В клетке со змеем

      Губы, казалось, все еще жгло от его прикосновения, когда мрак темного коридора сменился на тусклый серый свет осеннего утра. От тишины, которая настала после стремительной схватки и напряженной борьбы, звуков гремящих цепей и грохота взрывающегося дерева, теперь закладывало уши. Гермиона тупо смотрела в потолок, пока все мысли растворились в какой-то вязкой трясине, оказались без остатка погребены под тухлой массой действительности. Предвкушение и радостное возбуждение, которое появилось, стоило ей осознать свою близкую победу — в какой-то момент она и правда победила его, захватив контроль! — теперь сменились на растворяющую все безысходность.       Какой смысл сопротивляться, смысл тратить энергию, если в итоге Том все равно выигрывает? Что бы она ни делала, раз за разом он оказывается сверху, смотрит с усмешкой, как глупая лягушка пытается взбить масло. Только под лапками не молоко, а закипающая вода, которая нагревается так медленно, что лягушка сама не осознает, что уже давно варится в собственном соку.       Неверие и попытки найти логичное объяснение происходящему; злость на Тома, который заточил ее в этом кошмаре и морочит голову; бесполезные удары изнутри в стекло стен и лживые уверения самой себя в близости выхода — все это теперь казалось таким бессмысленным, бесконечным бегом по кругу, в центре которого стояла единственная темная фигура. Потихоньку, незаметно он подтягивал ее к себе, и вот уже круг превратился в спираль. Гермиона чувствовала, что еще немного, и она упадет в ее центр, в разверзшуюся воронку ада, откуда не выплыть. В пасть чудовища, которое проглотит ее целиком, и в какой-то момент Гермиона Грейнджер просто перестанет существовать. Наверное, Джинни ощущала подобное, когда раз за разом заносила перо над дневником, но не могла вырваться из этих сетей, отдавала энергию по капле, а никто и не замечал. Как сейчас никто не замечает, что происходит с Гермионой. Может, друзья безуспешно пытаются разбудить ее в реальности? А может, во внешнем мире прошла всего пара часов, когда для нее во сне это стало несколькими мучительно долгими днями.       Она пробовала вспомнить, каково было там, в реальности, с настоящими, невымышленными лицами друзей рядом. Но не могла. Все казалось затянутым черной дымкой, что проникала своей духотой в легкие и кружила голову; сил не было даже встать с кровати. Медальон на груди давил, будто являлся не ничтожным кусочком металла и стекла, а каменной плитой, на которую взгромоздилась сверху вся тяжесть чужой испорченной души.       Гермиона бессмысленно гладила пальцами углы стеклянных граней, которые перемежали холодные плоскости. Она потеряла счет времени, сколько пролежала вот так, пока наконец нужда не заставила ее нехотя подняться с кровати и добрести до туалета. Смешно, что во сне имелись все глупые физиологические подробности — Том устроил ей личную клетку со всем присущим жизни реализмом. Если поначалу, когда она поняла, что спит, ее еще удивляли мелкие детали, которые подкидывал то ли ее мозг, то ли его воображение — шероховатые отходящие от стен обои, вибрация шагов, передающаяся позвоночнику при ходьбе, запахи пыли и старой бумаги, — то теперь она разглядывала почерневшие от времени трещины на зеркале с абсолютным равнодушием.       Скользнула взглядом в отражение — с каждым разом, с каждым новым сном она смотрелась все более уставшей и больной. Сетка капилляров явно проступила на склере, глаза покраснели, а под ними синевой залегли темные круги. Скулы ввалились, а сама Гермиона казалась похудевший килограмм на пять, как будто что-то активно ело ее изнутри. Или кто-то.              Она сама не поняла, как спустилась вниз и оказалась в гостиной. Руки мерзли, а магических сил едва хватило на простенькое Инсендио, чтобы развести камин. Жар от огня, к которому она сидела практически вплотную, ощущался лишь едва. Дверь хлопнула, и Гермиона почти без интереса подняла глаза, только чтобы увидеть замершего в проеме Рона. Едва заметно поморщилась, но, впрочем, после Ремуса она ожидала чего-то подобного. Том проникал все глубже в ее воспоминания и сознание, имелись ли хоть какие-то участки, которые были ему недоступны? Может, он и подослал Рона, ее друга, чтобы выведать остальное. Или он уже знал все об их планах, их секретах и борьбе с Волдемортом? А что будет, когда он высосет ее до капли и выйдет в этот мир целым, живым, не просто воспоминанием? В том, что так все и произойдет, сомнений уже не оставалось. Она же растворится в ничто и исчезнет.       — Выглядишь не очень. Что, не спала? — Рон подошел ближе и плюхнулся на диван. Уставился на медальон, который она теребила в руках. — Таскаешь с собой эту дрянь?       Он вытащил медальон у нее из пальцев, а те так и остались висеть в воздухе, пока Гермиона бессмысленно пялилась на собственную опустевшую руку. Презрительно покрутив украшение, Рон изучил выложенную изумрудами букву «С». Заключил:       — Даже выглядит мерзко, только Амбридж такое могло понравиться. Но ты права, просто так бросать его здесь не стоит — чем это кончилось в прошлый раз? Нужно носить на себе.       С этими словами он накинул цепочку через голову и спрятал украшение под свитер. Гермиона равнодушно пожала плечами. Что бы она ни делала в этом сне с медальоном — и бросала об стену, и пыталась сжечь или взорвать, — это абсолютно никак не помогало, ведь дело здесь вовсе не в медальоне, а в его хозяине. Даже вдалеке от него действие не ослабевало: ведь на самом деле настоящий темный артефакт был вовне ее кошмара. Но если вымышленному Рону хочется проявить таким образом заботу, то почему нет? Только она, после случая с Люпином, больше на это не купится. Том ничего не делал без злого умысла, и любые его попытки дать ей толику комфорта и приятных эмоций настораживали гораздо сильнее, чем откровенная враждебность и неприкрытая корысть.       Нет, этому Рону не убедить ее в том, что он реальный, она не собирается реагировать на него и вновь поддерживать иллюзию нормальности. Ничего нормального во всем происходящем нет. Презрительно фыркнув, Гермиона уставилась в пламя камина, игнорируя своего друга. Делать это было достаточно тяжело, видимо, Том уже знал, как вывести ее на эмоции — Рон сначала надуто сопел рядом, потом кинул пару фраз наугад:       — Обиделась опять, что ли, на какую-нибудь ерунду? Может, тебе пожрать принести? Мама, конечно, разъярилась бы, что я таскаю еду по дому, но ее-то здесь нет. Ну или пошли на кухню, чего сычом сидеть?       Гермиона только сердито дернула головой, будто отгоняла надоевшую муху, которая привязалась к ней и теперь жужжала над ухом, не давая и секунды покоя. Она ведь собиралась игнорировать его, но все равно бессознательно реагировала на его привычные фразы, что просто неимоверно раздражало. Неужели у нее совсем нет никакого контроля над своими эмоциями, над своим сознанием? Как и сказал Том, она совершенно не может владеть собой и защититься от этого кошмара. Как она надеется вырваться, если сейчас вновь идет на поводу у кукловода, а в сознании против воли возникают воспоминания — картины Рона, который за обе щеки наворачивает пудинг в Большом зале или украдкой тащит из холодильника уже третью куриную ножку.       Сердце сжалось в тоске по нему, по настоящему Рону, а не этому миражу. Она уже едва помнила, какие эмоции он вызывал в ней, но знала, что тех становилось все больше. Ей хотелось постоянно находиться рядом, хотелось видеть незамутненный восторг в его глазах и ощущать его неуклюжую, но такую чистосердечную заботу. Да, временами Гермиона уставала от него и желала побыть наедине с собой, но она уже не представляла жизни без него. И без Гарри, слава Мерлину, что его не было в этом сне. Если, несмотря на все чувства к Рону, сейчас она еще могла держаться, то при виде своего лучшего друга, который всегда поддерживал, всегда был на ее стороне и никогда в ней не сомневался…       — Гарри? — переспросил голос Рона над ухом. Видимо, она произнесла это имя вслух, настолько погрузилась в свои мысли и отчаяние. — Свинтил куда-то с Кричером, так быстро, что тот даже не закончил с уборкой и бросил тело дохлого мерзавца-пожирателя в подвале под чарами стазиса. Говорил что-то про чудесную идею по поводу меча. Мы же так и не поняли, зачем Дамблдор оставил нам меч Гриффиндора, не так ли?       Она чувствовала на себе его вопросительный взгляд. Ждущий. Она видела за милыми веснушками и прозрачной голубизной радужек совсем другие глаза, холодные и расчетливые. Поэтому только качнула головой и отвернулась, украдкой вытирая выступившие слезы. Кого она стесняется, собственного подсознания? Так глупо, но Гермиона ничего не могла с собой поделать. Он вот не стеснялся напомнить ей про человека, которого она убила.       — Даже ничего особо не сказал, — недовольно пробурчал тем временем он. — Прям как ты, никогда не поставишь в известность, не спросишь «Рон, а что ты думаешь? Рон, а как ты себя чувствуешь?». Вечно Гарри, один только Гарри. Даже когда мы наедине, ты постоянно твердишь о нем. Скажи мне, почему?       — Какая разница, — устало пожала плечами Гермиона. — Не думай, что я не догадываюсь, чего тебе от меня нужно. Я не собираюсь поддаваться и делать то, чего хочешь ты. И знай, что ты ведешь себя мерзко! — продолжила с внезапной злостью.       Она всегда шла у него на поводу, но теперь хватит! Она не собиралась в очередной раз вступать в то же тухлое болото, позволять ему тянуть из себя сведения, эмоции, саму жизнь. Если Том что-то и получит от нее, то только агрессивное противодействие.       В его глазах полыхнуло красное пламя в ответ на искру, что бросила она. Он поджал губы, глядя на нее с явно читающимся отвращением.       — А твой любимый Гарри, очевидно, не такой?! Он не использует тебя? Да ему плевать на тебя, только из-за пользы, которую ты приносишь, он терпит такую невыносимую зазнайку рядом! И поверь, это не так уж легко. Может, ты и считаешь себя ангелом и думаешь, что лучше меня, но на самом деле стерва еще та…       Он скривился, и это было последнее, что она заметила на его лице, прежде чем он вскочил и резко направился на выход. Гермиона вновь уставилась на пламя. Просто чудесно, Том показал свое истинное лицо, она вывела из себя самого Волдеморта. Эта мысль почему-то отзывалась внутри затаенным ликованием и лишь самую капельку — опаской. Хотя чего ей опасаться? Он сделал с ней уже практически все, что мог, вывернул наизнанку душу, вытряхнул оттуда самые сокровенные страхи, макнул ее лицом в зловоние собственных комплексов, оставил свои грязные отпечатки на ее теле и посмеялся над ее наивностью и верой в людей. Вряд ли он способен чем-то ее удивить.       Она потеряла счет времени, пока сидела у камина и смотрела на хаотично танцующие языки пламени. Наверно, прошло несколько часов, время растянулось, как кисель, неизмеримое и вязкое, удушающее своей массой. Не хотелось ни шевелиться, ни даже заниматься таким привычным и неотрывным от ее образа действием — читать. Хотелось есть, но какой в этом смысл — поглощать иллюзорную пищу ненастоящей вилкой? Почему-то было чертовски холодно, и она куталась в забытую Гарри куртку, которую нашла под собой в кресле, не в силах трансфигурировать в плед или же приманить его из другой комнаты. В таком положении ее и нашел Рон, который вернулся непонятно зачем. Хотя, конечно, понятно.       Он смотрел сверху вниз, перекрыв собой пламя камина, а в руке перебирал медальон, который теперь вернулся на шею законного владельца. Любовно поглаживал стеклянные грани, сам не замечая этого, совсем как делала Гермиона чуть ранее. Его глаза сфокусировались на этой черной куртке, что досталась Гарри от его кузена, не по размеру большой, закрывающей руки Гермионы вплоть до кончиков пальцев. Уголок его рта пополз вниз, а на лице проступил недобрый оскал. Она равнодушно смотрела, как он сжимает и разжимает кулак у бедра.       — Святой Поттер, — наконец выплюнул он. — Что такого вы все в нем находите? Сам он ничего в своей жизни не добился, вся его героическая слава принадлежит вовсе не ему, а тому, кого он якобы «победил», ничего для этого не сделав! Все его достижения, вроде Турнира, организации Отряда Дамблдора — результаты труда других людей. Нас с тобой в том числе! Да я сделал за свою жизнь гораздо больше, чем твой обожаемый Гарри, но сейчас ты сидишь и вздыхаешь по нему, когда я рядом с тобой. Настоящий, а не мираж, которому ты безразлична!       — Не надо так говорить! — возмутилась Гермиона. Все же он раскручивал ее на эмоции, умело и настойчиво, и она чувствовала, что поддается на дешевую манипуляцию, снова. Этот Том Реддл знал, как довести ее до белого каления. — Гарри — великий человек с добрым сердцем, а ты рядом с ним — ничто! Завистливый, мелочный, эгоистичный!       — Вот как! — казалось, он закипал на глазах. Отпустил медальон, тот упал на бордовый свитер, но он не обратил на это никакого внимания. Такой же бордовый плясал в его глазах, заместив лед на пламя. — Раньше ты говорила другое! Выходит, я тебе не нужен, ничего для тебя не значу?!       — Абсолютно, — фыркнула она презрительно. — Я обманулась в тебе, считала тебя другим человеком, думала, ты помогаешь мне, а все наоборот! Но иллюзии имеют тенденцию развеиваться, долго притворяться хорошим ты не смог. Неужели ты думал, что способен постоянно морочить мне голову? Что я ничего не увижу, не замечу этой грязи в твоей душе, испытаю какие-то чувства к столь мерзкому человеку?!       — Я думал, ты особенная, — процедил он. — Какое-то время даже восхищался тобой. Но нет, такая же дешевка, как и все. Ведешься на дутую славу, готова подбирать жалкие крошки доброты и убеждать себя, что именно этого тебе не хватает. Какое же уродство эта любовь!       — Это ты уродлив, — она вновь отвернулась к пламени, не в силах продолжать бессмысленный скандал. Энергия, казалось, выходила с каждым новым словом. А он же становился крепче, мощнее. Напитывался собственной злостью, которая разливалась вокруг удушающими огненными волнами, выжигала кислород.       — Значит, ты все это время врала мне? — его голос был опасно тих. — Говорила, что я нужен тебе, а сама думала о другом? Сбежать, оставить меня и кинуться в объятия Поттера — все, чего тебе хотелось?       — Да, — почти неслышно буркнула себе под нос Гермиона. — Куда угодно, только подальше от тебя.       Внезапно она почувствовала то, чего никак не ожидала. Жесткую руку у себя в волосах, которая нырнула глубоко и резко дернула назад, натянув скальп. Гермиона глухо вскрикнула и, лишившись равновесия, повалилась на ручку кресла. На какую-то долю секунды потеряла ориентацию в пространстве, перед глазами мелькнул потолок, кувыркнулся с полом, и вот она уже лежит на ковре и сбивчиво дышит, пытаясь прийти в себя. Очень медленно, сквозь головокружение, Гермиона подняла взгляд, а тот уткнулся в потертые коричневые ботинки, которые остановились прямо перед ее лицом.       — Ты никогда не ценила меня. Считала, что тебе причитается, принимала все, что тебе достается, как должное, — разъяренно протянул практически неузнаваемый голос где-то сверху. — Никакая ты не особенная, такая же тупая сучка, как все остальные.       Быстрым движением он присел, затем вздернул ее на ноги, крепко ухватив за плечи. И швырнул на диван, удар по спине наотмашь выбил весь воздух. Гермиона потерянно смотрела, как он приближается к ней, глядя исподлобья, такие знакомые рыжие волосы растрепались еще больше обычного, а глаза сверкали непривычной, всепоглощающей злобой.       — Рон, что ты делаешь? — только и смогла прохрипеть она, с трудом проталкивая слова в судорожно сжавшееся горло.       Она пыталась напоминать себе, что перед ней вовсе не Рон, а очередной кошмар, Том Реддл или порождение его фантазии, но это ни капли не помогало — сердце заходилось в груди, волна паники и ужаса поднималась подобно цунами, захлестывала с головой и заставляла делать короткие, судорожные вдохи. Реальность плыла, растопленная чужими эмоциями, распадалась на части, а стены комнаты стали зыбкими; все, на чем могли сконцентрироваться глаза — единственная фигура, что сохраняла плотность и имела вес.       Она отползла дальше по дивану, как раз когда он резко двинулся вперед; его ладонь просвистела в каких-то сантиметрах от ее лица. Гермиона, которая пыталась подняться, потеряла равновесие, отшатнувшись, и вновь завалилась на мягкие подушки. Словно зыбучие пески, они затягивали и увлекали в бесконечное падение. Она смотрела снизу вверх, непонимающе и с затаенной мольбой в глазах на нависшую над ней фигуру, что отрезала путь к отступлению. Этого всего не должно было происходить, только не ее друг и не так!       — Я тебе покажу, чего ты стоишь на самом деле!       Каждое слово таким до боли родным голосом, произнесенное с грудным рычанием, будто удар под дых. Крепкие тренированные руки подхватили ее под колени и дернули на себя, и она почувствовала, что падает, тонет в этой пучине подушек и собственного ужаса. Она в отчаянии замотала головой, но внезапно мир окрасился алым, а мгновение потрясенно замерло… А затем обрушилось лавиной тупой боли и звоном в ушах, что пришли за сильным ударом кулаком по лицу и перекрыли другие звуки. Дышать стало невозможно, Гермиона хватала воздух ртом и пыталась дотянуться до своего носа, в котором будто взорвалась сверхновая, разнося его изнутри. Рука запуталась в не по размеру большой куртке… А потом нащупала деревянное древко где-то в складках.       В ушах все еще звенело, поэтому она сама не услышала слов, что сказала, только чужую тяжесть смело прочь. Гермиона вскочила на ноги, выставив палочку перед собой, силясь разглядеть сквозь красное марево черные контуры, и бросила следующее заклинание наугад. Вспышка полыхнула и исчезла. Проморгавшись, она различила Рона, который тоже успел вытянуть палочку и теперь, оскалившись, готовился к атаке.       В крови закипел неизвестно откуда взявшийся адреналин, и Гермиона, еще недавно бессильно сидевшая в кресле, обменялась с Уизли несколькими заклинаниями. Он не уступал ей, то ли после тренировок в Отряде Дамблдора, то ли подпитанный магией и умениями Тома. Гермиона же чувствовала, как появившиеся было силы уходят вовне с каждым новым заклятием.       — Депульсо! — вскрикнула она, нацелив палочку на оказавшийся между ними массивный журнальный столик из дорогого, но потускневшего от времени дерева.       Тот, подобно породистому скакуну, прыгнул к противнику, нацелившись на него передними ногами. Со всей возможной прытью Гермиона опрометью кинулась прочь из комнаты, проскочила мимо, не глядя на результаты этого столкновения. Только грохот и собственное тяжелое влажное дыхание звучали в ушах.       Определенно, когда она решила, что Тому больше нечем ее удивить, то жестоко заблуждалась. Только такой бессердечный человек был способен взять образ ее ближайшего друга, надругаться над ним, да и над ней самой, вывернуть наизнанку и растоптать. Если с Люпином было проще — в получеловеке-полуволке она практически не видела того, к кому привязано ее сердце, то сейчас его вместе с привычным образом Рона будто выворачивали наизнанку, кровоточащими мышечными стенками наружу. Сможет ли она когда-нибудь по-прежнему беззаботно смотреть на своего друга, в его милое, ничего не скрывающее лицо, когда проснется? Если проснется…       Гермиона добежала до лестницы и кинулась вверх. Снова как в дешевом фильме ужасов. Кровь заливала лицо, а вдохнуть до конца было невозможно, раскалившийся воздух жег легкие, простреливал болью. Она с трудом поднялась на один этаж, ноги подкашивались и оскальзывались, будто кости потеряли прочность, а мышцы превратились в безвольную массу, размолотые в фарш. Она отчаянно подняла взгляд и посмотрела на оставшиеся лестничные пролеты. Так много ступенек! Она не доберется до крыши, сейчас нет. Снизу уже слышались тяжелые шаги. Гермиона обреченно бросилась в сторону, в ближайший коридор.       Она оказалась на том этаже, где была ее спальня, ноги сами понесли ее туда, в облюбованный в последнее время оплот стабильности и уюта, какого-никакого в этом заброшенном особняке. Темный коридор, увитый паутиной и обшарпанный, сменился на светлую комнату, а Гермиона захлопнула и запечатала за собой дверь. Прислонилась к ней, пытаясь отдышаться и протолкнуть в легкие больше воздуха, чем они были способны вместить. До боли меж ребер, до уколов в боку. Она не сразу поняла, почему так сложно дышать.       — Эпискей!       За взмахом палочки пришла резкая боль, а за той — облегчение, которое бывает, только когда проходит ставший уже привычным, но такой удручающий дискомфорт. Нос встал на место, следующий взмах палочки очистил носоглотку от крови, а кожу — от неприятной липкости. Гермиона возвела глаза к потолку, благодаря всевышнего, или же Мерлина, или просто того, кто придумал это заклятие…       Удар прямо в спину вновь заставил все внутри задрожать, а Гермиону — отпрыгнуть от двери, что гудела подобно колоколу, только гораздо ниже. Она выставила палочку перед собой, лихорадочно устанавливая защитные барьеры, которые тут же задрожали под атакой инородной магии, зазвенели в волне чужой агрессии.       — … не думаешь же ты, что можешь прятаться от меня вечно? — издевательский голос сменился следующим ударом.       — Действительно, Гермиона.       Она вскрикнула и подпрыгнула на месте, развернулась, вытягивая перед собой трясущуюся палочку. Только чтобы узреть высокую фигуру в черном костюме. Том стоял перед ней, расслабленно заложив руки в карманы брюк, такой же элегантный и невозмутимый, как и всегда. Лишь глаза его внимательно рассматривали ее, оценивали, а где-то в их глубине разливалось презрение.       — Какое убожество, — протянул Том. — Не можешь справиться с мальчишкой, и это тебя называли самой умной ведьмой твоего поколения? Всего два слова, Гермиона, неужели забыла?       Губы дрожали, пока мысли метались в голове растревоженным роем. Наконец, тяжело выдохнув, Гермиона смогла сформулировать ответ.       — Я не убийца! И тем более не буду убивать своего друга, как бы ты меня к этому ни толкал!       — Твоего друга… — уголок его губ ехидно приподнялся. — Того друга, который только что поднял на тебя руку?       — Это все ты! Не думай, что я не осознаю, чья это иллюзия, — отчаянно выпалила она. — Это все неправда, Рон бы никогда не сделал подобного, а ты его совсем не знаешь, если можешь даже предположить, будто он способен меня ударить!       — Ой ли? — Том плавно перекатился с носков на пятки ботинок. — Посмотрим. Как думаешь, насколько далеко он может зайти? Прежде чем ты сломаешься…       — Я уже сломана! Тебе этого мало, мало всего, что ты со мной сделал?! Я чувствую себя марионеткой, которую дергают за ниточки. И единственное мое желание — удушить этими ниточками кукловода! У тебя не получится натравить меня на моих друзей…       Ее вдохновенную речь оборвал удар в дверь. Защитный барьер пал, а полотно отогнулось сверху. Неимоверная сила выкручивала дверь, растягивая петли, смещая ее по диагонали, сминая, словно лист бумаги. Гермиона отпрянула прочь, переводя палочку то на Тома, что было бессмысленно, то на дверь. Вот только она опоздала защитить ту, пока ее темный визави заговаривал ей зубы. Он лишь легко хмыкнул над ухом, внезапно оказавшись за спиной, и протянул тихо, но она слышала каждый слог:       — Всего два слова, Гермиона, — жар его дыхания прошелся по щеке. — Ну же, ты знаешь их… Если это не твой друг, а мираж, то что мешает тебе произнести их? Что мешает взять бразды правления в свои руки, принять на себя ответственность?       — Это та черта, которую я не перейду, — упорно стиснула зубы она.       — А если я скажу, что благодаря этому ты освободишься от кошмара? — словно змеиный яд, сворачивающий внутренности в тугой пульсирующий узел, его слова струились в крови. Его шепот скользил по коже, пока Гермиона замерла, широко распахнув глаза, смотрела вперед, на выгибающуюся в проеме дверь, и одновременно не видела ее. — Ты в силах закончить все прямо сейчас. Одна жизнь в обмен на другую…       — Я не верю тебе, — Гермиона отчаянно замотала головой, а волосы хлестнули по лицу, но ей было все равно. — Нет, это неправда, ты не отпустишь меня. Все твои слова лживы, все твои обещания ничего не стоят!       — Я не вру, — развел руками Том. — Убей его, сделай так, как я говорю, и окажешься в реальном мире, в настоящем. Снова со своими друзьями, снова живой и целой, забудешь все происходящее, словно дурной сон…       — Я не смогу. Не смогу забыть… — Гермиона почувствовала горячую влагу, что текла по щекам, размывала все вокруг, а глаза горели. Против воли изо рта вырвался отчаянный стон. — И не смогу жить после такого, не смогу смотреть в глаза своим друзьям.       — О, ты сможешь, — издевательски тянул он. — Самое приятное же в том, что ты будешь способна на них смотреть, способна их обнять. Любовь — невозможная глупость, единственное, что сдерживает тебя сейчас. Откажись от нее, лишь ненадолго, доверься мне, и ты будешь свободна. Свободна делать что хочешь, идти куда пожелаешь… Быть с тем, кого жаждет твое сердце.       Она чувствовала его руки, которые обвивались вокруг ее тела, его грудь под своей спиной, такую плотную и реальную, каменную стену, которая может защитить от всех невзгод, которая обещает спокойствие, стабильность. Дразнящие прикосновения на ее плечах, на ее животе заставляли дрожать, то ли от отвращения, то ли от яркости ощущений, ведь любое его касание, даже сквозь не по размеру большую куртку, было как холодный нож, что может или перерезать горло, или довести нервные окончания до экстаза своей дурманящей остротой…       Дверь с грохотом рухнула на пол, подняв пыльное облако, а оставшиеся защитные чары мигнули в последний раз и растаяли оранжевым заревом. Гермиона вскинула палочку. Заклинание сорвалось уверенно, а рука почти не дрожала.       — Ступефай!       Высокое тело грузно упало ей под ноги, а вибрация почувствовалась даже сквозь ботинки. Такая же настоящая, как и тихий смешок Тома. Она скорее ощутила, чем увидела, как он покачал головой.       — Я не собираюсь убивать своего друга, — процедила она, медленно разворачиваясь в его захвате. Глядя исподлобья, ткнула пальцем в черную ткань рубашки на его груди. — Слышишь, никогда!       Почему-то он не выглядел разочарованным или обескураженным, в глазах плясали чертики неприкрытого веселья. Почему такое удовольствие проступает на его лице? Нахмурившись, Гермиона отступила на полшага назад, перевела недоуменный взгляд на лежащее у ее ног тело. Том тоже опустил глаза.       — Конечно, немного рыже́е, чем хотелось бы, но это не имеет особого значения. Словно неприглядная гусеница, он превратится в нечто новое и прекрасное, расплавившись в чугунном коконе, — произнес он задумчиво. — Ты отлично сработала, я в тебе не разочарован. А теперь, я думаю, мы немного прогуляемся.       — Что? — непонимающе выдала она. — Куда прогуляемся, о чем ты?       — Недалеко. Оцени серьезность моих намерений — я собираюсь познакомить тебя с родителями, — саркастичная улыбка искривила его губы, делая привлекательные черты такими неуловимо неправильными, что Гермионе захотелось попятиться еще дальше. — По крайней мере, с отцом.       — Что ты мелешь? Куда мы прогуляемся из этого дома, из моего сна? Я же не выполнила то, чего ты хотел, я не убила Рона! — Гермиона чувствовала, что она упускает что-то важное, что-то такое серьезное, такое до одури страшное. Мелкая дрожь поднималась внутри, вторя ее взгляду, который бешено метался по его лицу, пока она пыталась понять…       — Не убила, это было и не обязательно. А у меня теперь есть молодое и сильное — главное, настоящее — тело, — он указал на лежащего без сознания Рона небрежным жестом. — Ах да, кажется, я забыл сказать… — она в ужасе смотрела на довольство, разливающееся по его лицу, пока он поднял руку и скользнул пальцами по ее щеке, отводя упавшие на нее спутанные волосы в сторону. — Ты проснулась сегодня утром. Все это — уже не сон, а новая, наша с тобой реальность. И в ней очень скоро я возрожусь вновь.