Мы выросли в одном дворе

Дискотеки в летнем лагере – самое паршивое, что могло придумать человечество. Все эти треки, которые до тошноты сидят в печёнках, которые гудят из каждой колонки всё лето. Вот этот «Расколбас», под который Баджи и Чифую сейчас как раз и колбасятся. Все эти непонятные движения с ударами ног об асфальт. А завтра утром Баджи будет ныть, что у него болят колени, а Чифую хрипеть слова поддержки осипшим голосом. Но сейчас Баджи сжимает Чифую в своих руках и кричит это надоевшее: «Раз-раз-раз, это хардбас». Доракен не понимает всей этой прелести лагерных дискотек. Он бы сейчас пропустил по сигаретке за корпусом с Инупи, но сидит на этих треклятых скамейках, потому что его позвал Майки. И сам этот Майки куда-то постыдно съебался, оставив его одного. Ебанина мелкая. Доракена достало смотреть на эти счастливые нетрезвые рожи, отвечать Баджи: «Пошёл нахуй» −, на очередное предложение пойти потанцевать через каждые пять минут. Достали взгляды девушек, которые неотрывно смотрели на него и шептались. Дос-та-ло. Доракен достаёт телефон и бегло проходится глазами по экрану. Ещё и связи нет. Вообще заебись! Но он всё же пишет Майки: Доракен: Если тебя через пять минут не будет, то ты идёшь нахуй, а я съёбую с этой обители душных Ебанина мелкая: лечу на крыльях любви к тебе, Кенчик))))) И Доракен почему-то верит Майки. Этому мелкому вруну, который на самом деле что-то задумал. Снова хочет свести его с какой-нибудь девчонкой! Ну и пусть. Доракен тогда обматерит его с ног до головы, а потом зажмёт где-нибудь возле душевых, чтобы в этой тупой голове больше и мысли не было о том, что он не нужный. Что Доракену без него будет лучше. −А сейчас мы объявляем белый танец! – высокий голос диджея звенит через старый микрофон. Доракен жмурится и сжимает пальцами виски. Не так он планировал провести свой вечер. – Кхм, заминочка вышла. Дамы, приглашайте своих кавалеров! Слышится знакомая мелодия и Доракен открывает глаза. Внизу копошатся жуки. Начинает играть «Мой рок-н-рол». И у Доракена замирает сердце. Он поднимает глаза к танцполу, ищет только одного человека. В голове проносится момент, когда он целовал Майки в своей машине под эту песню. Тогда, на пустыре за городом, и ночь была такой звёздной. Он до сих пор помнит те обжигающе холодные пальцы и горячие губы Майки, которые блуждали по его лицу. На губах почему-то ощущается чужое дыхание. Как заевшая пластинка в гараже у Инупи. Как по наитию, все собираются к лавкам. Все такие одинокие и грустные, ждут, пока понравившаяся девочка их пригласит. Кто-то бродит по танцполу и раскачивается в такт песни. Баджи отшивает каких-то девочек из их отряда и обнимает Чифую. Начинает глупо раскачиваться без ритма, имитируя вальс. Доракен хочет, чтобы на их месте оказались он и Майки. −Потанцуем? – тихо доносится откуда-то сверху. Доракен поднимает глаза. Эмма. Такая красивая. Её губы слегка расплываются в улыбке, а золотые глаза блестят в этом противном розовом, когда она детской влюблённостью смотрит на него. Её так идёт эта джинсовая юбка и топ жёлтый тоже идёт. А волосы как красиво спадают по плечам. Как же она похожа на Майки. −Давай. – неловко улыбается Доракен и берёт её за ладонь. Тёплая. Баджи свистит, сжимая Чифую в объятиях уже по-настоящему, если лагерный медляк вообще можно назвать настоящим. Доракен закатывает глаза, Эмма немного улыбается и сжимает его пальцы крепче. Маленькая Эмма не достаёт даже до плеч Доракена, из-за этого обхватывает его поперёк груди, прижимается к нему всем телом. Доракен мягко улыбается и аккуратно обнимает её за плечи. Эти неловкие покачивающиеся шаги, эти завистливые взгляды девушек и парней. Доракену всё равно, в его голове засели слова песни. Эмма крепче сжимает его футболку, Доракен сжимает пальцы в замок. Он смотрит на Баджи и Чифую, которые заливисто смеются и соприкасаются носами. Как они мягко улыбаются и смотрят тёплыми глазами друг на друга. Руки Баджи так властно обхватывали чужую талию, что казалось, Чифую даже не стоит. И Доракен так завидует. Это мог бы быть он и Майки, если бы этот придурочный не был таким чёрствым, если бы он не убегал от своих чувств. Если бы он не делал больно Доракену одним своим существованием. Доракен крепче сжимает плечи Эммы, из-за чего она тихо вздыхает ему в грудь и прижимается крепче. Дорога в мой дом и для любви это не место. Доракен поднимает голову. На него издалека смотрят синие глаза. Так пристально и жадно, с больной тоской. Эти глаза личный омут Доракена, в котором он тонет и не может выбраться. В котором он готов раствориться полностью. Эти глаза – дом. Дорога в мой дом и для любви это не место. Майки тянет свою улыбку. Такую же, как и в ту ночь на пустыре. Которая кричит: «Я люблю тебя, но я ненавижу себя». Майки опирается о фонтанчик, шепчет одними губами: «Поцелуй её» Дорога в мой дом и для любви это не место. Доракен не хочет целовать мягкие губы Эммы, не хочет сжимать её жёлтый топ в руках. Его тянет к потрескавшимся от сигарет губам, ему хочется снимать с Майки его стрёмную бирюзовую рубашку, ему хочется чувствовать ледяные руки на своей груди. Доракен хочет сказать Майки о том, как любит его. Дорога в мой дом и для любви это не место. Майки посылает ему воздушный поцелуй и уходит, загребая своими шлёпками песок. Играют последние аккорды песни. Доракен говорит: «Прости, мне нужно идти». Резко вырывается из объятий Эммы и срывается на бег. Он расталкивает ещё не расступившиеся немногочисленные парочки на танцполе, ему что-то кричат вслед. Доракену это всё неважно. Сейчас нужно найти мелкую ебанину в бирюзовой рубашке, нужно выбить из него всю дурь и глупые мысли. Нужно вдолбить Майки в голову, что он необходим Доракену, как и мечта о мотокентавре. Не важно как: поцелуями, их очередной перепалкой и ссорами, может даже ударом по тупой башке. Мимо проносятся корпуса младших отрядов, совершенно пустые улочки одинокого лагеря. Доракен бежит по квадратным каменным плиткам через аллею к заброшенному корпусу на окраине лагеря. Репейник цепляется за штаны, ноги спотыкаются о камни. В темноте вдалеке тлеет сигарета. Доракен нашёл. Он с разбегу налетает на спину Майки, крепко сжимает его маленькое тело. Как же страшно, что Майки сейчас сбежит. Колено больно ударяется о перекладину качели, из-за чего Доракен шипит и тяжело дышит. Майки разворачивается, Доракен чувствует, как пушистые волосы прошлись по его щеке. Хорошо, что из-за темноты синих глаз не видно, иначе бы Доракен не выдержал и задохнулся прямо на месте. −Ты что ли Эммочку бросил? – недовольно спрашивает Майки и подносит сигарету к своим губам. Его лицу окрашивается в красный. Майки для Доракена лучше нового байка. Майки раздражающий и такой нужный. Майки его болезнь, его панацея, его новая жизнь. Доракен наклоняется и аккуратно целует. На губах чувствуется приятная горечь сигарет, которую Доракен сразу же слизывает. Оставляет мягкий поцелуй в уголке губ и отрывается, чтобы наконец-то сказать то, из-за чего и бросил Эмму. −Я люблю тебя, Манджиро. – шепчет Доракен. На несколько минут всё затихает. Сверчки трещат крыльями где-то в траве, а ночной ветер раскачивает скрипучие качели у старого корпуса. Со стороны дискотеки снова слышится «Хардбас». Совсем не то для такого поворотного момента. Глаза постепенно привыкают к темноте. Доракен начинает различать черты лица Майки. Его сжатую челюсть, помутневшие глаза и поджатые губы. Майки тихо шипит, тушит сигарету о сиденье рядом, совсем не обращает никакого внимания на Доракена. −Ты что-то скажешь? – с нажимом говорит Доракен и крепче сжимает руки на талии Майки. −А что мне тебе сказать, Кенчик? – голос Майки дрожит, хоть он и старается его держать. Выходит паршиво, его нервный смешок говорит сам за себя. – Я в душе не ебу, что тебя сказать. −Тогда я повторю. – Доракен ближе наклоняется к лицу Майки. Их замёрзшие носы соприкасаются и чувствуется каждый глубокий выдох на губах. – Я люблю тебя, Манджиро Сано. И я знаю, как тебе тяжело выражать свои слова чувствами, поэтому если ты готов ответить на это, то целуй меня. −Ты слова перепутал. – усмехается Майки в губы Доракена. Он сильнее прижимается к чужому носу и так надрывно дышит. – Я хочу, чтобы ты был счастлив, Кенчик. −Тогда целуй меня. Майки вздрагивает в руках Доракена. В его глазах всё плывёт, да и в глазах Доракена тоже. На губах чувствуется горячее дыхание Майки, как и в тот день на пустоши. Когда они решили, что не могут быть друзьями, поэтому станут друзьями с привилегиями. −Да к чёрту. – шепчет Доракен и первым касается губ Майки. Они проминаются под его зубами, на них чувствуется тягучий вкус табака. Губы Майки – настоящее произведение искусства. Его холодные руки, которыми он наконец-то касается лица Доракена, это шедевр живописи самобичеваний. Майки сжимает его губы, отчаянно прижимает его к себе. Короткими ногтями царапает скулы Доракена, толкает свой язык к нему в рот. Доракен не отвечает, ведь знает, что сейчас это только монолог Майки. Этот поцелуй говорит больше, чем всякие слова. Потому что этот поцелуй рассказывает о копившихся в себе чувствах, о долгих бессонными ночах, о бесчисленных выкуренных сигаретах. Этот поцелуй – признание в любви, от которого у Доракена подкашиваются ноги. Когда Майки наконец-то оторвался от него, то заиграла «Сансара». И Майки заплакал широко улыбаясь.