Погребённые

Среди всей этой зелени Рейнер и Зик выглядели единственными способными держать оружие в руках. У каждого из молодых солдат были расширены зрачки, у каждого слегка тряслись кончики пальцев, и виной тому был не самолёт или волнение, а чистый, трезвый разум. Элдийцы прекрасно понимали, чем они являлись: пушечным мясом, прикрытием для воинов. Их дрожащие губы источали болезненное смирение. — Вся крепость превратится в подожжённый муравейник. — Зик подкинул в воздух дымовую гранату. — Видимость будет нулевая. Рейнер кивнул, ему не было нужды объяснять, что это значило. Ему уже приходилось убивать своих, он был к этому готов. Солдаты начали прыгать; чуть помедлив, Браун присоединился. Когда мимо них полетели пули, все до одного элдийцы бросили по дымовой шашке, чтобы перекрыть врагу обзор. На форме нескольких солдат расцвели рубиновые кружева; их кровь дождём падала на головы врагов. На холме резко поднялась температура, дула ружей и пулемётов натёрли воздух, пахло углём и серой, эта вонь пропитала одежду и кровь. Приземлившись, Браун сбросил ранец и рванул сквозь серый непроглядный туман, пригнув торс ближе к земле. Он знал точное местоположение каждого орудия на Славе, на поясе у него болталась связка из фугасных гранат. Задача проста — уничтожить бронепоезд и захватить крепость. Сквозь смог показалась тень — выстрел. Враг. Он скрылся в следующем облаке дыма до того, как грузное тело упало наземь. Тень — выстрел. Элдиец, худощавый, карамельные кудрявые волосы. Нет времени думать. Тень. Это продолжалось несколько секунд, но за них Рейнер потерял ещё несколько килограммов. Страх умереть затерялся под страхом провалить миссию. Выстрел. Поезд не двигался, из толстой скорлупы доносились крики на незнакомом языке. Враг. Чека выдернута, гранаты полетели под поезд и упали в сантиметре от рельс. Прежде чем грянул гром, Браун вновь нырнул в завесу. Ему нужно было ликвидировать всех, кто стоял за орудиями, до того, как дым развеется, и станет ясно, кого осталось больше. Позади колыхнулась туманная пелена, Рейнер подставил под удар штыка предплечье — лезвие пробило крепкую кожу, но не сумело пройти между лучевой и локтевой костями насквозь. Юноша не ожидал такой скорости реакции, и замер в оцепенении. В свежих, ещё живых глазах отражался по-мертвецки пустой взгляд воина. Браун выхватил с пояса армейский нож. Он вывернул руку, отломав кусок стали, и резким движением проткнул подъязычную мышцу, раздробив сошник; затем надавил и потянул клинок вдоль трахеи, рассекая под углом артерию. Минута за минутой — этому аду не было конца. По вискам лился пот, но спина покрылась гусиной кожей от коробящего холода. Он думал, что уже несколько раз умер, но пустое сердце продолжало расталкивать кровь, заставляло мускулы рваться от напряжения. Ритмичный стук, отдающийся в кончики пальцев, перекрывал собой вопли, отвлекал от запаха крови, который шёл откуда-то снизу. Зик уже был рядом. — Ну и ну… — тот присвистнул, глядя на него. Браун сидел под одной из пушек. Прижавшись щекой к стволу винтовки, он смотрел на труп одной из своих жертв. Стук замедлился. Под рубашкой расползалось склизкое пятно — до него даже не хотелось дотрагиваться, так мерзко выглядела его кровь. Победа. Рейнер наконец-то сможет вернуться домой. Он так и не придумал ответ на вопрос Бертольда. Почему-то каждый раз, когда он задумывался о светлом будущем, это казалось… неправильным? «Может, стать полицейским? — он перевёл взгляд с мертвеца на свои ледяные руки, которыми раньше каждый день заваривал кофе. — Или просто последовать за ним...» Было приятно размышлять об этом так, будто они имели на такую жизнь право. После года осады Славы Маре вырвало у Средневосточного Альянса победу, но заплатило за это слишком высокую цену — его позиция неуязвимой нации пошатнулась. Ребеллио на этот раз встретил их улыбчивым солнцем и слезами тех, чьи сыновья никогда не вернутся домой. Наверняка одно из этих рыданий принадлежало матери кучерявого мальчика. Где-то в толпе потерялись Кольт, Фалько и Габи, но Браун волновался о другом. Он заметил Фингер, взъерошенную и с чёрными пятнами под глазами. Пик выискивала светлую макушку среди массы галдевших элдийцев с озабоченным видом. Зажав между большими и указательными пальцами, как держат визитку, она держала в руках портсигар. — Мне очень… — он взял полупустой футляр и ушёл, не позволив ей закончить. Рейнер шёл в сторону дома, но ничего не видел. Его тело будто зависло в воздухе: снизу — ничего, сверху — никого. Один среди густой тьмы, в ожидании, когда притяжение его настигнет. Или он уже падает, просто не осознаёт этого? И что его ждёт на дне? Дьявол? Сама вселенная в эту секунду над ним смеётся, от её хохота дрожит под ногами земля, и он спотыкается. Его подхватывает знакомая кисломолочная дверь. Браун смёл шагами пыль в сторону окна, туда, где всегда стоял Бертольд. Казалось даже, что на полу остались две вмятины. Провожая шляпы незнакомцев рассеянным взглядом, он ждал стука в дверь. Она молчала. Рейнер взял в руки серебряную коробочку, за этот год её поверхность покрылась маленькими перекрёстными царапинами и потеряла былой блеск. «Он совсем не берёг такую ценную вещь...» — внутри лежали четыре сигареты, длинношеими заключёнными они прижимались друг к другу, прячась от одиночества. Он вытянул одну и поджёг, выпутав из заточения белый дым, но не затянулся. Ему никогда не нравился привкус сигарет; она была не для него. Когда на пол упала испепелённая часть, Браун потушил сигарету о подоконник и убрал обратно; словно истерзанная зверем красавица, она теперь смотрелась убого рядом со своими сёстрами. Дверь продолжала молчать. Его настигло удушье, от которого темнело в глазах и драло лёгкие. Лить слёзы не было сил, кровь в венах остекленела. «Больно», — и больше не было средства эту боль притупить. Она рвалась наружу, через рёбра, сминая на пути почки, печень и кишки. Его опора пропала, он падал, продолжая стоять на ногах. Чёрная вспышка — закрыл глаза, ржавая батарея — открыл глаза. Чёрная вспышка — закрыл глаза, исцарапанный паркет — открыл глаза. Бертольд — закрыл глаза, мгла — открыл глаза. Чёрно-белые точки вновь прыгали перед глазами. Терзающий гул вернулся. Всё повторяется. Час за часом — аду не было конца. Он мог поклясться, что слышит задорную мелодию, которую играет на своей флейте дьявол, танцуя под стоны его измождённой души. Нет, он не выдержит, это просто невозможно. Только не снова. Хлопок. «Уверен, теперь меня отправят на Парадиз...» — Он убрал незнакомый портсигар в карман на груди, туда, где билось ослепшее сердце. __________ Он стискивал челюсти на протяжении нескольких часов. Их свело острой болью, когда он расслабил жевательные мышцы. Стёртые в порошок зубы регенерировали, оседая на языке ароматом жжёных костей. Солнце хоронило их заживо под землистыми облаками, прямо рядом с угольными полумёртвыми равнинами. Их оттеснили от Шинганшины почти впритык к порту — Рейнер мог видеть на горизонте сливающуюся с небом стену. В воздухе витал запах весны, сквозь стоптанную траву просачивались короткие букетики пролески. На скудно-голубых лепестках лежали яркие сапфировые линии. Он скользнул по ним взглядом всего на долю секунды, сильнее прижимая к себе винтовку, но синее пятно успело подарить ему каплю своего спокойствия. Какофония беспорядочных хлопков и вспышек стихла. Он втянул в себя мягкий от переменчивой погоды воздух и выпрыгнул из ямы, которую выкопал для него несколько минут назад взрывной снаряд. За ним последовал небольшой отряд в белых формах. Цвет чистоты. Под их касками ручьями стекали пот и грязь, перекрывая обзор. У каждого на плече покоилась серая повязка — метка мертвеца. Выстрелы затрещали над землёй, упали несколько тел; Браун даже не оглянулся на солдат, доверивших ему свои жизни. Он выписывал на тлеющей в крови почве зигзаги, с пугающей скоростью носился от одного противника к другому. Совершая резкие развороты, от крутости которых иной раз приходилось хвататься руками за землю, он походил на первобытное животное. В каком-то извращённом смысле это можно было назвать танцем. Каждому из убитых он смотрел в глаза — он поклялся их не забыть. Когда в кошмарах для них не останется места, они вплетутся в реальность так же, как преследующие его запахи багровой грязи и белого, цвета траура, дыма. Он увернулся от выверенного выстрела случайно, когда склонил голову от фантомной боли в груди. Он выстрелил в ответ, но враг не упал замертво, как обычно, а отбросил вышедшее из строя ружьё и ринулся вперёд с острым клинком в руках. Это была элдийка, на шее которой питоном обвился грязно-красный шарф. Микаса. В её глазах не было ничего, кроме жажды мести. И он с удовольствием утолил бы её, но в жилах продолжала носиться кровь, а карман на груди продолжал греть странный серебряный футляр. Что-то заставляло его сражаться. Рейнер сохранил молчание, с которым она его встретила. Он вновь спустил курок, ствол ружья лишь презрительно брякнул, зажевав гильзу. Девушка ударом ноги выбила из его рук оружие. Будь он обычным человеком, пальцы улетели бы вместе с винтовкой. Она вцепилась взглядом в его шею, комбинируя нечеловеческие удары, от которых стонали кости, с точечными ударами клинка. Микаса не давала ему шанса выхватить пистолет, он только и мог, что защищаться, подставляя под выпады свои руки. Но даже это не помогло — раздробив горстку костей-горошин, Микаса рассекла кисть между средним и безымянным пальцами до середины предплечья. Затем девушка пнула его в живот и отпрыгнула, выжидая нужного момента. Рейнер завалился вправо, она двинулась туловищем вперёд, чтобы добить. Он зацепился за пыльную землю уцелевшей рукой и выбросил вверх ногу — подошва сапога выбила чужую челюсть; со звуком клацнувших зубов, Микасу отбросило назад. Другой свободной секунды у него может и не быть. Браун припал к пепельной траве, пачкая униформу в гари, и выхватил из-за пояса пистолет. Он разрядил три патрона — два в лёгкие, один в ключицу. Даже несмотря на такие раны, девушка продолжала стоять, пошатываясь на ветру красно-чёрным флагом. Взгляд её летел сквозь облака, к синеве. Она не тратила свои последние секунды на Брауна перед собой или мрачные пейзажи вокруг — их Микаса провела с теми, кого любила. На поверхности её остывающих глаз стали скапливаться воспоминания, картины из её жизни, лица людей. Живых, не мертвецов. Там был и Рейнер. Он тоже был частью её жизни когда-то. Он прикусил язык, чтобы сдержать слёзы; его голос не должен был стать тем, что Микаса услышит последним. Да и просить прощения он не имел права. Она упала. Рейнер сжал рассечённые куски руки вместе, из ровной трещины повалил дым. Под небом запели стальные птицы, тяжёлые пули встретили их россыпью, похожей на фейерверк. До ужаса завораживающее зрелище. Он полз, оставляя за собой неглубокое русло шириной в свои плечи; под головой скопилась подушка рыхлой земли, а пшеничный затылок покрылся серой сажей, как и белая форма. Было успокаивающе тихо. Он уткнулся макушкой в небольшую горку сваленных друг на друга тел и, кряхтя, откинулся на них, как на спинку кресла. Браун уже не чувствовал ни запаха гнили, ни запаха весны, который ему мерещился совсем недавно. Безмолвие стало его могильщиком — дар Имир задействовал все ресурсы организма на восстановление, притупив остальные чувства. Одна рука держит пистолет. Другая сшивает себя тонкими мясными жгутами. В коробчатом магазине спят семь патронов, но ему хватит и одного. Он задал себе всего два вопроса: «Стоит ли моя жизнь жизни тех, кого я ещё должен буду убить?» и «Хочу ли я смотреть им в глаза?» — ответ был отрицательным. Он поднёс остывшее дуло к подбородку и вдавил его в кожу до завывающей боли под языком. Она смешивалась с терпкими уколами дискомфорта по всему телу. Больше не нужно будет смотреть, как из Фалько и Габи лепят воинов. Не нужно будет оправдываться перед Кариной. Он перестанет видеть кошмары. Перестанет в них жить. Он жалел только о том, что не решился сделать это раньше. До того, как озеро крови обратилось в океан. Рядом с ним сел элдийский солдат, янтарные глаза отражались в гладкой чёрной стали. Казалось даже, что от этого сияния земля под ними посветлела. Чужие пальцы обхватили его руку и отвели в сторону, бережно накрыв дуло пистолета ладонью. Кожа «славного парня» была здорового персикового оттенка и тёплая, как согретое на плите молоко. Черты юноши перед ним были расслаблены и снисходительны. Не хватает разве что нимба, цинично заметил нынешний Браун. — Я не позволю перечеркнуть всё, через что мы прошли, — это был не голос, а вибрация. — Прочь, — он закрыл глаза, чтобы не видеть до тошноты ненавистное лицо. Он лежал в луже собственной крови, на фоне умирающих людей. Так непричастно, что сливался с почвой. Он успешно душил в себе горе на протяжении девяти лет, но именно сейчас силы стоять под этим напором закончились. Рейнер подтянул к себе одно колено и попытался спрятать от «видения» слёзы. Сознание покинуло его ровно в тот момент, когда дар Имир остановил кровотечение. Как же он устал. __________ — Ха? Я думала шрамов не остаётся! — Габи держала его правую руку и разглядывала под разными ракурсами. Эта новость сильно огорчила девочку, она даже не подозревала о таком нюансе «божественного дара». О том, что это даже не божественный дар, Рейнер решил умолчать. Сколько бы она ни смотрела, уродливая линия стянутой кожи никуда не денется; шрам пополнит коллекцию его воспоминаний о моментах, когда он находился между жизнью и смертью. Среди всех воинов у него их было больше всего. — Габи… Я думаю, мистеру Брауну нужен отдых… — Фалько заметно нервничал, ему казалось поведение подруги неуместным. — Но это даже хорошо, — девочка отфильтровала голос Грайса в тишину. — С шрамами я буду выглядеть только круче! Только представь… Она светилась, рассказывая о подвигах, после которых у неё остались бы шрамы. Фалько даже не заметил, как перестал её одёргивать, и с головой погрузился в выдуманные приключения. В них она даже победила в рукопашной схватке с медведем. Браун облегчённо вздохнул, когда в палату вошла Пик. На её лице не было пресловутой усталости, кажется, впервые за много лет она смогла выспаться. Фингер попросила детей выйти, отчего мужчина невольно напрягся. «Покой мне только снится...» — девушка пересекла комнату, развевая длинную юбку, и уселась на подоконнике. — Я слышала, ты был в отключке несколько дней, — она начала издалека. Он сел на край кровати, пробормотав что-то похожее на «ага», и уткнулся взглядом в противоположную стену. — Не находишь это странным? — она спрятала прядь грифельных волос за ухо. — Ведь чтобы прийти в себя после смертельных ранений, нам хватает и нескольких часов. А ты лежал два дня от... что это вообще? Бумагой порезался? — Фингер кивнула на руку. — Пик, — Браун помассировал отёкшее лицо. — Говори. У него едва хватало сил, чтобы просто слушать её, не проваливаясь в мглу своих мыслей. Если она не прекратит играть с его спутанным сознанием, он не сможет удержать нить повествования, и разговор вновь скатится в арию, как это было сотни раз до этого. — Ты сам замедлил регенерацию. Не хотел приходить в себя, — её тон смягчился. Жалость. Всё, что он мог, — вздохнуть. Громко, тяжело. В нём теплилась надежда на то, что она правильно считает этот знак и оставит его в покое. Пик поняла, что он хотел этим сказать, но продолжила: — Хватит бегать от своих проблем, — она коснулась своего виска указательным пальцем. — Решай их. — Ладно, — почти что выплюнул Рейнер. Её забота начала доставлять физический дискомфорт. Каждый раз, когда они оставались наедине, она пыталась залезть ему в голову, откопать в обнищалых завалах «причину и следствие». А если времени не было, то читала нотации. Как будто своих собственных проблем у Пик не было. Иногда казалось, что этим фальшивым сочувствием она просто отвлекалась от собственных кошмаров. Мужчина уже не понимал, что именно она подразумевает под «проблемами». Её наставления так сильно давили на виски, что Браун поморщился от несуществующей головной боли. — Не в одиночку, слышишь? У тебя ведь есть мать, Габи, Фалько, я, как-никак. Мужчина еле сдержал истеричный смех. Она перечислила всех, у кого он не попросил бы о помощи даже под угрозой смерти. Потому что не хотел рушить и без того хрупкий образ героя в их глазах. Скорее по привычке, нежели из сильной необходимости. Рейнер понял по взгляду Пик, что невысказанные слова оставили отпечаток на его лице. Прямо сейчас он походил на застывшего в янтаре жука. Как бы он ни старался изобразить улыбку или разгладить тяжёлые брови, ни один мускул не двигался. Пик решила его подбодрить: — Одно из условий мирного договора будет запрет на создание воинов, — она не заметила за своим воодушевлением странный взгляд Рейнера. Мирный договор. Этими словами Пик напомнила ему о том, что тревожный сон оказался явью. Он понимал, как это глупо — бояться мирного времени: не об этом ли он мечтал годами? Люди не созданы для войны. Он не создан для войны. Он — человек. Почему-то ему казалось естественным напоминать себе о таких вещах. Неужели это и правда конец? Браун прислушался. Во дворе сидели и переговаривались на лавочках пациенты, рядом с воротами госпиталя колёсами пересчитывал брусчатку автомобиль. Ветер бился о прозрачное стекло, донося вопли… радостных детей. Их игристый смех постепенно заполнял улицы Ребеллио. В воздухе не было ни намёка на запахи крови, дыма и слёз. Это было похоже на самую пугающую галлюцинацию в его жизни. Война окончена, а вместе с ней и «Рейнер Браун». — С подачи Тайберов, — добавила она осторожно. Фингер до сих пор сомневалась, имеет ли право произносить эту фамилию вслух. В коридоре послышался топот армейских сапог. Без стука дверь распахнулась, и в палату зашёл Зик. — Как поживает мой вице? — В руках у него была стопка одежды. — Ничего не говори, вижу, что отлично. Мужчина в очках смотрел сверху на сгорбившегося воина. Его не волновало душевное состояние Брауна, и он это ценил даже больше, чем жалостливость Пик. Вещи полетели на кровать, и Рейнер незамедлительно повиновался неозвученному приказу. Наконец-то он выберется из этого безумного места. Неважно, куда капитан собирался его увести, главное, чтобы подальше от выздоравливающих пациентов и игристого смеха. Последняя пуговица застегнулась на белом офицерском плаще, который отдалённо напоминал врачебный халат. Затем на левое плечо легла красная повязка. Широкая лента цеплялась за Брауна сотнями ладошек тех, чьё место он занял. Их глаза сверкали на белоснежной элдийской звезде. «Ты не достоин!» — ревели они, и ткань тяжелела на плече с каждой секундой, порываясь оторвать руку. Мертвецам было плевать на его сожаления, им нужна была смерть Брауна; и однажды он обязательно им её подарит. — Ах, точно… — Зик ударил кулаком о ладонь. — Повязка больше не нужна. По привычке прихватил. Рейнер поднял взгляд на плечи товарищей: и правда, белые рукава больше не прерывались ярко-красной чертой. Если он её снимет, что будет с сотнями пар глаз и ладошек? «Забавно», — повязка в его ладони стала не тяжелее махового пера. Зик поправил очки, как профессор перед лекцией. — Хорошие новости, Рейнер, — он говорил медленно и с предвкушением реакции Брауна. — Инцидент в Шинганшине исчерпан. Мужчина смаковал этот момент, упивался приоткрытым ртом и подпрыгнувшими бровями воина. Инцидент. Так они назвали убийство тысяч невинных людей, одним словом обесценив их жизни. — После того как уладим несколько вопросов, я хочу взять тебя на Парадиз, — Зик приобнял его за плечи по-дружески, Браун вздрогнул. — Покажешь мне Митру… Встретишь старых друзей. Что скажешь? Подошвы прилипли к полу, кожа слилась с формой, а спина взмокла, словно он пробежал марш-бросок. Пик заметила, как он надломился, но ничего не сказала, лишь сверлила взглядом капитана, который с самого прихода даже не взглянул в её сторону. — Откажусь, — он выжал из себя хрупкую улыбку, которая могла разбиться от любого неосторожного слова. — Из меня плохой гид, да и Митра скудна на достопримечательности. А старых друзей… — он замялся, вспоминая грязно-красный шарф. — Я уже видел. — Как хочешь. Зик отступил, удовлетворённый своим маленьким представлением, пока Рейнер собирал осколки самого себя с пола.