étoile filante

Осень, 1969 год       Первые месяцы, проведённые в школе, оказались вполне обычными. Сказка о прекрасной школе кончилась с первым звоном будильника, затянутым галстуком и кляксой на пергаменте. На уроках ЗОТИ Блэк, удивительно даже для самой себе, не высовывалась. Её пугал преподаватель — взрослый мужчина сорока лет, носящий коричневый сюртук, а на глазе его красовался монокль. Звали его профессор Ливингстон. До этого года он преподавал в аврорской академии, учил, со слов Басти, оборонительным проклятиям и в общем то, человек суровый и знаток своего дела. В его кабинете пахло сигарами, сам он бывало уходил в свою каморку на пару минут, а затем пропахший зловониями сигар, возвращался к уроку. Превышающие знания Сагитты в области искусств его разозлили, разозлили и распущенные длинные волосы и ей пришлось одолжить у Ванити ленту для волос перед всем потоком первого курса; его злили сломанные перья, скрип стульев и вопросы на уроках. Но больше всего его злила Сагитта Блэк. Её глаза-огоньки, сверкающие туда-сюда на его уроках, её смех срывающийся с бледных розовых губ и топот её небольших каблучков. Дромеда говорила, что это пустяк и большинство прошлых преподавателей так же Блэков не любили — в основном из-за Беллы и небезызвестной тётушки Араминты, пытавшейся бурными скандалами в прессе провести закон о травле магглов, но и подлечить в чем-то гадком и темном и их тоже хотели. Сагитта упорно считала, что это личная неприязнь как-то связана с ней самой и упорно на протяжении недели, старалась угодить профессору Ливингстону. Молчала, исправно выполняла всю домашнюю работу, не превышая ни на дюйм текста домашней работы, и если он задавал ей вопрос — упорно отвечала конспектом предыдущей пары или нарочито детскими словами.       Зато на трансфигурации она засияла ярче прежнего. Уже на первом уроке у неё вышло сделать спичку иголкой и наоборот, и потому Макгонагалл, наградив Слизерин пятнадцатью очками, давала Блэк задания вперёд основной группы. Все шло предельно так, как она и хотела — на факультете к ней относились очень дружелюбно, Берк таскал ей учебники в библиотеки, Эмма Ванити ужасная чистокровка без родословной глядела ей в рот, а Арни и Тисифона не докучали её разговорами. Но существовало несколько «но»: группа гриффиндорцев, во главе с кузеном Фаби, подложив ей в котёл на зельях навозные бомбы, радостно хохотали, когда с той снимал баллы профессор. Следом, она решила их проучить, наслав на них сглазы, отчего один, кажется, его звали Боб, на несколько часов потерял зрение и целый день находился в Больничном крыле. После этого, её прозвали «бесовой ведьмой», обходя за три дороги и не уставая напоминать о кузине Белле, наслушавшись баек от старшекурсников. Впрочем, её несильно заботила негативная репутация на других факультетах, учитывая что большинство из них были грязнокровками. — Подойди к ним и скажи «абракадабра» — умрут со страха! — смеялся Аррон, а за ним смех подхватил и Люциус, когда она решила нажаловаться родственнику на одноклассников. Это и впрямь было так: однажды Самар Шафик, решивший подшутить над девчонкой с Хаффлпафа во время урока полетов и направив на ту палочку и сказав набор каких-то звуков, та с визгом упала на землю, под дружный хохот слизеринских учеников.       Из дома, за проведённое в дали от него время, не пришло ни одного письма от матери, хотя она писала, рассказывала об успехах и том, как её выделяют среди остальных как подающую надежду. Она лишь единожды удосужилась похвалить её, как только стало известно, что Сагитта была распределена на Слизерин. Сириус нескончаемо писал письма, не давая и слово вставить Регулусу, жаловался на адскую скуку, Беллу, зачастившую на Гриммо. Регулус жаловался на совсем потерявшего совесть и страх Сири, который доводил до посинения мать иной раз, когда в туалетах взрывались самодельные навозные бомбы, а Кикимер ни с того ни с сего начинал покрываться зелёной краской и раздуваться как пузырь. Сагитта представляла, как, должно быть, злится мать и как страшно Регулусу, и как Сириус с каждым криком матери делает все больше и больше. И как отец прикрывает глаза и что-то бормочет под нос, хлопая входной дверью чтобы выйти покурить. Она даже в какой-то степени начала винить себя в этом. Если бы она не уехала, Сириус бы никогда не начал вести себя подобным образом, не смотря на влияние Беллы; а даже если бы и начал — она хотя бы смогла успокоить Рега. Во всяком случае, она научилась ободрять братьев через письма, но Сириус гневался ещё больше, считая, что общество гнусного Берка вовсе ей не подходит и она должна держаться поближе к Фабиану. Нарцисса же очень даже одобряла их дружбу, всячески подначивая Терренса за завтраком в предложениях сесть вместе. Сагитта не отказывалась от Терренса, всегда принимая его помощь, предложения сесть вместе за партой или помочь с историей магии, хотя, стоит признать, она давалась ей легче зелий. Алекто Кэрроу, щеголявшая по школе в юбке, явно повидавшей времена учебы её матери, была не прочь дёрнуть Блэк за кудри, сдернуть с неё чистенькую мантию измазанными в грязи руками и потыкать в неё волшебной палочкой, приговаривая, что за таких душенек, как она, в Лютном отвалят приличную сумму. — Как я поняла, ты проживаешь в одном из домов в Лютном? Или тебя тоже некогда купили, а теперь твоя задача найти новых жертв для твоих хозяев? — сказала ей однажды Саггита, лишь бы только та отстала, но видимо, как подумалось Блэк, она сказала правду, и выхватившая палочку Кэрроу обещала воткнуть её ей в глаз. Но стоило замаячить за поворотом Басти, Кэрроу тут же смоталась, пряча палочку в старую школьную мантию. Причина, по которой Алекто невзлюбила Саггиту, заключалась лишь в детской обиде и зависти, ведь одна ходила в новеньких мантиях, сшитых под заказ, получающая посылки из своего дома, обменивающаяся письмами с семьей и имеющая защиту в лице старост, а другая и впрямь жила в Лютном, пускай её семья и была в списке «свящённых двадцати восьми», была гонима как на факультете, так и дома, и максимум что получала — затрещины от брата четверокурсника, находившегося под влиянием Люциуса Малфоя.       А ещё жуткая кузина Молли — Саггита никогда раньше не могла себе подумать, что Молли — простушка Молли, голубые глазки звездочки, локоны рыженьких волос намотанных на палец и бордовый свитер с эмблемой «М» — могла быть большей заносной, чем Белла. Она, будучи старостой не только Гриффиндора, но и всей школы, заимела в долг помогать первокурснице-кузине и частые субботние вечера, Саггита проводила в библиотеке, разглядывая страницы книг, которые Молли ей таскала из каких-то своих личных архивов. Саггита признавала, что книги интересные, не для первокурсников точно и кузина на многое идёт, но вся эта помощь Молли поднималась на смех Фабианом, но к его чести, дурацкого прозвище он придумывать не стал. Молли контролировала все передвижения, как курица наседка, старалась наставить и брата, и кузину на правильный учебный путь — но Фабиан насыпал ей в чай рыгательный порошок, что шуткой было омерзительной, но действенной, а Саггита держалась ближе к Нарциссе, с которой у Молли давняя неприязнь.       В конце октября Саггита получила письмо от папеньки — двоюродная бабка Ликорис, ставшая Малфой, сроднившая их со старостой факультета, скончалась от вспышки драконьей оспы, которая поразила собой Нормандские острова. Саггита, получив письмо, ощутила странное чувство. Никогда прежде ей не приходилось переживать чего-то подобного: чтобы кто-то, кого ты знавал, умер. Её странный, пуганный вид, не остался без внимания кузин. Окружив её в гостиной, в час, когда большинство из учеников прохлаждались на улице в выходной день, наперебой спрашивали её о том, что стряслось. Она беззвучно показала им письмо — витиеватый почерк Ориона Блэка узнать было не сложно — он был адресантом любого письма, идущего с Гриммо. Нарцисса тихо ойкнула. — Так вот чего Люциус Малфой так отстранён последнии два дня! А я, как последняя дура, звала его поразвлечься на пруду озера! — прикрикнула она, и тут же захлопнула рот рукой, — не должна я была говорить это при тебе, Саг, — она похлопала глазками, и посмотрела на недовольную Меду. Кузина, выглядело не то сердито на оплошность Цисси, не то разочарованной в этом же. — Как бы то ни было, это и впрямь ужасно, — говорит Меда, и треплет Саггиту за волосы, — мадам Малфой была так молода по меркам наших волшебников! И вот новая вспышка оспы, — Меда поднимает брови и убирает руку. Легче Саггите не стало — то, что бабка умерла, она и без их глупых разъяснений поняла, а вот почему она испытывает чувство грусти по отношению к смерти человека, которого видела она лишь три раза за одиннадцать лет — так и не поняла. Во всяком случае, грустным по этому поводу выглядел только Люциус Малфой. Андромеда очень быстро после того разговора вернула себе привычный свой вид, улыбалась и помогала всем, шутила шутки над Басти, а Нарцисса, скрючив грустное личико, держала за руку Малфоя в большом зале — Саггита до сих пор помнила, что матушка думала о подобном поведении младшей из дочерей своего брата, но Блэк молчала, решив, что ссорится с Цисси и Малфоем, который искренне грустил по своей бабушке, идея не из лучших.       Днём тридцать первого октября, спустя ровно пять дней со смерти бабки Ликорис, скрипнув зубами, Саггита сидела в кабинете профессора Слизнорта. Он хлопотал над камином, нервно смеялся, из-за того, что домика, который должен был зажечь его личный камин, не было слишком долго. Люциус устало обводил кабинет, отвечал на все вопросы профессора и очень спокойно ждал. Саггита все это время учтиво молчала, профессор Слизнорт обратил на неё внимание лишь пару раз, и в нетерпеливости трясла ногой. Ей хотелось поскорее проводить в мир иной родственницу, и вернуться обратно в школу. Пропускать вечерний пир в честь Хелоуина не хотелось, и желание отведать здешний тыквенный пирог и откусить жужжащую конфету, было сильнее, чем грусть по усопшей бабке. Люциус же, наоборот, в школу возвращаться не хотел. Сагитта поняла это по его измученному виду — староста факультета совсем не справлялся со своими обязанностями, перекидывая половину их них на шествующих за ним его верных друзей. Она мысленно ругала себя за подобные мысли — юные леди не сплетничают и не говорят дурно о других! И резко побеспокоилась, что Люциус умеет читать мысли и столь же яростно начала вдруг извинятся перед ним (на тот случай, если тот, все же, легилименцией владеет). От мыслей её оторвал скрипучий голос прибывшего домовика — он сообщил, что камин готов для использования. Распрощавшись с профессором, и убедивши его в том, что завтра утром они доберутся до школы без каких либо проблем, Люциус пропустил её первой в камин и Саггита, прикрыв глаза, четко произнесла: — Малфой-мэнор!

***

      Очутившись в осветлённой гостиной, Саггита поморщилась. На белом мраморном полу расстилался чёрный ковёр, ведущий вверх по лестнице вглубь дома; вся отражающая поверхность была застелена плотной чёрной тканью, а на стене, абсолютно возвышаясь над ими всеми, весел портрет бабушки Ликорис, важно оглядывающей всех собравшихся. К ней тут же подлетела Вальбурга — Саггита невольно дернулась, ей уже и забылось что значит быть под материнским гневом. За два месяца в школе она ни разу не оплошала, вела дружбу с кем надо, прилежно училась и не была заподозрена ни в каких порочащих связях. — Саггита! Дурная девчонка, что за блестящая лента для волос! — и грубо дёрнув её, стащила ленту с волос, скомкала и сунула в камин. Досмотрев, как сгорает лента, Саггита, подняв глаза, поздоровалась с матерью. Должно быть, её полу-печальный вид, с которым застали её все родичи, говорил о скорби и тоске, но Саггита тосковала лишь по любимой чёрной, слегка поблёскивающей на свету, ленте для волос, — иди, поднимайся на верх за домовиком, — Вальбурга махнула в сторону лопоухого создания, из-за колонны глядевшем на неё, — иди, и не мозоль взрослым глаза! — пришлось подчинится и крохотный домовик, не похожий на их гнусного Кикимера, вёл её сквозь просторный коридор. Вдоль стен тянулись портреты предков Люциуса, глядевшие на неё с приподнятой бровью. Даже здесь она слышала этот гнусный шёпот: «это Блэк». Ей хотелось закричать в лицо престарелому сэру в мантии Министра Магии, что быть Блэк — повод для гордости и это им стоит жалеть о своей фамилии, а не ей. Все озирались на неё, словно никогда прежде им не доводилось видеть юных мисс у себя в поместье: Саггита нашла его скверным. Ей не нравился и белый мраморный пол, отдающий эхом от каждого шага; глядящие на тебя из каждого угла предки, обсуждающие твой главный шаг. Юные леди не сплетничают и не говорят дурно о других! — Мисс, прошу вас, — домовик привёл её в конец одного из коридоров, отворив перед ней дверь. Она оказалась на пороге просторной комнате, возле окна стояла кровать с синим балдахином, пустая прикроватная тумба, распахнутый дубовый шкаф и, в прочем все, — здесь вы можете провести ночь, мисс. Это гостевая комната, а я — домовик Добби, к вашим услугам в любое время суток, мисс, — Добби испарился, стоило ей лишь кивнуть ему — Саггита уселась на заправленную кровать и почесала внутреннюю часть бедра — тёплые колготки, которые ей приходилось носить из-за шибко сильных ветров этой осенью вечно спадали и щекотали ноги. В платье ей тоже было некомфортно — оно было слишком узким в талии, а носить корсет ей по возрасту ещё не позволялось, а руки её обличали чёрные тканевые перчатки. Ей хотелось найти братьев, они, наверно пропадают где-то в саду с дозволения матери. Она вновь сидела одна, Цисси и Меда к Ликорис родства не имеют, а в своём завещании та прописала отдельным пунктом, чтобы на похороны не смели звать её племянницу Лукрецию, выскочившую замуж за Пруэтта, с отцом которого у самой Ликорис был давний школьный конфликт, переросший в многолетнюю войну двух взрослых людей после. Походив вдоль комнаты, она взглянула в большое окно, выходящее на небольшое озерцо, плавающих по нему лебедей и часть сада, из которого торчал куст нежно-белой розы, колышущийся на сильном осеннем ветре. Саггита вздернула брови: все деревья в лесу опали, окрасились в красно-желтые краски листья сосен и берёз, а сад миссис Малфой цветёт, как цвёл бы самым тёплым летом и пах, как пахнет только наступивший май. Дверь открылась. Обернувшись, она застала на пороге отца. Он держал руки за спиной, глянул на свои карманные часы и просто кивнул ей. — Ты выросла, Саггита. Не так, как Сириус, но выросла, — сказал он, закрывая дверь за её спиной. Его чёрная мантия, с фамильном гербом чуть касалась пола, он шёл чуть впереди, не уставая на неё оглядываться и проверять, на месте ли она. — Меня не было всего два месяца, Vati. Не думаю, что я сильно hat sich verändert, — отец фыркнул и Саггита ойкнула, приложив руку в перчатке к губам. Орион Блэк не выносил, когда с ним начинали разговаривать на варварском, по его словам языке, предков его жены, — извини меня. — Брось, Саг, твои знания в немецком должны по достоинству оцениваться твоей бабкой Ирмой, но стоит учесть, что Малфои — французы[1], — он беззлобно ей улыбнулся, и они спустились вниз. Гроб уже закрыли, и Саггита лишь этому возрадовалась — не хотелось ей видеть иссохший, в шрамах труп родственницы. На них обернулись всего пару человек и Сириус в их числе. — Саггита! — стоило ей оказаться возле матери, возрадовался он, и глаза его, точно такие же как у неё, голубые льдинки, не отражающие ничего, заиграли радостью. Саггите было стыдно от переполняющих её радостных чувств и она лишь учтиво поздоровалась с братьями, сидящими порознь, чтобы, видимо, не устроить драку. В следующую минуту отец за локоть поволок её в сторону мистера Малфоя и Люциуса. — Мистер Малфой, примите мои соболезнования, сэр, — она поклонилась ему, как следовало бы покланяться в знак солидарности потери и уважения. — Спасибо, мисс Блэк, — Абраксас Малфой удовлетворенно кивнул и отвернулся от неё, а она пугливо сбежала, скрываясь за отцовской спиной на противоположном конце зала. Ей было странно здесь. Людей почти не было, хотя обычно на похоронах людей больше, чем на любом твоём дне рождении, и все стараются быть ближе друг другу, но не здесь и не сегодня. Сегодня даже дедушка Арктурус, обычно ходивший под руку с бабушкой Мел, одиноко тосковал сидя на веранде, в то время как бабушка окружила миссис Малфой своим вниманием и полностью погрузила её в разговоры. Саггите же было велено сидеть на диване с братьями, молчать и заставить молчать и их тоже. Орион удалился к Арктурусу, а Вальбурга присела третьей в женской компании. — Ну и как там, в Хогвартсе? — затаив дыхание сказал Сириус, щенячьими глазками глядя на неё. — Я же все в подробностях писала вам, Сири, — она вздохнула, — Прелестно, я бы сказала…да, наверно, именно так. Пресно и прелестно, — братья тихо хохотнули, беря её за руки с обеих сторон и Саггита улыбнулась, — я попрошу Аррона сделать нам с Цисси и Медой фотографию. На его недавний день рождение, ему подарили колдопарат, — Сириус восхищённо вздохнул, спрашива, не доводилось ли Саггите брать в руку столь дорогую и ценную вещицу, — нет, к сожалению. Аррон никому его не дает. — Странные похороны, не находите? Грустит только Люциус Малфой, и то, мне кажется потому, что его вызвали из школы, — подал голос Регулус, и Сириус покрутил пальцем у виска. — Кто о чем, а сумасшедший… — Саггита отдёрнула его, пока мать не обратила на них лишнее внимание. Гроб все стоял в комнате. Она поежилась от ужаса. — Нет, правда. Вы видите, чтобы кто-то плакал, или, хотя бы, говорил о бабушке Ликорис? Как будто этот гроб — украшение… — Регулус можешь хоть раз не нагнетать обстановку? И без того с утра тошно из-за этого слюнявчика, — Сириус дернул платок, повязанный на шее как галстук и показал ей на чёрные кюлоты, из-под которых выглядывали белые гольфы, — я похож на идиота. Так одевается Родольфус Лестрейндж, а я не хочу быть как он! — Саггита, приложив руку к его рту, попросила немедленно замолчать. Во-первых, помимо Родольфуса, так вне школы одевается и Басти, по старомодному, зато очень деловито! А во-вторых на них уже покосился Люциус, который мог в какой угодно момент пойти докладывать обо всем матери. — Не будь таким, Сириус. На Реге тоже самое, но он ведь не жалуется. — Потому что он хочет подлизаться ко всем, вот и делает вид, словно его все устраивает. А мне подлизываться не надо, меня и без того все любят! — Саггита ещё раз отдёрнула Сириуса, только сильнее, и он очень зло на неё покосился. — К чему эта ссора?! Неужели вам так сложно принять друг друга? — Сложно, Саг. Потому что Сириус вечно безтудно на всех огрызается! Это тошно — каждый вечер слушать одни и те же крики! —сказал Регулус и Сириус чуть не схватил того за кудри — Саггите вовремя расставила между ними рук. Должно быть — они вызывали к себе слишком много внимания, которое априори не должно быть им выделено сегодня, но никто им ничего не говорил и даже Вальбурга казалась отчужденной от детской ссоры. — Пожалуйста, не ссорьтесь. Я знаю, что вы и раньше много ссорились, и все мы, бывало, злились на Сириуса за его выходки, но мы по-прежнему братья и сестра. Мы должны держаться вместе, — Регулус удовлетворенно кивнул, согласный с ней и взор устремился на Сириуса. Он, несколько секунд подумав, кивнул, тут же отстраняя от них взгляд на гобелен двоюродной бабушки Ликорис. В день, когда хоронили Ликорис Бетель Малфой, в девичестве Блэк, похоронили и дружбу, и связь между тремя Блэками. Вот только ни один из них ни тогда, ни через год, и даже ни через пять лет об этом еще не знал.