Погребённые

Браун сидел на краю кровати и, сгорбившись, стряхивал с ресниц последние крупицы кошмара. Он до сих пор чувствовал её — руку, обтянутую прозрачной кожей, под которой вились виноградные лозы-вены; скользкая, она медленно ползла от живота к горлу, оставляя позади себя чёрную, густую слизь. Рядом послышался шорох, на губы мужчины без спроса легла едва заметная улыбка. Бертольд свернулся клубком у подножия кровати, как огромный домашний кот. Ради этой странной позы он всю ночь пихал Рейнера под бок. Мужчина бросил взгляд в окно. На него смотрела шапка густо-рыжего дуба, выглядывающего из-за крыш, как давний сосед из-за забора. Они часто рассматривали друг друга вот так за час до рассвета. Рука пропала вместе с тревогой. Впереди его ждёт спокойный день. Никому сегодня не нужно умирать. Он ещё живой. Рейнер повторял эти слова как мантру, но чем чаще он это делал, тем меньше понимал смысл сказанных слов. Хувер фыркнул и вытянулся во сне, оголив гладкий живот. «Я не один», — единственные слова, которые ещё имели значение. Они, быть может, не окрыляли, но точно подпирали покосившийся ствол дуба по имени Рейнер Браун. Рассветные лучи просочились в захудалую нору незаметно для него. Они скользили по полу с неизмеримой скоростью, и не успел он опомниться, как продрогшие кончики пальцев обогрело еле ощутимое тепло. Будто по команде, разум прояснился, запустив автономный процесс: разбудить Хувера; ополоснуть застывшее в кошмаре лицо; приготовить ленивый завтрак; поставить на огонь кофейник. Это был самый настоящий штиль: ничто не нарушало целостность их жизней, а переживания лишь изредка будоражили водную гладь. Даже несмотря на то, что их кидали с фронта на фронт чаще, чем им удавалось проспать полноценный сон, это была жизнь двух людей. В глазах друг друга они перестали быть живым оружием — это и позволило им обоим освободиться от оцепенения, в которое их вогнал райский остров. Медленно, но они всё же двигались вперёд. Бертольд вышел из ванной с бритым лицом и строгими глазами, за несколько лет войны хвойная радужка почернела, зелень стала проявляться в ней крайне редко. Это были глаза старика, забравшие в себя крики сотен умирающих людей; и, глядя в которые достаточно долго, можно отыскать фотографии их лиц. У Брауна тоже был этот взгляд. Хувер встал у окна — своего излюбленного места — и закурил с пустой чашкой в руках, прикрыв веки не от наслаждения, а от пытливого солнца. Эта дурная привычка появилась у него сразу после прибытия в Ребеллио два года назад. Он перенял её от Зика, когда они обсуждали всё, что изменилось в Маре за годы, пока их не было. Хувер даже завёл свой серебряный портсигар, который приятно хлопал, когда его закрывали. Коробочка была сродни договору со смертью, цену которого знал только он. Сразу после их возвращения Маре объявило Элдии очередную войну и начало боевые действия в уверенности, что данные, которые принесли им двое воинов, обеспечат скорую победу. Это было бы так, если бы всё шло по плану, но Парадиз заметно укрепил оборону за жалкие полгода, и любые нападения пресекались в самом начале. Война затянулась ещё сильнее, когда нация Хизуру объявила себя союзником Элдии и встала на её защиту. Разрываясь на три фронта, Маре с трудом стояло на ногах. В итоге это сильно ослабило её позицию на Парадизе, выдав отставшим в развитии элдийцам жирную отсрочку. Фаворитов больше не было, хотя газеты, разумеется, писали иначе. Рейнер разглядывал своё отражение на потёртом кофейнике с потемневшим дном; старый металл изуродовал и вытянул по своей площади его лицо. Утварь извергала клубы пара и протяжный свист, удерживающий знакомую высокую ноту. — Может, уже снимешь его с огня? — донеслось со стороны окна, которое выходило на соседний дом. Бертольд подглядывал за соседями, монотонно водя взглядом от одной квартиры к другой, разглядывал чужую мебель. Огрызок сигареты полетел в чашку. Браун понёс кофейник к узкому столу, где стояли две алюминиевые кружки. Уродливый стул скрипнул, когда он на него упал. Эта однокомнатная квартира стала подарком за хорошую службу Брауна, и не была рассчитана на двух взрослых мужиков, но их это не смущало. На комоде у входа до сих пор стояла страшная глиняная ваза, которая осталась от предыдущего владельца. — Так тебя отправляют на Парадиз? — Рейнер потёр переносицу, недоспанные часы вгоняли в дрёму. — Через два дня отплываем. Ты? — Хувер перевёл взгляд с чужих жизней на фигуру мужчины. — Крепость Слава. Средневосточный Альянс, — в чёрной жидкости отражались приметные на осевшем лице скулы. — У этих ребят нет шанса против меня, — он отпил. Бертольд сдержанно хмыкнул. Его мимика не дала и намёка на улыбку, но мягкий звук дал понять, что он в этом даже не сомневался. Жесты и лицо мужчины стали за два года отточенными, если не сказать заматеревшими. Ребяческая инфантильность и неловкость преобразились в односложность. Все считали его скупым на эмоции, но в действительности ему просто не хватало на всё энергии. Это одновременно было и вынужденной необходимостью, и барьером, не подпускающим лишних людей. То есть всех, кроме Брауна. В плечах он так и не смог его догнать, но сумел вытянуться ещё на два-три сантиметра. Сочувствия в нём тоже поубавилось: будь они на острове сейчас, он не предотвратил бы убийство Эрена, но всё ещё не набросился бы на него сам. А как изменился за эти годы Браун… Он освободился от личностей, которые травили его кровь. Труп маленького мальчика, жаждущего материнской любви, лежал возле обратившейся в прах инсталляции «славного парня». Вероятно, ушедший пяток кило являлся червивым комом, который рос в нём на протяжении всей жизни: пустые мечты о семье, прощении и славе. Когда всё это сгинуло, что от него осталось? Сожаление, стыд и вина — последние столпы его «Я». Верные спутники, поклявшиеся быть рядом до самой смерти, грозили заменить собой каждую его вену и каждый нерв. Но под ворохом покойников таилась скромная надежда. Надежда на искупление. Только... как он его найдёт, убивая людей? Бертольд без напора наблюдал за мускулами, плавающими под бледной от бессонницы кожей, и за острым адамовым яблоком, подпрыгивающим в момент глотка. Под двумя колоннами мышц, ровно держащими шею, прятались сонные артерии, и Хувер поймал себя на мысли, что хочет их сдавить. Особенно сейчас, когда глаза блуждали где-то над миром в грёзах, а не отражали лики умерших. Хотелось запечатлеть короткий миг покоя на этом без конца страдающем лице. Избавить от мучений, как избавляют бесхозных собак; подарить покой, который дарят безнадёжным людям; покарать, как карают жалких убийц. — Берт? — Рейнер заметил потускневший взгляд. — До этого мы всегда сражались вместе, — Хувер почесал гладкую щёку. — Если уж возвращаться на остров, то с тобой. — Да… — он сгорбился от сквозняка. — Я уже говорил с Зиком, но он ответил, что я нужен на Славе, — его брови накренились к носу. — Ты знал, что они собираются отправить туда Фалько и Габи? Он их помнил. Маленькие обезьянки, продолжавшие цепляться за спину Брауна. Прекрасные, но наивные дети, до нелепости усердно рвущиеся навстречу смерти. «Славные», — было первым впечатлением Бертольда о них. Они были кандидатами в воины, а Рейнер был их наставником. Это значило, что он должен будет смотреть на их содрогающиеся в полусмерти хлипкие тельца, когда придёт время для замены затупившегося оружия Маре. Оно приходит каждые тринадцать лет, когда подрастает новое поколение элдийцев. Это было наказанием за проваленную миссию. Браун молился, чтобы дар Имир не выбрал их. Молился об их быстрой смерти. Его вынудили молиться об этом. — Если ты будешь там, то они будут в порядке, — отскочило от промозглых стен. Эти слова повисли между ними дымкой; было невозможно поверить ни в их искренность, пока Бертольд смотрел на него этим пыльным взглядом, ни в их правдивость. Рейнер и сам оставался в живых по чистой случайности, где ему взять сил для защиты кого-то ещё? — Ты так считаешь? — он спросил с вызовом. — Я ведь жив, — сказал Хувер так, будто корил его. — Или этого мало? Этого было мало, но Браун качнул головой, прогибаясь под аргументом. «Они ведь уже не дети, — осудил себя он мысленно. — а кандидаты», — это звание сразу лишало любого элдийца статуса ребёнка. Они были способными на убийство. Почему-то именно эта мысль его успокоила. Окинув расстояние между ними, Бертольд потёр подбородок и прикинул в уме, который час. Вдруг комната начала походить на локальное поле боя, где Рейнер неизбежно должен был потерпеть поражение. Он отодвинул кружку, и она встала на столе бастионом. Противник начал наступление... Бертольд обошёл его со спины и залез холодными руками под рубашку; кожа при касании грубела от неприятных ощущений. Он скользил по загривку сухими губами, медленно подбираясь к пульсирующим артериям. Рейнер запрокинул голову и надавил ладонью на тёмный затылок, прижимая его плотнее к себе. Костлявые пальцы растирали его грудь, сжимали расслабленные мышцы до лёгкой боли, небрежно задевая соски. В этих движениях чувствовалась неприкрытая похоть. Теперь они оба кормили своё либидо. Мужчина огладил контур шрама, что до странного напоминал эмблему на их повязках — торчащие в кривой звезде спицы. На ощупь он был уродливым, как и воспоминание, из которого он пришёл. У Бертольда не было похожего «клейма», но он прекрасно понимал Брауна. Это был не клочок кожи, а дыра, затягивающая все добрые слова и приятные воспоминания, которые успели у них накопиться. Эта рана не перестанет кровоточить, даже если от шрама не останется ни следа. Он нахмурил брови и отпрянул, стул выглядел слишком хлипким для них двоих. Несколько метров до кровати тянулись вечно. Он лёг поперёк матраса, неубранное одеяло приятно холодило спину. Браун взял с пола стеклянную баночку, которую забыл поставить на место в прошлый раз и вскарабкался на кровать следом. Широко расставив ноги, он закинул блестящие от масел руки за спину. Воздух вышел из его лёгких с коротким мычанием. Вязкая как мёд смазка медленно стекала по внутренней стороне бёдер, пачкая постельное бельё. Внимание брюнета привлекли вздувшиеся в паху вены, тощими ящерицами сползающими с живота. Он коснулся их пульсирующих концов губами и почувствовал ретивое сердце. Мужчина царапнул ногтями напряжённые ягодицы, оставляя на коже шлейф из красных полос. Браун зашипел и бросил под себя неистовый взгляд, но тут же смягчился, когда чужие губы легли на возбуждённую плоть. Бертольд покрыл пальцы густой жидкостью и протиснул несколько в растянутый анус, Рейнер убрал свои руки с влажным вдохом и облокотился на стену. По квартире всё ещё парил лёгкий аромат кофе. От жара, которым затопило комнату, дурнело и сохло в горле. Бертольд обводил языком головку, поглаживал пальцами выступающий внутри Рейнера бугорок, не стесняясь хлюпающих звуков. — Берт… отпусти… Он обхватил чужие плечи и попытался отстраниться, но Бертольд крепче перехватил его таз, не позволяя уйти. Дыхание блондина стало глубже и громче, он сгорбился, уткаясь лбом в стену. Под обоями был прохладный бетон, контрастирующий с разгорячённой кожей. Бертольд поперхнулся. — Я же сказал отпустить меня! — его голос срывался от спазмов. Плечи и уши Брауна покраснели, а его торс надулся от крупного глотка воздуха, застрявшего в рёбрах. Он взглянул в чужие глаза: зрачки выплёскивались за края радужки в жажде. Было бы жестоко оставить его в таком виде. Рейнер прикрыл веки и медленно стал опускать бёдра, направляя член в себя пальцами. Их кожа соприкоснулась на глубоком, размеренном выдохе. Хувер довольно замурлыкал и перевёл весь свой фокус на грудь. Он настойчиво мял мышцы ладонями, кожа прогибалась и розовела под грубыми прикосновениями. Рейнеру это не доставляло особого удовольствия, но было трудно возразить что-то против настолько удовлетворённого взгляда. Он начал вскидывать бёдра в сбивчивом ритме, каждый мускул тела непроизвольно напрягался. Бертольд потерял самообладание и затараторил: «Люблю», - этот звук оставлял на влажной коже новые шрамы. Рейнер был недостоин этого слова. Оно должно было принадлежать другому человеку. Из мыслей его вырвали объятия, руки Бертольда напоминали шершавые верёвки. В них не было больше ни похоти, ни любви, это была отчаянная попытка не потерять нечто ценное. Рейнер подцепил его подбородок и поцеловал со всей нежностью, которая у него осталось. Её было немного, но Бертольду хватило. Он перестал трястись. У их «игры» была простая цель. Вывести из тёмных коридоров кошмаров и, если не зализать старые раны, то хотя бы облегчить боль. Бертольд застонал в их поцелуй, и Браун усмехнулся. Он слез с чужих бёдер, демонстративно растянув анус двумя пальцами. Сперма смешалась с вязкой смазкой, увесистыми каплями падая на чужую кожу. — Кончил от поцелуя, — Браун оскалился. — Ты такой невинный. — Заткнись, — Бертольд спрятал улыбку в чужом животе. Бертольду казалось, что он счастлив; пустая злоба замедляла темп в его венах, вязла в зыбучем песке обыденной жизни. Такую рутину хотелось посадить на цепь, чтобы она вечно топила в себе их прошлое, отдавая взамен скоротечное будущее. Мирная старость вместе с Энни — о чём он ещё мог мечтать? Струна натянулась и порвалась. Он не мог скорбеть по ней, потому что боялся возненавидеть Брауна и остаться в одиночестве. Не мог смириться с её утратой, потому что сам принял решение, за которое будет ненавидеть себя до конца дней. Не мог заполнить собой дыру в груди Рейнера, не оглядываясь на проделанный ими, покрытый трупами, путь. Крюки вгрызались в мясо и рвали в разные стороны, но это было лучше, чем мириться с одиночеством. — Эй, — Рейнер потрепал мужчину по голове. — Нам нужно в штаб. Бертольд вернулся в реальность, которая впитала запах пота и сладковатых масел. Если он сейчас отпустит его, то снова вернётся в кошмар. Прежде чем он успел что-либо сказать, Браун выпутался из замка его рук. Рейнер пересёк квартиру неуклюжими шагами, его всё ещё потряхивало, и зашёл в смехотворную ванную, совмещённую с туалетом; в их ванне даже ребёнку тесно, а раковина была меньше зеркала над ней. Он ополоснул лицо холодной водой, как после тяжёлой работы. Стянув висящее на погнутой трубе полотенце, Рейнер уткнулся в серые ворсинки, наслаждаясь тьмой, которая встала перед глазами. Когда он отклеил лицо от мягкой тряпочки, то вздрогнул от странного звука: кто-то раздавил у него под ухом сочного таракана, его внутренности расползлись по подошве сапога с чавканьем. Он посмотрел на полотенце — ткань была покрыта кровью, кожей и ресницами. «Успокойся», — Браун обуздал дыхание и трясущиеся руки. Сумасшествие просто стало частью его жизни. Секунда, и видение растворилось в никуда. Позади послышался стук — Бертольд добил еле тёплый кофе, поставил кружку на стол и зашаркал в сторону ванной. Впереди его ждёт спокойный день. Никому сегодня не нужно умирать. Он ещё живой. Когда они вышли под ясное небо, в нос ударил запах взмокшего камня и грязных подошв людей, занимающихся скучными делами. Ребеллио стал городом стариков и младенцев, на мостовой было невозможно увидеть элдийцев в расцвете сил. Они плутали между людьми, невольно привлекая к себе внимание, потому как из-за неспешного шага казалось, будто двое воинов слоняются без дела. Во время войны это было просто оскорбительным поведением, но красная тряпка была оберегом, отпугивающим волков от овец. Бертольд задал вопрос: — Что ты собираешься делать после войны? — таким тоном, будто правда верил, что она закончится. Рейнер с ранних лет либо был на поле боя, либо готовил себя к нему; представить, что он мог заниматься чем-то другим, было трудно. Жизнь элдийца-полукровки при любых обстоятельствах походит на ад, так почему не остаться в том, к которому привык? — Буду ждать следующую, — ответил он без энтузиазма. Ему не нужна была ещё одна причина для внутренних терзаний. Когда Бертольд открыл рот, чтобы что-то сказать, за его спиной послышался чей-то полукрик-полустон. Чёрный переулок стал чертой между ними и молодыми элдийцами, пинающими старика. На левом рукаве у всех троих была жёлто-коричневая повязка с грязной звездой; старичок был низким и тонким, как спичечный человечек, а лицо у него было почти детским, и не блистало особым умом. Рейнер рефлекторно шагнул к ним, но Бертольд его остановил: — Это не наше дело, — Он дёрнул красный клочок ткани. Смысл этого жеста словами отразился в голове: «Мы воины, а не полицейские». Хувер без задней мысли двинул дальше, оставив позади сжимающего кулаки мужчину. Браун смотрел на этого старика и видел на его лице тонкий орлиный нос и вечно скучающий взгляд. В действиях Бертольда не было той провокации, которую Рейнер чувствовал. Всё это напоминало драматическое выступление: над убогим потешается знать; сейчас на сцену должен выйти герой; гробовая тишина пустого зала; только статисты издалека смотрят на игру вторичных актёров. Если они не спасут его, то никто... Кровь воина бурлила, говорила делать одно, но Рейнер поступил по-другому. — Ты можешь уйти, — сказал он, шагнув навстречу черте. «Знать» оказалась плешивой. Под толстым слоем грязи на лице можно было увидеть подростковый пушок над губой. Парнишки выпучили желтушные глаза на элдийца; сверху они выглядели как маленькие собачки, которых держат на руках зажиточные дамы. И тряслись точно так же. Никакими волками и не пахло. Для прохладной погоды они были одеты слишком легко, а на руке пацана с щёлкой в зубах светился изогнутый полумесяцем рубец. От ножа, предположил Браун. — Вы, ребята, провожаете его до дома? — Браун скрестил руки и облокотился на стену. Тот, что стоял за Щёлкой, шмыгнул носом и тявкнул: — Этому мусору здесь не место! — зубы у него были тоже пожелтевшие. — Тогда мы вернём этот «мусор» на место, — Бертольд встал позади Рейнера. — Оставьте его. Он тут же скривился, то ли от своих слов, то ли от запаха гнилых овощей и чёрствого хлеба, который шёл от хулиганов. — Сучкам богатых уёбков права голоса не давали, — Желток передразнил надменный тон Хувера. — Эти красные штуки вас не спасут, — мальчишка с явной угрозой потянулся к карману. — Думаешь, кому-то будет дело до пары пропавших беспризорных ублюдков? — Браун безразлично посмотрел на складной нож. Бездомных детей, осиротевших от войны, или детей, чьих родителей-революционеров убили во время «зачисток», ни во что не ставили. Они были точно такой же грязью под ногтями высших чинов, как этот элдийский старик. Даже в пушечное мясо не годились. Им было бы только на руку, если бы эти выродки перерезали друг друга. Браун глянул на шрам парнишки. А этим детям, видимо, только в радость. Щёлка зацепился за рукав друга, бормоча на выдуманном языке, и взволнованно переводил взгляд с чужого лица на нож — тонкий, старый, такой сломается о кожу Брауна при первом же ударе. Щёлке очень не нравилась затея жёлтозубого. Желток перехватил рукоять в две руки и побежал напролом, проигнорировав предостережения. Бертольд не отводил глаз от напуганного Щёлки, не сумевшего остановить друга. Тот весь сжался, когда Рейнер обезоружил второго парнишку, вывернув руку за спиной. Он схватил второй рукой его затылок. Надломанный скрип сустава разлетелся эхом по переулку. Прежде чем он выбил его из плеча, Бертольд его окрикнул: — Ты ведь не собираешь всерьёз калечить парня? — почувствовав в голосе высокого воина поддержку, Щёлка выдохнул. Браун отшвырнул хулигана в сторону, отвесив смачный пинок, затем поднял складной нож и сломал лезвие пальцами. Мальчишка, стоявший в стороне, с заметным облегчением двинулся обходить воинов. Когда он потянул за руку озлобленного Желтка, Браун спросил: — За что вы его били? — Этот только выглядит невинным, — мальчишки скрылись за чёрной чертой. Рейнер подумал, что в тощих хулиганах читалось нечто дикое. Затем перевёл взгляд на старого элдийца. Под скукоженной кожей виднелись шрамы; в прошлом он мог быть кем угодно, в том числе одним из тех офицеров, которые проводили «зачистки». Элдийцы убивали элдийцев… потому что не знали ничего, кроме войны. Воин подхватил спичечного мужичка под его мягкие, как зефир, руки, тот что-то бессвязно лепетал. В таком состоянии он вряд ли мог кому-то навредить. — Я всё ещё думаю, что нам не стоило в это лезть, — сказал Хувер, беря старичка под вторую руку. Он хорошо скрывал радость по поводу сложившихся событий. Рейнер задумчиво потёр замёрзшую шею и произнёс: — Берт, — он выглядел чересчур серьёзно. — о том, что мы будем делать после войны… Я подумаю над этим ещё, — Рейнер захотел разорвать порочный круг. Бертольд кивнул и улыбнулся самому себе. Это «мы» звучало почти как клятва.