Мы выросли в одном дворе

Ладан пронзает лёгкие. Хаккай вдыхает глубже и задерживает дыхание, чтобы святой запах исцели его грех. Он крепче сжимает крестик в руках, стоит сгорбившись над кандило, восковые свечи ярко освещают испуганные черты лица. Жар от них обжигает, до тошноты. Губы Хаккая лихорадочно повторяют «Отче наш». Потому что это единственная молитва, которую он знал наизусть. Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё; Святится в Хаккае будет только имя Такаши. Да прибудет воля Твоя и на земле, как на небе; Да, воля Мицуи для Хаккая закон. Если Мицуя скажет соврать, то Хаккай соврёт. Если Мицуя скажет украсть, то Хаккай украдёт. Если Мицуя скажет остаться с ним в воскресенье вместо службы, то Хаккай останется. Если ради Мицуи стоило убить кого-то, то Хаккай убьёт. Если представится совершить с Мицуей акт мужеложества… Чёрт возьми! Хаккай непременно ухватится за эту возможность! Хаккай нервно дёргает головой, когда понимает, что чертыхается в своих мыслях. В мыслях о Мицуе… Мицуя своим существованием нарушил все десять заповедей для Хаккая. Такой ласковый, такой желанный, такой заботливый… а как он сосёт у него во снах… Хаккай резко открывает глаза, когда понимает про что думает. −Блять. – шепчет он. И это «блять» в пустых одиноких стенах церквушки становится настолько громким, что Хаккай краснеет. Нет, нет, нельзя. Хаккай должен изрядно молиться, чтобы с такими мыслями попасть в рай. Хотя, если честно, Хаккай не уверен, что его туда возьмут. Хаккай не уверен даже, что рай существует. И тут же он бьёт себя по руке, потому что усомниться в Господе – прямая дорога в ад. Может попросить Тайджу, чтобы тот устроил ему исповедь? Да нет, он сразу же убьёт его, как только услышит, что Хаккай усомнился в Боге и в вере в целом. Как только узнает, что Хаккай любит парня. Забьёт его ногами так, что можно будет дня три плеваться кровью и просить прощения у Господа. А потом ещё в монастыре закроет насильно. Где не будет Мицуи. Где не будет даже Юзухи. Язычки пламени свечей трепыхаются от ветра. Слышится удар закрытой двери и тяжёлые шаги. Хаккай сглатывает. Стоит и крепче сжимает крест в руках. Жмурится, хмурится и сжимает челюсть. Дьявол за ним пришёл. Тайджу. −А ты, типо, теперь вместо святого отца, Хаккайчик? – слышится насмешливый хриплый голос. А вместе с ним по церкви разносится стойкий запах табака. Хаккай резко разворачивается и хмурится. Под хором стоит Баджи. Своими грязными берцами пачкает пол и, как обычно, клыкасто ухмыляется. −Что ты здесь забыл? – грубо спрашивает Хаккай, потому что не ждал, что кто-кто вломится ночью сюда без приглашения. Ночью молился только Хаккай, когда просыпался от порно снов с участием Мицуи. −Грубо-о-о-о. – хмурится Баджи и проходит к иконе Богоматери. Проводит по стеклу пальцами и вдыхает полной грудью запах ладана. – Я хожу сюда иногда, когда подумать нужно. Тут спокойно. −Не думал, что ты верующий. – неуверенно говорит Хаккай и крепче сжимает крестик в руке. Язычки пламени беспокойно колыхались. −Я и не верующий, Хаккай. Просто мне нравятся церкви. – Баджи как-то странно и спокойно улыбается и сжимает кулак. Стекло под его пальцами скрипит. – Как там Мицуя, кстати? Он ебанутый какой-то в последнее время, наорал на меня какого-то хуя. −Не матерись в церкви. – шипит Хаккай и стискивает зубы. Ему никогда не понять мысли Баджи, вообще никому не дано их понять. Баджи был просто диким. −Да мне похуй. – Баджи хрипло смеётся и садится рядом с иконой Богоматери. В руках он теребит пустую пачку сигарет. На его лице такая болезненная улыбка, что Хаккаю на минуту становится его жаль. −У тебя что-то случилось? −Не твоё дело. Лучше у Мицуи спроси, видел его по дороге с Хайтани. Хаккай застывает. Крест падает рядом с кандило. Руки сильно трясутся. Одна из свечей тухнет и Хаккай спешно достаёт из кармана зажигалку, чтобы подпалить её. Три щелчка, Баджи всё это время молчит. На Хаккая давит эта тишина, огромным комом скатывается к горлу. В прошлый раз, когда Мицуя пил, то пропал на три дня. Хаккай не знал причины. Было так страшно, что дышать было тяжело. Тогда он и выучил «Отче наш», потому что повторял его каждый день. В первый день Хаккай узнал от Майки, что кто-то слил нюдсы Мицуи, и теперь их видел весь район. Дверь в квартиру Мицуи открыла соседка и сказала, что Такаши дома нет, он на работе. Луна и Мана тоже ничего не знали, да и на работе Мицуи не было. На второй день кто-то избил пацана из их школы. Если верит слухам, то этот бывший Мицуи, а люди, которые его избили – братья Хайтани. На третий день Ран Хайтани принёс пьяного Мицую домой к Хаккаю. −Он снова пьёт, если ты хочешь об этом спросить. – тихо говорит Баджи и слышится щелчок зажигалки. Запах табака крепче разносится по церкви. Хаккай даже не хочет его отчитать. Он пустыми глазами смотрит на упавший крестик и не может ничего с собой сделать. −Почему? – тихо спрашивает Хаккай. Слышится треск бумаги. −Да я что ли ебу. – цокает Баджи. − У него спроси, если не ошибаюсь они пошли в сторону тридцатого двора. Хаккаю этого достаточно. Он даже крестик не поднимает, сразу срывается на бег. Баджи кричит ему в спину вроде бы: «Господь благословил вашу гомосятину!», но Хаккаю всё равно. Его Мицуя сейчас где-то пьяный снова ошивается с этими Хайтани. Его Мицуя сейчас снова заливает в себя дешёвое пойло, потому что не справляется. Его дорогой и святой Мицуя. Под ногами хрустит разъёбанный асфальт, осенняя ночь морозными поцелуями покрывает щёки и всё тело. Хаккай задыхается. Мимо него проносится машина и громко сигналит. Мимо него несётся жизнь. В голове только «Отче наш». В голове только пьяный Мицуя. Хаккай пробегает двадцать девятый двор, когда за ним начинает гнаться собаки. Они лают, рычат, но Хаккай слышит голос Мицуи, ему всё не по чём. Нога влетает в очередную яму. Впервые в жизни Хаккаю не жаль, что он проорал: «Блять». Ведь так, сука больно. Нога ноет, тело чешется от новых ранок и ссадин. Ещё и лицо горит. Кажется, Хаккаю слишком прилетело. −Кто это нахуй там орёт! – слышится пьяный возглас откуда-то из-за мусорных баков. −Ну, Рин, не кричи. Сейчас посмотрим. – тихие шаги. Мягкие не спешащие. Хаккай не может подняться, он только тихо кряхтит. Чья-то рука грубо сжимает его волосы и тянет наверх. На него смотрит Ран Хайтани. Это спокойное лицо Хаккай запомнил навсегда. Когда с той же мягкой полуулыбкой он передавал пьяного Мицую в его руки, говоря про то, чтобы Хаккай не упускал свой шанс. Да он даже одет в точности так же, как и в тот день. Хаккай запомнил эту чёрную рубашку! −Вот так ну. Свалился ангел с небес на землю. – шепчет Ран, заинтересовано разглядывая Хаккая. – Такаши! Тут твой мужик валяется! −Какой в жопу мужик, Ран. – слышится родной голос. У Хаккая сердце стучит как заведённое, не может удержаться. Мицуя наклоняется к Рану и широко распахивает глаза. Его белые губы шепчут: −У меня белка. Хаккай не может сдержать своей широкой улыбки и обхватывает шею Мицуи. У Мицуи, может, и белка. А у Хаккая влюблённость по самые уши. Когда его маленький Мицуя поднимает его и тащит к себе домой, оставляет Хайтани ради него. Когда Мицуя аккуратно бинтует его ногу и мажет мазью, чтобы быстрее зажила. Когда Мицуя его ругает за разорванные брюки и пинает под рёбра, но потом всё равно сшивает аккуратными строчками. Когда Мицуя укладывает его спать к себе на кровать, а сам спит на полу. Когда Мицуя целует его губы, думая, что он спит и шепчет: «Придурок». Хаккай знает, что их любовь противоречит заповедям христианства. Но если Мицуя ещё чуть-чуть подождёт, то Хаккай придумает свою религию, где богом станет только он. Его Мицуя Такаши.