставить все точки. Ичиго есть куда отходить, но здесь ему нечего терять. Стоит идти до конца.
— Он мой отец, — просто говорит Яхве, и Ичиго спотыкается о его взгляд и заторможено моргает. — Я знаю это так же точно, как и то, что ты мой сын.
— Допустим, — осторожно и слегка недоверчиво произносит юноша, отставляя подальше бокал с вином. Вот только Короля душ ему в прямых родственниках не хватало. Он ещё от Императора квинси не отошёл. — Но тогда я просто не понимаю. Он же… там. — Ичиго махнул рукой куда-то вверх, что должно было обозначить запертое измерение. — Он там в таком кристалле, я видел, не то что пошевелиться, вероятно, и вздохнуть не может. Без рук, без ног, без сердца. Не знаю насчёт души, но если от разума там что-то и осталось, то оно явно где-то не с нами… — Он запинается, вспоминая взгляд жутковатых глаз с четырьмя зрачками.
Император замолкает, смотрит долго и тяжело на ребенка и, кажется, не может подобрать слов, впервые услышав что-то об отце. И, даже не видевший его ни разу, знающий о нем, но не ведающий ничего, тихо спрашивает:
— Ты его видел?
Ичиго смотрит на Императора удивлённо, немного смущённо и непонимающе. Как можно знать о том, что Король — твой отец, править Империей из миллиона душ, начать войну, и ради… чего тогда?
— А ты — нет?
Правитель качает головой, смотрит на сына с интересом, каким-то болезненным любопытством, делает большой глоток, опустошая бокал, и спрашивает:
— Как это произошло?
Ичиго вздыхает, смотрит прямо на правителя, внимательно наблюдая за его реакцией, за карими, чуть багровыми глазами мелькают золотые вспышки насторожившегося занпакто, и Яхве видит отблески силы квинси, что голубым пламенем пробиваются тут и там.
— Полагаю, можно сказать, что меня пригласили, — поясняет ребенок.
— Пригласили? — с непонятной интонацией повторяет Яхве.
Ичиго некоторое время молчит, а потом роняет слова, будто капли дождя, разбивающиеся о землю: будто летят брызги, но на деле это ничто — пустота.
— Штернриттеры перебили половину всех шинигами, главнокомандующего убили, несколько капитанов и лейтенантов превратили в коматозный фарш, а твой грандмастер сломал мне меч, — вздыхает Ичиго и кривится. — В результате явился отряд королевской стражи, и, похватав за шкирки, меня и коматозников выдернули во дворец. Лечиться и становиться сильнее. Правда, Короля душ я в тот раз не видел и столкнулся с ним… если так можно выразиться, уже после твоего штурма его дворца.
— И… какой он? — Император с нескрываемой жадностью вглядывается в лицо сына.
Ичиго отвечает не сразу, мнется, мучительно пытаясь подобрать слова. Он пытается поставить себя на место Яхве. На место человека, который никогда не видел, но мечтал встретить своего отца — с той жадностью, с которой умирающий в пустыне припадает к источнику. На самом деле он может это представить, вспоминая гнетущее чувство потери матери. Хочется увидеть ее снова, обнять, уткнуться лбом в плечо и тихо слушать ее дыхание, как она гладит тебя по спине, иногда прерываясь, будто думая, что ты уже уснул, но на деле ты стоишь, замерев, прислушиваясь к каждому ее движению. Он может представить.
— Как живой труп, закатанный в кристаллизованную до твердости реацу. Если честно, — холодно, жестоко и больно. Но Император убил ее. Поэтому Ичиго говорит так.
Стоило ли мстить живому трупу? Стоило ли уничтожать его и стирать отстроенный им мир из этой вселенной? Стоило ли все этого просто бездушного и безвольного даже не человека, а предмета силы?
— Я не уверен, что приказ о моем приглашении во дворец поступил именно от Короля, — Ичиго покачал головой, — скорее, это исходило от старика-монаха.
— Ичибея? — задумчиво спросил правитель, потирая переносицу.
Ичиго нахмурился, подпер рукой подбородок, не отводя взора от правителя.
— Тебе нужна честность? — уточнил Ичиго. — Ну что же, я буду честен. — Он задумчиво, в точности как сам Император минуту назад, потёр переносицу. — Расклад сил, несмотря на огромное число погибших, был непонятен, гибли как с той, так и с другой стороны: простые воины, Рыцари, Капитаны… И я больше времени провел во дворце, чем внизу. То, что мне известно, так это что Укитаке-сан был сосудом правой руки Короля, на твоей стороне была левая и сердце. С другой стороны, если ты говоришь, что Король — мой дед, и если правда он отдал приказ… Я думаю, он сравнял шансы сторон и хотел посмотреть, что из этого получится. Думаю, что, закованный в кристалле, он мог только наблюдать и решил делать это до конца. Он так и умер. Наблюдая.
— Как он умер? — низким голосом спросил правитель.
Ичиго невесело рассмеялся. Прикрыл глаза, и по губам скользнула горькая усмешка.
— Я даже толком не знаю, что сказать. — Он открыл глаза. — Меч вонзил ты, но взмахнул им я. Не по своей воле, но я…
Яхве неотрывно смотрит на своего наследника, видит, как он нервно дёргает рукой, словно всё ещё чувствуя рукоять меча в своих пальцах. Он примерно представляет, о чём говорит сын, знает, как можно было бы воздействовать на него, используя частичку своей силы в его душе. И всё ещё пытается понять услышанное.
Он всё-таки убил своего отца, они убили. И это… пока не укладывается в голове, потому что так далеко Яхве никогда не заглядывал. Отомстить хотел, но хотел ли убивать? Он хотел показать, кем стал... Так много изменилось за тысячу лет?
— А ведь выходит, там тебя в любом случае ждёт трон… — произносит он в тишину, чувствуя горечь, которой отдают эти слова.
— Т-трон? — запинается Ичиго, и это так непохоже на него, голос крепнет, крепнут и в нем чувства: — Нет! Никогда! Я не хочу!
Юноша качает головой, отшатывается, кажется, хочет выставить руки перед собой, в ужасе смотрит на правителя, будто тот говорит что-то омерзительное.
— Провести в этом камне ближайшие несколько тысяч лет? Править мирами? — Он замолкает. — Бред, — выплевывает, наконец, ребёнок, — невозможно, — твердит он.
О, вся ирония мира! Он — живой, он — риока, тот, кого сперва ненавидело сообщество душ, потом недооценивало, все это время шпионило, он — временный шинигами. Тот, кого признали, но до конца вряд ли приняли. Все это время до Тысячелетней Войны шинигами и Пустые, подчинённые Короля, пытались убить его потомка? О, ирония мира… И если с Пустыми все было ясно, то шинигами… Ичиго захотелось рассмеяться. А потом, словно удар под дых, слова и последний взгляд Ичибея. Всё уже было решено монахом. Тот почти прямым текстом сказал ему об этом.
Ичиго гулко сглатывает и всё-таки сжимает пальцы в кулак.
— Если будет нужно, я Ичибея самого в эту хрень законопачу, — резко и зло отрезает он.
В глазах ребёнка плещется едкое золото пустоты. Занпакто с хозяином солидарны. Яхве откидывается на спинку стула и усмехается, прикрывая глаза и пряча в них горечь разрушенного.
***
Он встречает принца еще несколько раз, и если в первый раз он не может определить своих чувств, но уверен, что все, что они задумали, того стоит, то после второй встречи неуверенность скользит в каждой его мысли. Этот раненый ребенок только на год старше его младшего сына, он похож на Императора, пугает на подсознательном уровне, но даже не осознает этого, аккуратно спрашивает Энрю об Империи, внимательно слушает и, кажется, будто тянется к нему, видит кого-то знакомого в каждом жесте грандмастера. И, на удивление, в третью встречу они сидят в маленькой гостиной Его Высочества и грандмастер объясняет принцу основы формирования у обычного квинси Хайлиг Пфайля. Юноша спокоен, расслаблен, и если в их первую встречу он держался ошеломленно-настороженно, во вторую был бдителен, то, сделав какие-то выводы, в третью он улыбается, внимательно слушает Исиду и невзначай роняет: — У вас будет далекий внук, — принц хитро улыбается, — тот еще идиот, но он просто замечательный. — Он специально делает заминку и быстро, будто невзначай, добавляет: — Я вам этого не говорил. Энрю задыхается всего на мгновение, берет себя в руки и скомкано завершает разговор. Мчится по коридорам, уверенность борется с сомнением, и он хочет залепить себе пощечину, а потом, будто опомнившись, замедляется — не дело главному советнику Императора нестись по залам дворца. Он медленно и неспешно направляется вперед, кажется, ведомый какой-то важной целью, но, в конце концов, останавливается у пруда с золотыми карпами, смотрит на то, как меленькие рыбки гоняются за рыбками постарше. Этих карпов здесь разводили столетиями. Все эти рыбки — семья друг другу. Империя — это огромный пруд, где каждый кому-то в той или иной далекой степени семья, благодаря правителю и союзам между семьями. Не то чтобы Энрю это волнует, он сжимает губы и качает головой. — Что тебя волнует? — звучит голос Императора громом позади него, и ушедший в раздумья Энрю резко оборачивается и грустно качает головой: — Семья, — отрывисто отвечает он. Император на мгновение замирает, поджимает губы, тоже не отрывает взора от карпов. — Самое дорогое для нас, — кивает правитель. — Я слышал, что твой младший сын стал лучшим выпускником Академии за последнюю сотню лет. Поздравляю. — Спасибо, — рассеяно отвечает грандмастер, снова думая о ребенке правителя, который как-то мягко и с тоской смотрел на него. Не то чтобы его это волновало, — напоминает он себе. — Семья — все, — вздыхает правитель и грустно усмехается: — Мы готовы ради нее на все. — Император замолкает. — Ты же поможешь мне, Энрю? Грандмастер хочет замереть на секунду, хочет подумать, хочет рассмеяться где-то внутри, но медлить нельзя: секунда, заминка, и все может полететь в бездну. Он — преданный слуга Империи, советник правителя. Друг, как бы ни хотелось смеяться, Императора. Безумие. — Да. — Уверенность в нем крепнет. Не то чтобы это его волнует. — Я остановлю войну. — Спасибо, — благодарит его правитель. Они еще молчат какое-то время, а потом Энрю отправляется через тень к себе в особняк. Медленно и аккуратно прощупывает несущую стену подвала, с трудом вдавливает кирпич в основу и слышит скрип движения механизма, который не использовали десятки лет. Внизу стены, у ног Энрю, выдвигается кирпичный блок, и перед ним предстает каменное подобие секретного ящика. Завернутый в не пропускающую реацу ткань, перед ним лежит кинжал из священного серебра. Он надавливает на второй кирпич и с появившейся над его головой полки он с трудом достает из самого дальнего угла пузырек с ядом от шинигами, который передал ему сын, как последнее средство от главы отряда убийц, подвластного Ямамото. — Семья — все, — выдыхает он слова Императора. «Только вот твоя семья, Яхве, не моя». Это лишь необходимая жертва. Он же пообещал закончить войну.***
Ичиго ловит себя на том, что он здоров. По крайней мере, по собственным ощущениям он уже вполне мог бы вести бой с кем-то не ниже Гриммджоу. И на понимании, что он с этим ничего не делает. А ведь хотел… собирался, как только хватит сил, вернуться домой. Осознание собственного промедления и отсутствия для него явных причин настолько шокирует, что юноша, наверное, немного зависает у окна в коридоре с видом на молодое дерево. Там его и находит грандмастер. — С вами всё в порядке, Ваше Высочество? — спрашивает Исида. Наверное, у Ичиго действительно очень странное лицо, раз он смотрит с таким беспокойством. — Да. Наверное… Просто… Нет. Не берите в голову. Кажется, я немного заблудился. — Он рассеяно чешет затылок. Советник оглядывает юношу спокойным внимательным взором, чуть прикрывает глаза, как часто делает Урью. Ичиго запрещает себе думать о семье из будущего в прошедшем времени — он вернется. Обязательно. Он должен… — Так бывает, — соглашается советник, жестом отсылая сопровождающего принца адъютанта. — Давайте я провожу вас. — Проводите, — соглашается Ичиго, неловко улыбаясь. И они идут, наверное, к ближайшему выходу — менос сломит ногу с этой западной архитектурой, а Куросаки уходит в себя, он в растерянности. Ведь… — Ради Эллы! — прогремел в его ушах обезумевший голос. Что-то холодное коснулось спины Ичиго, и он знал, что блют даже не активировался — он верил и доверял единственному еле-знакомому-незнакомому лицу среди вереницы других. Так похожий на своего потомка Энрю Исида смотрел на него такими же, как и у Урью, глазами, и Ичиго чувствовал, как начинает болеть рана, обжигает все его существо ядом. Она была бы смертельной, если бы не сила его регенерации. Энрю смотрел ликующе, Энрю смотрел восторженно, Энрю смотрел на него печально. Он не сожалел. Ичиго сощурил золотые глаза и хотел было спросить: Вот так всегда, не так ли? Этого стоило ждать. Ты расслабился, дурак, и, конечно, они нанесли удар. И, конечно, верноподданный подчинился и, кажется, даже не колебался. — Исида, — тихо прохрипел Ичиго, все еще чувствуя невыносимое жжение, пусть рана частично и затянулась. Пусть Исида этого и не знал, но чем-то это напомнило их с Урью «ложное» прощание на крыше. Ичиго в последний раз взглянул на сделавшего шаг назад мужчину и поблагодарил богов, которые наверняка не существовали, что Урью не похож на своего далекого деда. Юноша завалился чуть в сторону и краем глаза успел заметить остановившегося у входа в залу Императора, посмотрел на кровь у своих ног, стер багровые дорожки, которые уже начали скапливаться и стекать у уголков губ: еще чуть-чуть и он правда бы умер, будь человеком. Он криво улыбнулся. Пришел посмотреть на результат, значит. Гарганта на удивление легко подчинилась ему: мелькнула черная вспышка меж его пальцев и черный разлом вскоре открылся почти полностью, будто готовый поглотить всю залу. Ичиго сделал шаг, заметил, как Император вскинул руку. Погоня? И он, не оборачиваясь, продолжил свой путь в тьму Междумирья. Будь что будет. Он разберется со всем сам. Он падает на ветку дерева в лесу Меносов и захлопывает гарганту. О том, что за ним кто-то пройдёт, беспокоиться не нужно. Гарганта на то и гарганта, имеет тенденцию выкидывать путников в разных местах. Не просто же так и Маюри, и Урахара открывали её с такими затруднениями. Рана заживает быстро. Он ведь почти полностью здоров. Но подниматься сразу не хочется. И он, вопреки обыкновению, долго лежит, вдыхая тёмный холодный воздух мира Пустых. Так долго, что, в конце концов, даже спохватывается. — Странно, что меня ещё сожрать не попытались. Это всё-таки Лес Меносов, а не почти пустая Пустыня, — пробормотал себе под нос Ичиго, выдыхая. «Я бы на твоём месте особо не удивлялся, Король, — со смешком откликнулся Белый. — Ты вниз-то посмотри!» Последовав совету, он опустил взгляд вниз. Под стволом величественного окаменевшего дерева, на ветвь которого он упал из гарганты, собирались стаи низших Пустых. Пустых, что вели себя чрезвычайно необычно и странно даже для масконосящих. Они ползли по песку, словно преодолевая сопротивление воздуха, пробирались к цели, собираясь в темные, уродливые кучи, кишащие конечностями и масками, а затем медленно рассыпались на духовные частицы. В абсолютной, пугающей тишине. — Что за нафиг? — Ичиго озадаченно склонил голову набок. Насколько уж он не специалист в поведении Пустых, но это?.. «Посмотри внимательнее, Король. Ты уже видел такое,» — проскрежетал Ховайто. Юноша нахмурился, растянувшись на белой ветке и сосредоточенно перебирая воспоминания. Рана между лопатками нестерпимо зудела, уже затянувшаяся, но всё ещё напоминающая о себе. Кажется, клинок ещё и смазать чем-то не поленились, чтобы уж наверняка. Он передёрнул плечами и отбросил мысли о собственной неосмотрительности: горло отчего-то сжало подступившим комом. Какая всё-таки глупость… идиотизм особой породы! Он с силой треснул кулаком по ветке и упрямо оглядел темные кучи распадающихся пустых. Этот грёбаный удар в спину даже переживаний не стоит, ибо ожидать его следовало с первого же мгновения. Какого хрена он вообще так расчувствовался?! Ближайшая к дереву горка вдруг начала рассыпаться с удвоенной скоростью, и Ичиго прищурился, начиная догадываться. На пробу увеличенное духовное давление распылило ещё парочку куч едва шевелящихся минусов. — Реацу. Они умирают из-за моей реацу, — понял он и нахмурился ещё сильнее. — Но я же… не давлю специально?.. «Ага! — Зангецу радостно оскалился во внутреннем мире. — Король, ты такой сильный, что они дохнут, только подойдя к тебе!» Искренний восторг занпакто опалил жаром спину, согревая и ободряя. Ичиго со смешанными чувствами переваривал внезапное откровение, не уверенный, как относиться к свалившемуся на голову «счастью». Минуты мучительно тянулись под неспешный распад духовной энергии, а ком в горле всё не проходил. — Он… Поэтому он… решил меня всё-таки убить? — сдавленным шепотом наконец произнес Ичиго. Сколь бы сильно он ни убеждал себя, что его не должно это волновать, вопрос всё равно не отпускал. Яхве был врагом, врагом очевидным и бесспорным, но отчего-то… отчего-то таким важным, что невозможно было отбросить глухие, болезненные мысли. Наверное, все из-за того, что он почувствовал что-то, что можно было назвать заботой. Этот Император не убивал мгновенно провинившихся Аусвеленом, отобедал с ним, в столице ощущался мир и покой, и Ичиго вздохнул с облегчением. Глупо и так по-детски понадеялся: все будет по-другому, может, мои слова что-то изменят, может, мне не стоит так опасаться. Он просто идиот. Старик молчит, и Ичиго отворачивается от рассыпающегося ковра уродливых туш. Он вздыхает, кутается в раздражающий белый плащ с меховым подбоем и сворачивается калачиком, плотнее прижимаясь спиной к стволу тысячелетнего дерева. Рана уже не болит и не чешется. От нее осталась лишь память да высохшие и потемневшие бурые пятна на белом кителе. Единственное, чего он сейчас по-настоящему хочет, это накрыться с головой одеялом и уснуть, чтобы проснуться дома под радостный приветственный вопль отца, пришедшего его будить. Чтобы, выкинув его в окно или уткнув носом в ковёр, раздражённо высказать, какой он придурок, чтобы снизу недовольно ворчала Карин на слишком громкого папашу, а Юзу смеялась и звала завтракать. Но этого не будет, сколько ни мечтай. Потому что дома больше нет. — Нам ведь больше некуда возвращаться? — спрашивает он вдруг, не открывая глаз. Он понял это, шагнув в гарганту — слишком стабильное пространство. Всё будущее от этого момента и на тысячу лет вперёд рассыпалось миллионами осколков и больше не соберётся. А он сам как стоп-фактор. Точка сохранения и нового начала. Будущее теперь пишется с этого момента. Занпакто молчат, но ему не нужно их слов — их молчание красноречивее множества фраз. Надо было давно попробовать открыть переход и избавиться от напрасных надежд. На душе застыла гулкая пустота. Что ему теперь делать? Он иронично сравнивает весь свой путь с бегом в гарганте. Вокруг только темнота, а под ногами формируется неверная дорожка реацу. Он бежит куда-то вперёд в надежде куда-то успеть и выйти по назначению, гоня от души подозрения, что уже безбожно опоздал. Темнота вокруг насмешливо скалится, звеня неумолимой тишиной, в которой, если прислушаться, будет только собственное тяжёлое дыхание и треск рассыпающегося позади пути. Он бежал в том безвременном нигде и вдруг остановился, поняв, что цели больше нет. Выход не маячит где-то вдалеке, потому что он не знает, куда ему нужно. Конечного пункта больше не существует. «Ичиго… — Голос Старика эхом раздаётся в его голове, неуверенный и сомневающийся. — Возможно, нападение грандмастера было его личной инициативой». — Что ты имеешь в виду, Старик? «Если ты помнишь, Исида обозначил свои… претензии, когда ударил». — Ради Эллы… — эхом откликнулся юноша. И фыркнул. Плечи начинает нестерпимо трясти. Он борется с подступающей истерикой долгие минуты, кривя и кусая губы, но, в конце концов, всё же не сдерживается. По лесу Меносов разносится звонкий, горький, полный боли и тоски смех…
Примечания:
*Ховайто был создан из души шинигами.
*Трон - если бы Ичиго проиграл Яхве, то у Ичибея был план также закатать Ичиго в кристалл, и также у него был какой-то запасной план насчет Яхве.
