Отблески золота

Промозглый холодный дождь сыпался с серого неба. В кронах высоких деревьев шумел ветер. Тишина давила и только глухой стук земли о крышку гроба нарушал её. Чёрная земля сравнялась и отражалась в белом мраморном надгробии. Баатар уводит Юму вдоль по каменной дорожке на выход с кладбища. Алтан кладёт букет белых гардений на могилу и пустым заплаканным взглядом смотрит на фото женщины, что улыбалась. — Я люблю тебя, мама, — надломленный голос теряется в новом порыве ветра, что путает тёмные короткие волосы. В самом конце парковки стоят четыре чёрных внедорожника. Охранники следят за каждым редко проходящим мимо человеком. От каменных, бесчувственных лиц хотелось их приложить несколько раз о сырой асфальт под ногами. Алтан проходит мимо сестры, опираясь на костыли. Похороны пришлось отложить почти на месяц из-за тяжёлого состояния Дагбаева младшего — он хотел в последний раз увидеть самого близкого человека. Оступившись, Алтан уже был готов растесать ладони или о мелкую крошку асфальта, когда крепкие руки подхватили его и прижали к широкой груди. Костыли с грохотом упали на землю. — Цел? — Вадим заглядывает в рубиновые глаза с едва читаемым беспокойством. — Да, — Алтан с помощью наёмника поднимает костыли и доходит до одного из автомобилей. Уже сев на заднее сиденье, юноша закрывает глаза, сдерживая подступивший в горле ком, и просит почти на грани шепота. — Увези меня. — Домой? — мотор машины наполняет салон тихим шумом, Дракон оборачивается, смотря на Дагбаева. — Нет. Куда угодно, только не туда. Знает, что за эту вольность можно поплатиться. Знает, но все равно просит наёмника. Вадим хмурит брови и ничего не отвечает, выезжая со стоянки. Они едут, кажется часа два, лишь остановившись только раз в центре, на недолгие пятнадцать минут, пока заезжали на заправку и Дракон забегал зачем-то в магазин. Автомобиль останавливается, прошуршав по гравию. Алтан открывает глаза, проведя с закрытыми всю дорогу, быстро моргает, чтобы привести зрение в норму и пытается понять, где они. Дверь открывается и наёмник помогает ему выйти, игнорируя напоминание о костылях. Финский залив. Алтан смотрит на Вадима с непониманием, пока тот открывает багажник и раскладывает непонятно откуда взявшиеся одеяло. Молча усаживает на него Дагбаева, накидывает на хрупкие плечи свою тяжелую куртку, что ещё хранит тепло чужого тела, и садится рядом. Море шумит. Серое небо здесь кажется выше, чем в городе, не давит почти и кажется бесконечно безжизненным. Они молчат треть часа, наблюдая за тёмной холодной водой. Алтан не выдерживает и утыкается в сильное плечо, содрогаясь от немых рыданий. Боль, теперь не только физическая, заставляет захлебнуться в ней, будто бы он сейчас находился в водах Финского залива, что был в нескольких десятках метров. Ладони сжимают до треска плотную ткань чёрного бадлона на широкой спине, пока слёзы текут по щекам безостановочно. Вадим прижимает Алтана к себе, положив ладонь на шею, а вторую на тонкую талию под курткой. Закрывает своими объятиями от мира и даёт выплакать всю боль. — В час грусти и печали ты голос мой услышь, — шепчет Вадим, закрыв глаза. Алтан заходится новыми рыданиями, и он в своих объятиях сжимает его сильнее. Дождь перестает моросить. Море все так же шумит и тёмные воды набегают едва на берег. Серое небо кажется бесконечно пустым. Боль начинает отступать. Бинты неприятно стягивали рёбра, но боль благодаря им была не такой ощутимой в сравнении с болью, что пронизывали ноги от стоп до самых колен. Алтан лежал на постели, тяжело дыша, пока Вадим сидел рядом, разминая сведенные судорогой ноги. Он очнулся несколько часов назад, когда обезболивающие перестали действовать. Дракон помог ему снять костюм, принять душ и теперь возвращал обратно к состоянию, приближенному к «нормальному». На все крики и оскорбления Дагбаева он ответил коротко: — Я там был, чтобы ты живым остался. И после этого больше ни слова не произнес. Обычно не затыкающийся и ежеминутно выкидывающий шутки, сейчас он был тихим, без тени улыбки. Сосредоточенно и бережно массировал мышцы, извиняюще гладил, когда Алтан шипел от чуть сильного надавливания, и молчал. — Почему не оставил меня там? Алтан решает наконец прервать молчание, когда Вадим помогает ему сесть на кровати и начинает обрабатывать разбитую скулу, где расцветал синяк, как множество других по всему телу. Ответа снова нет. Перекись шипела на царапинах, пузырясь и покалывая кожу. Ойкнув, Алтан сморщил нос от неприятных ощущений и хотел было отстранить чужую руку с ваткой от лица, но попытка была прервана Вадимом, подувшим на рану. — Тебе ведь ничего не стоило свалить. Верить в то, что Дракон предаст не хотелось, но головой понимал, что он и его верность это всего лишь вопрос времени и денег. При первом же удачном предложении он бы ушел и глазом не моргнул. Алтан знал, что любую сумму мог перекрыть и удвоить, оставив наёмника при себе, только предательства не простил. Потому что так глупо привязался к нему ещё подростком. В тот последний год, пока дед перестал нуждаться в его услугах — Вадим матерью нанят был, а для Баатара, видимо, лишним показался. Отпустил его мирно, сухо поблагодарил и все. Будто не было никогда наёмника. А Алтан не забыл. Не забыл, как его успокаивали сильные руки и как без них было потом невыносимо. Не забыл, как смотрел из окна особняка на садящегося в такси Дракона и как потом его жизнь превратилась в ад. — Замолчи, — сухо произнес Вадим. — Что? — Алтан посмотрел на наёмника, нахмурившись. — Ты забыл с кем разговариваешь? — Закрой свой рот. Не успев даже возразить на дерзость, Алтан вскрикнул, когда его прижали спиной в кровати. Страх мгновенно окутал тело, когда он увидел в голубых глазах вместо привычных насмешливых огоньков обжигающую холодом сталь. Вадим сжимал его запястья над головой, нависая сверху. И сейчас действительно стало не по себе — ему ничего не стоило сломать Дагбаеву несколько костей одним лишь движением руки. Тревога расползалась по телу, сковывая и без того ноющие мышцы. — Я был с тобой после смерти твоей матери. Я был с тобой, когда ты ходить заново учился. Я был с тобой весь чертов год, пока ты приходил в себя и никого к тебе не подпускал. Я сорвался по первому твоему звонку, чтобы как псина тебе прислуживать, потому что тебе этого хотелось. Я убил твоего деда, когда сам мог лишиться головы, потому что ты этого захотел, — каждое его слово было пропитано ядом, пронизывающим сердце. К уголкам глаз предательски подступила влага. — И после всего ты говоришь мне, почему я не свалил? Может, потому что это надо было сделать в первый же день? Во внезапной тишине звонкая пощечина прозвучала почти оглушающе. Алтан вжался в мягкое изголовье, закрывая лицо руками. Слёзы неконтролируемо потекли по щекам, стекая по коже под ворот шёлковой пижамы. От собственной слабости было отвратительно, от того, что он ударил Вадима в порыве эмоций — противнее втройне. Глупый мальчишка, заигравшийся в месть. Потерявший самого родного человека и сломанный изнутри. Ставший лишь марионеткой в руках деда для продолжения семейного бизнеса. Слишком рано повзрослевший и попавший под удар неласковой к нему судьбы. Внезапно тёплые ладони прервали поток мыслей и притянули дрожащего Алтана к широкой груди, заставляя вцепиться пальцами в чужую майку на спине и уткнуться носом в изгиб шеи, рвано хватая ртом воздух. — Я не бросил тебя там, потому что однажды уже оставил, — хриплый голос заставил Дагбаева, успевшего успокоиться и задремать в заботливых объятиях, вздрогнуть. — И больше не повторю своих ошибок. Виска коснулись горячие губы, задержавшись всего на мгновение. Вадим поднял голову Алтана за подбородок, смотря в рубиновые глаза с искренней улыбкой. — Ночь пройдет, настанет утро ясное, знаю, счастье нас с тобой ждет, — произнес Вадим, вытирая слезы с молочной кожи шершавыми подушечками пальцев. — Ночь пройдет, пройдет пора ненастная, солнце взойдет, — в унисон прошептал Алтан, прикоснувшись к чужим губам собственными, совсем робко, чтобы отблагодарить и попросить прощения. Им предстоит узнать друг друга по новой. Научиться привыкать к чужим привычкам и сложностям характера. Быть рядом и доверять. Любить и принимать со всеми недостатками, превращая их в достоинства. Заботиться и крепко держать в своей руке чужую. А пока за окном восходит рассветное солнце, озаряя лучами ещё спящий Петербург.