Цвета нашей второй юности

Хозяйка привела Вэй Усяня в порядок и уложила спать, сетуя, что тот совсем себя не бережет: пока бежал, все ступни ободрал, а лодыжка даже после холодного компресса раздулась и посинела. С утра чаем его напоила успокаивающим и волосы ему в причудливую прическу собрала. С косичками, кралечками, кучей ленточек и заколок. — Куда ж вы меня наряжаете, тетушка, — спросил Вэй Усянь, оглядывая свою голову со всех сторон в серебряном зеркальце. — И куда я такой красивый пойду? — Домой, — хлопнула его по спине хозяйка, расчесывая свободные пряди по спине. — Покажешься своему муженьку да извинишься. Он вон как с тобой бегает, хлопочет — ей-Богу, курица-наседка. А ты по ночам из дому сбегаешь и настроения ему портишь. — Лань Чжань все понимает, — шмыгнул носом Вэй Усянь, предчувствуя беспричинные слезы, уже привычные в его-то состоянии. — И я все понимаю. Чего извиняться-то? — Да только слова, Мо Сянь, иногда нуждаются в том, чтобы быть высказанными. Вот ты сам говорил — в юности вы тоже друг по другу страдали — и сами знали, что страдали, и все вокруг это видели, только вот сошлись-то когда? Вэй Усянь понуро опустил голову. И долго бы он без этих пьяных ночей, обозленных слов Лань Сичэня и насмешек Цзинь Гуанъяо избегал того, что на душе лежало? — Ладно-ладно, тетушка. Вы правы. Просто я ведь… никогда не верил, что у меня вот так сложится. А это, — ткнул он пальцем вниз, — только и показывает, насколько все серьезно. Что не просто влюбленность, а такое… безграничное и вечное, знаете? — Знаю, — кивнула хозяйка и сжала сухие слегка подкрашенные губы в тонкую полоску. — Мой муж хорошим человеком был. Глупым слегка, но когда я в тягости оказалась, такой счастливый бегал. Цветы мне, представляешь, каждый день таскал! И гуй ведает, откуда он их брал — в несезон. — Ой, а как же я теперь… через город-то пойду. Пусть и по окраине, да вдруг заметит кто… Хозяйка несильно дернула его за волосы и укорила: — А это мы, по-твоему, зачем делаем? — Чтобы Лань Чжань полюбовался, разве нет? — И ты глупый, все мозги тебе отшибло, — хозяйка рассмеялась и невесомо похлопала Вэй Усяня по щеке, а потом провела морщинистой ладонью вниз, к шее. — Это — дело второе. Сейчас мы тебя нарядим, приукрасим, на осла вашего борзого посадим — и пусть хоть кто попробует догадаться, что ты — кошмар всех детишек в округе. Хозяйка, пусть и была немолода, за собой следила: у нее оказался целый ящичек недешевой и качественной косметики. Она не стала выделывать из Вэй Усяня деву, лишь припудрила слегка и помаду пальцем по губам размазала бледно-розовую, которая цвет губ не перекрывала, а добавляла ему нежного оттенка и матового блеска. У нее и одежды приличные для Вэй Усяня нашлись — от дочери, нетронутые годами. Было видно, что хозяйка до сих пор за ними ухаживала. Крой у них по современному стилю был старомодный — но откуда ж Вэй Усяню об этом было знать. — Высокая же у вас дочь уродилась, — удивился Вэй Усянь, когда сиреневый нижний халат пришелся впору и даже завязался прилично, из-за выступающего живота понизу не задрался. А ханьфу и вовсе недостатки Вэй Усяня скрыло, а нужное — подчеркнуло. Ключицы и бледную кожу — треугольным вырезом, запястья истончившиеся — рукавами с золотой каймой. Складки на широких плечах скрадывали их раскат. — Ну вот, красавица моя, пойдем, пока никто не углядел лишнего, — подтолкнула в спину Вэй Усяня хозяйка. Встретились им работники постоялого двора, которые за хозяйку всем заведовали — и кухней, и уборкой, и распределением постояльцев, и конюшнями для гостей, что верхом прибыли. В конюшнях с ними поздоровался мальчишка, выгребавший из стойл обгаженную лошадями солому. В дальнем стойле мирно спал Яблочко, чуть раздувая ноздри и обнажая крупные квадратные зубы при фырчке. — А ну, просыпайся, скотина, — громко позвала хозяйка, мальчишка тут же к ним подскочил и стойла открыл. Сразу сбрую на Яблочко накинул, седло водрузил, а поводья — хозяйке вручил. Яблочко даже не шелохнулся. Вэй Усянь рассмеялся: да уж, не зря он с кухни яблоко прихватил. Молодое, правда, зеленое, но тут уж выбирать не пришлось. Он провел яблоком перед наглой ослиной мордой, длинное ухо тут же дернулось. — Вы гляньте, какой разборчивый! — усмехнулась хозяйка. — Давай-давай, выходи, — и за поводья потянула. Не то чтобы Вэй Усянь не дошел бы до дома самостоятельно, но нога все еще ныла, а хозяйка зудела: «да на что ж тебе осел, коли не пашет?». — Не тревожь ногу, — добавила она, когда Яблочко покорно довез их до пункта назначения. А потом пальцем пригрозила и пошла в двери стучать. Когда они мгновенно распахнулись — наверняка Лань Ванцзи там всю ночь поджидал, — сказала: — Вот, возвращаю тебе твою докуку. И не устраивайте тут драм! Лань Ванцзи поклонился ей и пошел Яблочко от Вэй Усяня спасать. Подхватив его на руки, словно драгоценную ношу, в дом внес. Вэй Усянь заглянул за плечо Лань Ванцзи. Яблочко за хозяйкой обратно идти не хотел. — Лань Чжань, — позвал Вэй Усянь, но в глаза старался не смотреть. — Проводи тетушку, и вручи ей что-нибудь за помощь. И яблоки у нас же остались? Яблочко соскучился. Дважды Лань Ванцзи просить не пришлось: он ответил коротким «мгм», усадил Вэй Усяня в кресло в спальной комнате, напоследок в лоб поцеловал и ушел. А Вэй Усянь свободно выдохнул. Да уж. — Красивый я? Красивый? — начал донимать он Лань Ванцзи, когда тот все просьбы выполнил и вернулся с чашкой какого-то дурно пахнущего лекарства. — Вэй Ин всегда красив. Сегодня — особенно. — Что я говорил тебе, Лань Чжань. Не хочу я формальностей — и без них знаю, как ты ко мне относишься. — Тогда почему Вэй Ин избегает взглядов? И тут же, чтобы доказать обратное, Вэй Усянь вскинул голову: — Не понимаю, о чем это ты говоришь! И вовсе я тебя не избегаю! Как я могу не смотреть на тебя, сердце мое, когда ты даже после того, как я позорюсь, все еще со мной? — и, чтобы от разговора не отвлечься, залпом лекарство выпил, не поморщившись. — Мне так перед тобою стыдно, но я ничем не могу загладить вину! — Вэй Ину… — начал было Лань Ванцзи, но быстро исправился. — Тебе не нужно заглаживать вину, ведь ты ни в чем не виноват. Если возлагать вину — так на меня, за то, что ты все еще чувствуешь себя со мною слишком скованно. — Нет-нет, Лань Чжань! Ты — самый лучший друг и муж, ты идеальный и все-все делаешь правильно! Это я у тебя бедовый, все никак поверить не могу, что ты именно мне достался. — Опять ты об этом, — недовольно произнес Лань Ванцзи, но направлены его дурные эмоции были не на Вэй Усяня, а на тему, что он в очередной раз поднял. — К чему теперь это? Разве не я должен денно и нощно молиться всем богам, что самый желанный во всем мире человек отбил со мной три поклона и носит мое дитя? Почему Вэй Ин… почему ты не веришь, что делаешь меня счастливым не меньше, чем я тебя? Вэй Усянь поднялся и неловко обнял Лань Ванцзи — тесных объятий не получилось, но Вэй Усянь и этим был рад. Он устроил на спине Лань Ванцзи руки и неловко погладил ее, зная, что там — за тремя слоями домашних одежд — скрывались страшные болезненные шрамы. Страшные не внешне, они совсем Лань Ванцзи не уродовали, а потому, что вызывали страх, стоило Вэй Усяню вспомнить, как они были получены. Болезненные — не из-за боли, они давно зажили и никак в Лань Ванцзи не отзывались, — а потому, что сердце у Вэй Усяня болело каждый раз, когда он видел их. — Я принес тебе столько страданий, — прошептал Вэй Усянь. — Но я не хочу думать об этом. Хочу думать лишь о том, что больше никогда ты не почувствуешь себя из-за меня несчастливым. Что подарю тебе все, чего бы ты ни пожелал, — и эти проникновенные слова Вэй Усянь закончил смешливым: — ну, кроме третьего ребенка. А вообще, Лань Чжань, чего это мы ситуацией не пользуемся? Ты посмотри, какой я красивый, ну же. Вообще, неловкое возбуждение Вэй Усянь чувствовал уже давно — с того момента, когда Лань Ванцзи поднял его на руки. — Что Вэй Ин… что ты хочешь? — Тебя, Лань Чжань. Твои волшебные руки или твой не менее волшебный рот… мн-н… м… Что ж, это был довольно интригующий опыт. Когда Вэй Усянь сидел на постели в женских одеяниях, а Лань Ванцзи забрался ему под юбки и своим «не менее волшебным ртом» творил настоящие чудеса. Действительно, магия какая-то — Вэй Усянь аж до звездочек перед глазами задыхался, но удерживался от того, чтобы кончить. По крайней мере, повторения предыдущего раза он не хотел — потому мягко отстранил Лань Ванцзи, почувствовав приближающуюся разрядку. Тот закончил дело рукой — по мнению Вэй Усяня, описаться в руку было бы чуть менее стыдно, чем в рот. Уж такого он бы точно не пережил! Но на этот раз их любовные утехи прошли без эксцессов. Вэй Усянь, конечно, не обмочился, но и не кончил семенем. Член его просто пару раз дернулся и опал. А вот помогать Лань Ванцзи Вэй Усянь принялся со всем старанием. Он обхватил налитый кровью ствол обеими руками — и на фоне внушительного члена Лань Ванцзи ладошки Вэй Усяня казались почти детскими. Он вылизывал Лань Ванцзи с таким тщанием и энтузиазмом, что тому даже стоны сдерживать было сложно. …вдоволь насладившись друг другом, Вэй Усянь, лежащий на постели в позе морской звезды, сказал: — Хочу есть. Лежащий рядом Лань Ванцзи, чья грудная клетка медленно вздымалась и опускалась — даже дыхание не сбилось, каков, а! — ответил: — Говяжий суп с имбирем и морковью? — Как ты узнал, Лань Чжань?! Пока ты не сказал, я и сам не знал, чего мне хочется! Лань Ванцзи поднялся, поправил ханьфу и заново подвязал пояс. Спустя пару довольно-таки мирных недель, в течение которых всем, что тревожило Вэй Усяня, были неожиданные эрекции и нечастые прогулки до излюбленного ведра, Вэй Усянь понял, что не так. Он ощущал это каким-то зудом в подсознании, но четко определить странное для себя чувство не смог. А сейчас… оказалось, что в нем просто-напросто проснулась жажда деятельности. Вэй Усяня буквально распирало от желания то ли побегать, то ли вскочить на коня и мчаться по полям несколько часов кряду. Мышцы зудели, и пусть с животом Вэй Усянь не мог с прежней легкостью вскочить в седло, кое-что он сделать все же был в состоянии. Обычно уборкой занимался Лань Ванцзи, но в тот странно начавшийся восьмой месяц хотелось не просто довольствоваться трудами Лань Ванцзи, но и принимать в процессе непосредственное участие. — Лань Чжань, — решительно позвал его Вэй Усянь. В руках Лань Ванцзи держал небольшое — не то, которое тошнотное, — ведро и явно вознамерился приступить к мытью полов. — Лань Чжань, я могу… тебе чем-нибудь помочь? Я устал сидеть и дальше без дела! — и, глядя в недоуменно приоткрытые глаза, стал клянчить: — Пожалуйста, Лань Чжань! Сам подумай, сколько же во мне энергии скопилось, пока ты меня на руках таскал! Лань Ванцзи промедлил с ответом и Вэй Усянь, дабы укрепить свои слова, крутанулся на пятках. И, закономерно, его из-за смещенного центра тяжести и огромного живота занесло: он едва не впечатался носом в стену. Благо, Лань Ванцзи находился рядом. Он выпустил ведро из рук и привычно подхватил Вэй Усяня — одной рукой под локоть, другой обернул плечо. Боги, вот же неловкость. Вэй Усянь чуть нервно посмеялся и, чтобы скрыть смущенное выражение лица, зарылся им в отворот одежды Лань Ванцзи, обнимая его как можно крепче. — Вэй Ин может… ты можешь просто быть рядом. Я всегда рад твоему присутствию. — Но разве же это помощь? — Мгм. Если ты будешь под моим присмотром — несомненно поможешь. — О, твоя забота, Лань Чжань, не знает границ! Хорошо, я буду… предположим, петь. Или… рисовать тебя, хочешь? Уверяю, даже если твои волосы прячутся под крестьянской банданой, а в руках — швабра, ты все равно самый прекрасный, горячий и невероятный, у меня не хватит слов, чтобы описать, насколько ты хорош! В любой одежде, в любом месте, даже в гробу ты будешь краше всех! — В гробу? — Ну, если вдруг тебе доведется в нем полежать. А что? Вот у Сюэ Яна гроб так гроб! Давай нам тоже купим! Будем летом его во двор вытаскивать и лежать в нем, звездами любоваться. — В гробу? — Да, ты прав. В одном мы не поместимся. Стоит ли купить два, или один, просто пошире? — Гроб?.. — Ай, да ладно тебе, Лань Чжань! Не говори мне, что у вас есть какое-то дурацкое правило вроде «нельзя лежать в гробу, покуда не умрешь»! Но Лань Ванцзи его веселья явно не разделял. Он отодвинул от себя Вэй Усяня и твердо произнес: — Никаких гробов. Урн для праха. Мертвецов. — Что значит никаких мертвецов? Что, даже Вэнь Нина на порог не пустишь? В глазах Лань Ванцзи мелькнуло «да при чем тут Вэнь Нин», а Вэй Усянь махнул рукой и досадно поморщился: — Ну и ладно. Нет так нет. Ну что, давай за дело? …сначала Лань Ванцзи протирал пыль под строки о далеких краях, золотых ручьях и хрустальных горах. Потом принялся подметать пол, а репертуар Вэй Усяня с песнями бродяг и путешественников кончился, и он решился взяться за портовые юньмэнские песни. — И звенели над рекою голоски, Сладкие, как в ба́йцзю васильки, Лежбищем башке моей тиски Служили круглые девичии груди! И фестиваль портовый помню я, И винные побоища в прудах, И девок выпивших сверх меры — как гули́, Страшнее никогда не видел я мордах! Утонченный слух, музыкальное образование и чувство прекрасного Лань Ванцзи после парочки таких непотребных куплетов почти не пошатнулись. Зато когда и эти песни кончились, Вэй Усянь вдруг вспомнил другие: — Задирай юбчонки, девка, Твой мужик принес улов! Раздвигай, девчонка, ноги! Твой мужик уже готов! Тут уже Лань Ванцзи не мог оставаться спокойным. Чуть заалевшие уши заполыхали маковым цветом, а в груди разрослось негодование напополам с ужасом: — Вэй Ин! Откуда ты знаешь эти песни? — Так рыбаки научили, мы однажды за семенами лотосов заплыв устроили, всю рыбу им спугнули, и они такие говорят: «мол, идите сюда, шельмецы, мы вас кое-чему научим». Вот и научили, пока мы сидели и глотки рвали, они столько рыбы наловили, что чуть сети не порвали! А что, у вас в Гусу другие песни поют? Вэй Усянь прекрасно знал, что в Гусу днем с огнем не сыщешь такой неприкрытой пошлости ни в песнях, ни в разговорах, но все равно с озорством улыбался и клонил голову, будто ждал ответа. Лань Ванцзи от возмущения открыл рот. И тут же закрыл. — Тебе не нравится, Лань Чжань? Я знаю еще «Синяя курочка из синего дома»[1], «Стоит девица под зонтом, да нет дождя, как ей одной сыграть за тучку»[2], «В цветочном доме не сорвать цветов — все потоптали»[3], «Налетайте, хули-цзин, ян во мне на пятерых!»… А, еще «Собиратель цветов под кровавым дождем»! — …разве Собиратель цветов под кровавым дождем — не демон из легенд?.. — слегка опешил Лань Ванцзи, искренне не понимая, как он втиснулся в ряд пошлых песен про продажных женщин и распутных мужчин. — Да нет! Это про растлителя девственниц! Ну, знаешь, срывать цветы… под кровавым дождем… — Вэй Усянь пространно вскинул руки. — Из-за своей славы — помнишь те слухи про то, что я надругался над тысячей девственниц и устраивал на Погребальных Холмах кровавые оргии — я был почти уверен, что меня нарекут в его честь. Лань Ванцзи тихонечко фыркнул и продолжил мести пол на кухне. Вэй Усянь же сидел в коридоре, обхватив руками живот, и только завел песню про то, как потерялась красавица в лесу, а навстречу ей выползли демонические щупальца, в дверь постучали. Не просто постучали — загрохотали, да так, что Вэй Усянь аж на месте подпрыгнул. Хозяйка так не стучала. Если бы у Вэй Усяня попросили описать, как именно кто-то пытался вломиться в их дом, он бы ответил: «бескомпромиссно». …очень знакомый звук. Отчетливое чувство узнавания вперемешку с подступающим к горлу страхом. Вэй Усянь с трудом поднялся на ноги. Лань Ванцзи хмуро зыркнул на дверь, и вместе они пошли открывать. Лань Ванцзи выступил чуть-чуть вперед, будто бы ожидая от незваного гостя чего-то нехорошего. В дверь заколотили сильнее, и пришлось-таки открыть. …на пороге стоял Цзян Чэн. Весь выверено официальный, в обычных для себя одежках — в каких он ходит на ночные охоты да просто так, без широких рукавов и подолов, со строгим пучком и самой простой заколкой. Не то чтобы визит к ним являлся чем-то, на что Цзян Чэну нужно было бы принарядиться. Цзян Чэн и в былые годы не любил просторные одежды, предпочитая практичные, износостойкие и неброские рубашки и жилеты. — Вэй Усянь, — спустя долгую паузу наконец выдал Цзян Чэн, он оглядел Вэй Усяня с головы до ног, бросил презрительный взгляд в сторону Лань Ванцзи, с которым предпочел не здороваться. — Так это правда. — Ч-что именно? — зазорно запнулся на слове Вэй Усянь. — … это, — ответил Цзян Чэн и кивнул подбородком на выпирающий живот Вэй Усяня. — Эм. Ну да? С кем не бывает? — Вэй Усянь лишь пожал плечами и сделал шаг назад, прячась за надежное плечо Лань Ванцзи. — С кем, что?.. Вэй Усянь! Мужчины не могут находиться в тягости! — рявкнул Цзян Чэн. — Так я и не мужчина! — с вызовом бросил ему в лицо Вэй Усянь и поправил складку под животом, натянувшуюся из-за возбуждения, которое заставало Вэй Усяня в самых неподходящих ситуациях. Как сейчас. Цзян Чэн этот недвусмысленный жест заметил и спросил, чуть дергая бровью: — А это тогда что? Вэй Усянь наигранно захлопал ресницами и как в старые времена ехидно протянул: — Цзян Чэн, ты членов, что ли, никогда не видел? У тебя у самого есть, я знаю. — И сколько? — спросил Цзян Чэн, игнорируя тон голоса Вэй Усяня и глядя ему прямо в глаза. — Чего сколько? Насколько я знаю, у мужчин может быть только один член… — Я про твое положение, дурень! — Ты чего обзываешься? — тут же затряслись у Вэй Усяня губы, знаменующие близкие слезы. Цзян Чэн от вида заблестевших глаз и стремительно краснеющего носа оторепел, продолжил уже спокойнее, с ноткой паники: — Вэй Усянь, ты чего? — Ты можешь не быть таким? — Каким?! — окончательно запутался Цзян Чэн. — Грубияном! И пусть Вэй Усянь понимал, что сейчас в нем говорила его тягость, но он никак не мог обуздать свои эмоции. — Это… ребенок Лань Ванцзи? — все же решился уточнить Цзян Чэн, игнорируя стоящего перед Вэй Усянем Лань Ванцзи, на лице которого отчетливо даже для незнающего человека читалось желание убивать. Цзян Чэн никак не мог уложить в голове саму вероятность такой ситуации, он, даже получив письмо, первоначально подумал лишь: «Гуев Вэй Усянь и его гуевы шуточки!». И — посмеялся от абсурдности письма. Теперь, когда он нашел-таки Вэй Усяня, смеяться расхотелось. Вэй Усянь раскрыл рот, потом с клацанием захлопнул его и принял настолько оскорбленный вид, что поневоле напомнил Цзян Чэну матушку. — Нет, я его под забором нашел и ради смеха запихнул себе в живот… Конечно, гуль тебя цапни, это ребенок Лань Чжаня! — Я-то откуда знаю! Точнее, это понятно, что заделал тебе его — боги, помогите, — Лань Ванцзи: вы всему миру о своей светлой вечной любви поведали! Я спрашиваю, Вэй Усянь, как?! Каким образом?! Вэй Усянь вдруг вспомнил, как подшутил над ним Сюэ Ян, и решил вывернуть эту шутку под себя: — Как-как, мне что, штаны снять и показать? — и язвительно, — Цзян Чэн, ты же взрослый мальчик, тебе на пальцах объяснить, как дети делаются? На лице Цзян Чэна зависла фраза: «что, гуй вас дерни, тут происходит?». И тут Вэй Усянь осознал. Весь их разговор столь сильно напоминал о прежних временах, что это кольнуло Вэй Усяню сердце. — Цзян Чэн, — вдруг заломил брови Вэй Усянь, — ты приехал. — Ты головой ударился? — тут же ответил Цзян Чэн, складывая руки на груди и постукивая пальцем по сгибу локтя. — Приехал, — вновь повторил Вэй Усянь, как-то недоверчиво. А потом вдруг ослепляюще улыбнулся. — Вэй Усянь, тебя заклинило, что ли? — Лань Чжань! — Вэй Усянь воскликнул так громко, что Цзян Чэн от громкого и резкого звука поморщился — Вэй Усянь, впрочем, тоже, его чувствительность никуда не исчезла. — Тут Цзян Чэн приехал! — Я тут, Вэй Ин. Я вижу, — Лань Ванцзи Вэй Усяня за рукав тронул, обозначая свое присутствие. И если Цзян Чэн сознательно делал вид, что Лань Ванцзи тут нет, то Вэй Усянь — забыл. И встрепенулся, когда понял, что попал впросак. Но потом встряхнулся и еще раз повторил: — Цзян Чэн приехал, посмотри! — Мгм. Я вижу. — У нас гости, посмотри же! — не сдавался Вэй Усянь, вынуждая Лань Ванцзи встретиться с Цзян Чэном взглядом. — Поздоровайся с ним! — Цзян Ваньинь. — Лань Ванцзи, — и если Лань Ванцзи произносил имя пространным голосом, то вот Цзян Чэн не упустил возможности выразить неприязнь даже в такой мелочи. — Ох, нет, ну я не могу, Лань Чжань, — Вэй Усянь ткнул в Цзян Чэна пальцем, не прекращая по-идиотски улыбаться и сверкать глазами. — Смотри, приехал все-таки! — Мы поняли, — рыкнул Цзян Чэн. — Да, я приехал! Что, продолжим на пороге разговаривать? — О, все время забываю. Проходи, проходи же! Будешь чай? Или рисовое вино? Или грушевое? Еще у нас есть яблочная настойка, сладкая, но крепкая! И сегодня… что у нас на обед, Лань Чжань?.. Вэй Усянь, не оборачиваясь на них, поковылял на кухню, сильно прогнувшись в спине назад и поддерживая рукой поясницу. Не до конца зажившая лодыжка еще больше его замедляла. Но даже таким темпом он умудрился исчезнуть из поля зрения, оставив слегка оторопевших Лань Ванцзи и Цзян Чэна в коридоре. — Эм. Он всегда такой? Это нормально? — обеспокоенно уточнил Цзян Чэн. Нет, он кое-что понимал в странностях беременных — но то были женщины… Цзян Яньли, к примеру, нося Цзинь Лина, была само очарование — пока ей не казалось, что Цзинь Цзысюань недостаточно проявляет свою любовь… А Цзян Чэн недостаточно уважительно относится к Цзинь Цзысюаню… И в любой другой ситуации Лань Ванцзи Цзян Чэну ничего бы не ответил, в лучшем случае — медленно моргнул, показывая максимальное отсутствие расположения. В этот же раз, когда беспокойство Цзян Чэна напускным не было, а сам Лань Ванцзи не меньше его волновался о Вэй Усяне, пришлось что-то сказать: — Мгм. Две вещи, Цзян Ваньинь, — предупредил он. — Первая: Вэй Ин — красивый. Вторая: не происходит абсолютно ничего странного. Инструкции Цзян Чэн принял к сведению. Он бы не удивился тому, что Вэй Усянь и в обычном своем состоянии Лань Ванцзи мозги выносит так, что и в совочек потом не собрать, а тут… Вэй Усянь тем временем что-то уронил. Очень громко. Очень. Громко. Звон разбившегося фарфора разлетелся по всему дому, Лань Ванцзи немедленно сорвался с места, Цзян Чэн от него ни на шаг не отстал. Вэй Усянь стоял посреди кухни с опущенными руками, в одной из который покачивался поднос. Чайный сервиз разномастными осколками усеял пол. — Я… не дотянулся, — сказал он и Лань Ванцзи, предчувствуя то, что должно было последовать за этой фразой, высказался быстрее: — Вэй Ин, тебе не нравился этот набор. Вэй Усянь для надежности всхлипнул пару раз, а потом удивленно переспросил: — Правда, что ли? — Мгм. — И черт с ним! Лань Ванцзи для верности кивнул пару раз, потом осторожно вывел Вэй Усяня из места повышенной опасности, — точнее, вынес на руках, придерживая за подмышки, а потом сказал: — Присядь, я сейчас уберу и заварю чай. — И как только ты со всем справляешься! Моя хозяюшка. Сдержать выражение отчаянной муки у Цзян Чэна не вышло: его глупый-тупой-идиотский брат-шисюн-Вэй-шило-в-заднице-Усянь заделал того самого идеального-красивого-во-всем-лучшего -Ханьгуан-мать-его-цзюня своей… домохозяйкой? Но так и было: всучив на попечение Цзян Чэну Вэй Усяня, Лань Ванцзи схватился за метлу и быстрыми, уверенными движениями — будто всю жизнь только и занимался, что подметал полы — убрал осколки, завязал их в неприглядную на вид серую тряпицу и поставил получившийся кулек рядом с пустым, попахивающим блевотиной, ведром. Цзян Чэну историю этого ведра знать не хотелось. Но его все равно передернуло от красочных картинок, как Вэй Усянь бегает с ведром в руках и опорожняет в него желудок прямо на ходу. — Вы тут, оказывается, уже год, — сказал Цзян Чэн, чтобы хоть как-нибудь абстрагироваться от странной обстановки, где старейшина Илина ходит вразвалочку и едва не рыдает от каждого неосторожного слова, а прославленный второй нефрит клана Лань прибирает за ним дерьмо — что-то Цзян Чэну подсказывало, что и в прямом смысле этого слова. — А я о вас и от вас и не слышал ничего толком. Как хоть праздники справляли? Слышал, что у нас на Праздник весны на реке Фу провели фестиваль драконьих лодок? А Праздник Фонарей, говорят, в Юньпине был едва ли не красочнее, чем в Сучжоу. — Да какие нам праздники, Цзян Чэн, — откликнулся Вэй Усянь, погладив живот. — У нас каждый день как праздник. Услышав в его интонациях нотки иронии, Цзян Чэн все-таки спросил: — Как ты вообще себя чувствуешь? — Ой, да все у нас отлично. Мы с Лань Чжанем поженились, представляешь? — Еще бы вы, гуй вас раздери, не поженились! Если бы он тебе дитя без брака заделал — опозорил бы и тебя, и меня, и весь наш клан. Да и сам бы от пятна на своей репутации не отмылся бы. Вэй Усянь в эмоциональном порыве схватился за руку Цзян Чэна: тот поборол желание оттолкнуть Вэй Усяня или отскочить от него как ошпаренный. Мало ли, вдруг у него весь мозг через уши вытек, кто знает, что может вытворить беременный мужик с поехавшей кукухой. Лань Ванцзи, присутствующий при разговоре, недовольства не выказал. Только расставил на столе тарелки и чашки, на жаровню чайничек поставил. А Вэй Усянь, которого от радости все еще трясло, первым же делом, усевшись за стол, взялся за палочки и начал за обе щеки уплетать свиное рагу с бобовой пастой и картофелем. Он и раньше ел так — когда не видела мадам Юй — будто жил впроголодь, быстрее, быстрее, не то отберут. Цзян Чэн не понимал тогда, почему. Ответ оказался прост: половину своего детства Вэй Усянь прожил на улице. Не день, не два, не месяц. Четыре года; четыре лютые зимы — а в Илине из-за влажности воздух острый, режущий, и холод чувствовался вдвойне. Пропитания даже не самым бедным жителям не всегда хватало, — это узнал Цзян Чэн уже тогда, когда стал разбираться в политике и рассматривал прошения подконтрольных Юньмэн Цзян территорий. Каждый год жители Илина просили о помощи, из-за близости с Погребальными Холмами было мало зерна и скота, запастись удавалось не всем. И Вэй Усянь прочувствовал все это на себе. И потом — снова по своей же воле, по вине Цзян Чэна — отказался от благ воспитанника великого ордена. Ушел туда, где не сыскать даже бамбуковых ростков, не пропитанных гнилью и тьмой. Вэй Усянь же ни на что не обращал внимания, от еды не отрывался. И подумалось Цзян Чэну: у Вэй Усяня не было тринадцати лет, чтобы воспоминания если не забылись, то хотя бы притупились. Как никогда отчетливо Цзян Чэн знал, что поспешил с обвинениями и выводами. Каково было вернуться Вэй Усяню, когда по его ощущениями не прошло и года? …тяжелые раздумья Цзян Чэна прервались смачным шлепком. Вэй Усянь сосредоточенно нахмурился и уставился на палочки в руке. Из которых прямо на его грудь свалился жирный кусок свинины, а потом отскочил на стол. Жирные брызги попали Цзян Чэну на рукав. Вэй Усянь опустил удивительно спокойный взгляд вниз и за столом повисла многозначительная тишина. Глаза его тут же увлажнились, и он, не скрывая дрожи в голосе, спросил: — Я ужасен, да? Страшный? Совсем некрасивый? Урод? Урод?! Цзян Чэн с Лань Ванцзи переглянулись, чувствуя странное единодушие. И одновременно произнесли: — Нет. — Да! Лань Ванцзи окатил Цзян Чэна уничижающим взглядом, в котором пылал адский огонь прямиком из недр Диюя. Вэй Усянь от противоположных ответов аж глазами хлопнул и переспросил: — Что? — Да ты глянь на себя, хуже свиньи! Ведешь себя так, будто Лань Ванцзи тебя голодом морит! Что бы сказала матушка, увидев, как ты крошки со стола ртом сцеловываешь?! — Цзян Ваньинь! — предупреждающе обронил Лань Ванцзи, но Цзян Чэна, похоже, уже понесло: — И почему ты спрашиваешь, уродливый ли ты? Конечно уродливый, кто останется красавцем, когда его так раздует и разнесет?! Еще и попахивает от тебя кислятиной, умылся бы хоть для приличия и рот прополоскал! Однако ж почему-то и Лань Ванцзи, и я — до сих пор с тобой за одним столом сидим! Дурень, — выдал гневную тираду Цзян Чэн и кулаком по столу вдарил. — Прекращай реветь, чудовище! Так ты выглядишь еще хуже, если тебя это волнует. Вэй Усянь задержал дыхание на мгновение. Потом вдохнул во все легкие — Цзян Чэн уже приготовился к новой порции рыданий, но Вэй Усянь внезапно… рассмеялся. И его перекошенное раскрасневшееся лицо, залитое слезами и соплями, выглядело донельзя довольным. Вэй Усянь, всхлипывая и икая, смеялся так, будто дурман-травы нанюхался. — Ты прав, Цзян Чэн, абсолютно прав, — отсмеявшись, вдруг сказал Вэй Усянь ровно, будто и не его только что охватила нелепая истерика. — А то все они заливают мне, какой я прекрасный, а я-то вижу, что выгляжу хуже всплывшего утопца. — Вроде того толстяка, которого мы сетями выловили, когда нам было по тринадцать? — Фу, что? Нет! Не настолько! Цзян Чэн фыркнул. Он помнил тот день, словно вчера. Вэй Усянь тогда все бахвалился едва проявившейся мускулатурой и пытался единолично вытянуть сеть на берег, предвкушая богатый улов, но все, что ему досталось — старый опухший мертвяк. Ох, как Вэй Усянь визжал от радости — все-таки их тогда не допускали до ночных охот, а тут такое! Интересно им было до жути, мелкие еще. — Кстати, зачем ты приехал, Цзян Чэн? — Не ты ли мне писал: «Умоляю тебя, Цзян Чэн, выбери имя, я страшусь того, что может выбрать Цзинь Лин, спаси меня от «Пионов» и «Глициний»!». Не твоей ли руки эти строки? — Так ты уже выбрал! — обрадовался Вэй Усянь и поманил Лань Ванцзи рукой. Тот податливо передал ему кувшин с вином. — Ты долго будешь так избирательно меня слушать?! — Цзян Чэн искренне возмутился, но чарку с вином принял. — Не сердись, Цзян Чэн. Ты же и сам догадался… По Вэй Усяню действительно несложно догадаться, о чем он толкует. Он и раньше не был таким уж внимательным к чужим словам, а сейчас — тем более. Вэй Усянь искренне полагал, что раз уж он смирился со своими недостатками, то и другие должны. Как, например Лань Ванцзи. И теперь, похоже, придется и Цзян Чэну. Вздох, что сорвался с губ Цзян Чэна, поражал своей красноречивостью, и он, выражая неприкрытые страдания, кивнул. — Выбрал. — И какое? — нетерпеливо заерзал Вэй Усянь, с каждым мигом неотвратимо приближаясь к Цзян Чэну. Такой же неизбежный, как непроверенная отчетность, что ждет Цзян Чэна по возвращении. — Ну же, Чэн-Чэн, не томи! — Фэн[4], — коротко бросил Цзян Чэн и чуть закатил глаза. — Лань Фэ-эн… — Вэй Усянь протянул предложенное имя вдумчиво, словно смакуя на языке. — Неплохо звучит. Мне нравится. А как читается? Цзян Чэн стрельнул в Лань Ванцзи выразительным взглядом. — «Красивый и добродетельный», и… — драматичная пауза. — И?.. — поторопил Вэй Усянь, а Цзян Чэн повернулся к нему всем телом, навис и отчетливо по слогам произнес: — «Самовлюбленный». Вэй Усянь вздернул нос и расхохотался. — Да уж, в фантазии тебе не откажешь! Визит Цзян Чэна, впрочем, закончился слишком быстро. Он приехал лишь с одной целью — надавать Вэй Усяню по шее за глупую шутку, а уехал с осознанием, что ему действительно второй раз придется стать дядей. И что к этому моменту нужно сделать слишком многое. Так, для начала, пожалуй, нужно заглянуть в лучшую швейную мастерскую, что находилась в столице Юньмэна, городе Сяогань. И дела свалить на кого-нибудь… кто там его первый помощник?.. …Вэй Усянь, проводив Цзян Чэна, продолжил горланить непристойные песни и хвостиком виться вокруг Лань Ванцзи. Он просто не знал, куда себя деть, вот и носился по дому. В мастерскую заглядывал, но ненадолго: хватало его лишь на то, чтобы дописать пару строк в заметках по новому изобретению или «дневниках» цзин-ян. На огороде все было скучнее не придумаешь: наступил промежуток между весной и летом, все, что цветет и плодоносит весной — уже отцвело и отплодоносило, а все, чье время — лето, еще даже и не думало о том, чтобы порадовать их пышным урожаем. Вэй Усянь не понимал, что именно его тревожило и заставляло подрываться с постели много раньше обычного. То и дело он останавливался и подолгу прислушивался к чему-то внутри себя. Какое-то странное чувство не давало покоя, напряжение Вэй Усяня было схоже с состоянием, предшествующим прыжку. И прыжок этот был как будто в неизвестность или неисследованную пропасть. Все это не давало ему есть — аппетит исчез бесследно, отчего забеспокоился и Лань Ванцзи. И — как венец, Вэй Усянь заметил, что вместо пары раз в день, он мог просиживать в нужнике гораздо больше, чем обычно. Лань Ванцзи сложившаяся ситуация напрягала донельзя. Ведь срок у Вэй Усяня подходил к концу и по словам Лань Ханя, дитя само даст понять, что готовится к рождению. Вэй Усянь недоверчиво морщил лицо: как? увеличившимся количеством «облегчающих» забегов? — Как себя чувствуешь? — спросил Лань Ванцзи, присев рядом и накрыв ладонь Вэй Усяня своей. Перед Вэй Усянем стояла почти нетронутая чаша с говяжьим супом, и для Лань Ванцзи это было тревожным сигналом. Одно дело, когда пища сама надолго в Вэй Усяне не задерживалась, и совсем другое — его личный отказ. — Я хочу, но не хочу, — невозмутимо сказал Вэй Усянь, глядя перед собой. — Меня словно сам аромат насытил. Так продолжалось около недели: Вэй Усянь заметно схуднул и ходил неизменно бледный, ел крайне мало и через силу. Лань Ванцзи хотел было отправиться за Лань Ханем, только вот Вэй Усянь сказал, что совсем скоро тот должен был прибыть сам на плановый осмотр. Лань Ванцзи просто отправил весточку, понадеявшись, что она с Лань Ханем не разминется. …Слава богам, такого не произошло. Через полтора дня в дверь постучались. — Господин Вэй! — добро поздоровался с порога Лань Хань и тут же переключился из знакомца в профессионального целителя. Оглядел Вэй Усяня внимательно, цепко отмечая и общую бледность, и потеряннный вес, и слегка изменившиеся контуры фигуры. — Милостивая Гуаньинь! Я как раз вовремя, господин Вэй! — Лань Хань соединил руки и потер их, и в этом жесте все углядели некоторую безуминку. — Вы посмотрите только на свой живот. Совсем скоро уже родите. У Вэй Усяня от свалившихся новостей дернулся глаз. Как? Уже?.. — Ничего-ничего, господин Вэй! — Лань Хань будто услышал эти мысли. — Не прямо сейчас. Может через пару дней. Или часов. — Часов?.. — с фальшивым спокойствием уточнил Лань Ванцзи и переглянулся с Вэй Усянем. Редко когда у них получалось чувствовать столь сильное единодушие и ужас. И, как бы глупо это ни прозвучало, видимо судьбе этого показалось мало. Вэй Усянь вдруг скривился, схватился за живот, улыбнулся, как ни в чем не бывало, и спросил: — А может минут? Лань Хань наскоро уточнил у Вэй Усяня некоторые детали, вроде впервые ли он чувствует скручивающие внутренности спазмы, есть ли какие жалобы, и спросил скорее для того, чтобы разрядить обстановку, готовы ли у них вещи для новорожденного. И намекнул Лань Ванцзи, что если нет — то стоило бы этим заняться, да побыстрее, пока он проводит осмотр Вэй Усяня. — Зачем вы его прогнали? — шептал боязливо Вэй Усянь, поглядывая на дверь, за которой то и дело слышались звуки быстрых шагов и выдвинутых ящиков. — О, дорогой мой, поверьте мне на слово: даже такой человек, как Ханьгуан-цзюнь, не избежит участи человека, готовящегося впервые стать отцом. Ну, знаете, этот мандраж, предвкушение и, конечно, очень много беспокойства, расшатывающих его размышления от мысли «что, если что-то пойдет не так» до «ох, я стану отцом!». — Лань Чжань… беспокоится? — лицо Вэй Усяня приобрело глупое выражение, словно он и не задумывался об этом. — И вы таким образом позволили ему привести нервишки в порядок? Лань Хань пожал плечами, мол, «уверены, что ответ на ваш вопрос стоит озвучивать?», и приступил к делу. Осмотр и в этот раз не особо отличался от прошлых. Лань Хань снова бегло прощупал живот, проверил по запястью состояние духовных сил, практически неосязаемо прошелся по нижнему даньтяню с использованием ци и удовлетворенно выдохнул, но выглядел он слегка удивленным. — Ну что, господин Вэй, могу поздравить вас, времени у нас нет. Процесс уже начинается и он значительно отличается от того, что обычно происходит с женщинами. Насколько я могу судить, ваши внутренние органы уже действуют так, будто вы готовы вот-вот родить, хотя у женщин этому предшествуют часы схваток. У вас все указывает на то, что вот-вот отойдут воды, но, как вы сказали, до сего момента вы ни на что не жаловались и даже не ощущали схваток. У Вэй Усяня глаза на лоб полезли. Он сдавленно прошептал: «что, уже?» и зашипел от рухнувшего вниз комка боли, который словно зацепил за собой органы. — Скорее, мы сами это спровоцировали, — пояснил Лань Хань и качнул головой: — Вы занервничали, а тело, что к этому готовилось само и незаметно, решило, что пора. Теперь, когда вы и сами понимаете, что к чему, давайте проведем экстренный курс подготовки к родам. Для начала, научимся правильно дышать. — Что? Нет-нет-нет, я не готов, — замотал головой Вэй Усянь. — Я не хочу! Почему сейчас?! И вовсе я не нервничаю! — и положил дрожащую руку на живот: — Эй, дружок, может потерпишь еще немного? Мамочке надо подготовиться к этому. А? Ну пожалуйста? Дядюшка, какое сегодня число? — Четвертый день пятого месяца, — не смутился нового обращения Лань Хань. — Что-то не так? — Мы же не ходили к астрологу, — Вэй Усянь стушевался. — Вдруг сегодня день несчастливый. — Господин Вэй, не накручивайте себя. Как может быть несчастливым день, когда ваше дитя наконец-то появится на свет? Да и что ж теперь, терпеть будете? — Ты же никогда суеверным не был, — прервал их разговор недовольный голос. Вэй Усянь резко вскинул голову и уставился на Цзян Чэна, распахнувшего дверь. Его появления — а было оно наверняка грандиозным — Вэй Усянь и не заметил, будучи слишком сосредоточенным на том, чтобы случайно не родить «раньше времени». — Цзян Чэн! — перепуганно воскликнул Вэй Усянь. — Когда ты пришел?! — Сейчас, — невозмутимо отозвался Цзян Чэн и нахмурился. — Что происходит? — Приветствую главу Цзян, — без церемониальных поклонов поздоровался с Цзян Чэном Лань Хань. — Что, по-вашему, тут происходит? Господин Вэй готов разрешиться от бремени. А вы, — обратился уже непосредственно к Вэй Усяню, — наоборот, радоваться должны, что все настолько быстро. Некоторые женщины разрешаются от бремени вплоть до двух дней. — Двух… дней?.. Лань Хань ответил абсурдно радостным взглядом. — Именно! Воистину, я вовремя подоспел. И все-таки приму у вас дитя. Так что, вернемся к правильному дыханию? Следующие несколько часов тянулись словно вечность. Вэй Усянь учился правильному дыханию под надзором Лань Ханя и внимательным взглядом Цзян Чэна, жмурился, когда по всему животу проходилась ци для дополнительной стимуляции и мысленно молился всем богам, которых только знал. О чем просил, он не имел ни малейшего понятия, в голове метались слишком противоположные мысли. То ли Вэй Усянь хотел закрыть глаза и открыть их лишь по завершении, то ли по уже сложившейся привычке составлял заметки о происходящем. Цзян Чэну же, молча наблюдавшему за покрасневшим, недовольно пыхтящим Вэй Усянем быстро все надоело. Он вышел, бросив напоследок: — Зовите, если что-то понадобится. Но Вэй Усянь выглядел так, что будь его воля — он не позовет никого, даже столкнувшись лицом к лицу со смертью. Иногда, правда, Вэй Усянь напрочь забывал об этом: с каждым часом терпение его иссякало и он кричал, срывая голос: «Лань Чжань!». И когда в ответ из-за плотно закрытой двери раздавалось обеспокоенное «Вэй Ин», Вэй Усяня немного отпускало. «Лань Чжань здесь, он рядом», — думал Вэй Усянь судорожно. — «Все будет хорошо». Но вслух говорил совсем другое: — Не заходи! Не хочу, чтобы ты на меня смотрел! Тебе не нужно видеть меня таким! — Правильно, и не зайдет, — доверительным тоном, словно выдавал секрет, сказал Лань Хань. — По традиции Гусу Лань отец должен сидеть за дверью и играть полагающиеся мелодии, — и задумчиво дополнил: — Хм. Никогда не задумывался о том какие традиции есть в Юньмэне. — В Юньмэне они тоже есть, — тут же отозвался Вэй Усянь, не осознавая, что такими повседневными расспросами его банально отвлекали. — Один адепт рассказывал, что когда его супруга рожала, он всю ночь простоял перед павильоном с мечом наперевес. Даже есть стойка специальная какая-то. Чтобы отгонять злых духов и нечистые намерения. А родственники со стороны супруги по женской линии вышивали одеяльце с именем ребенка. Считается, что если малыша сразу в него обернуть — он будет под защитой семьи. А еще готовили юмянь [4], это рыбная лапша такая, наша, юньмэнская. И раздавали всем: лекарям, родственникам, самой роженице. Все это Вэй Усянь выдавал с длинными паузами, прерывался на полуслове, чтобы не сбиться с дыхания. Потом прикрыл глаза. Понял, что чего бы ни добивался Лань Хань — он этого добился и стал возиться вокруг него активнее. Пару раз выглядывал за дверь и не терпящим возражения голосом приказывал принести то еще полотенец, то теплой воды, то горячей, то прикрикивал что-то вроде «успокойтесь, второй раз не помрет!». Вэй Усяню хотелось смеяться, но даже этого он не мог: его измотало настолько, что он едва мог членораздельно говорить. Да что там, он действительно выглядел кошмарно. У него уже отошли воды благодаря манипуляциям Лань Ханя, сам он весь вспотел, волосы облепили лоб и лицо, залезали в рот. Глаза налились красным от потуг, из-за болей в спине и судорог он выгибался в странные позы, насколько позволяло положение, руки и ноги било мелкой дрожью — его состояние настолько напоминало отходняк после забористых травок Мо Сюаньюя во время цзинфэнь, что на минуту сознание Вэй Усяня затуманилось и он словно вернулся назад во времени, причитая: «Почему?! За что?! Мне даже после трех выдержанных бутылей байцзю так плохо не было!». И причитал Вэй Усянь настолько громко, что Лань Ванцзи и Цзян Чэн нет-нет, да замирали, вслушиваясь в слова. Лань Хань не стал говорить Вэй Усяню, что оба его близких человека соблюдают традиции кое-как. Лань Ванцзи отвлекался на каждый шорох и прекращал играть, резко ударяя по струнам, стоило только Лань Ханю на миллиметр приоткрыть дверь. Цзян Чэн же не стоял с мечом в руке, а сидел у стены, Саньду покоился в ножнах на его коленях, а сам он, видимо, решил взять на себя еще и роль «родственника жены». Он исколотыми пальцами держал в руках красивое одеяльце нежного бледно-розового цвета, на которым черными шелковыми нитями были вышиты девятилепестковые лотосы. И сам вышивал что-то на внутренней стороне уголка, держа моток нитей в зубах и ругаясь вполголоса. Лань Хань еще никогда не видел Цзян Чэна — самого сурового и непреклонного главу со вздорным нравом — в таком состоянии. У Цзян Чэна получалось из рук вон плохо, он грязно бранился себе под нос, но продолжал заниматься делом. Лань Ванцзи — вот уж неслыханно! — сильно фальшивил, для этого Лань Ханю даже не приходилось выглядывать в коридор, он и рядом с Вэй Усянем слышал каждую испорченную ноту. На самом деле Лань Хань был приятно поражен. Не каждый день ему доводилось видеть сильных мира сего в таком уязвимом положении — не из-за потерь и поражений, а из-за столь радостных событий, из-за любви и крепких уз. Вэй Усянь же наконец «созрел». Внутренний исследователь Лань Ханя находился в восторге. Он и мечтать не смел о том, чтобы не то что осмотреть цзин-ян, но и принять роды. К сожалению ожидания у Лань Ханя были несколько далеки от реальности. То, что находилось у Вэй Усяня между ног напоминало «яшмовые врата» лишь отчасти. Размером поменьше, кожа потоньше, чувствительность выше. Лань Хань немало умаялся, пока разбирался с тем, как ему стоило работать. Да и член Вэй Усяня закрывал обзор и приходилось его все время поправлять. Лань Ханю придумалось подобрать член и яички Вэй Усяня длинным отрезом ткани, привязав его бедру. Вэй Усянь на это даже внимания не обратил. Он старательно дышал, как было наказано, тужился, а Лань Хань отметил что в книгах про физиологию цзин-ян многое не обговаривалось. У женщин вверху щели находилась чувствительная точка и выход мочеиспускательного канала. У цзин-ян же ввиду наличия полового члена их не было, — что максимально логично. — Локва! — выкрикнул вдруг Вэй Усянь. — Я хочу локву, если я прямо сейчас не съем локву, я сожру это маленькое чудовище как только оно из меня вылезет! За дверью тут же завозились. Видимо, решил Лань Хань, Лань Ванцзи закончил с исполнением минимального объема традиционных мелодий, а Цзян Чэн домучил одеяльце — сколько прошло, часа четыре? Лань Ванцзи и Цзян Чэн угрозу восприняли серьезно. Спустя минуту, не больше, в дверь постучали и Лань Хань вручил Вэй Усяню целую корзинку с локвами, яблоками и персиками. Вэй Усянь свою локву взял, едва не выронил ее, но как-то донес до рта и жадно вцепился в нее зубами. — Знаете, — пережевывая, сказал он. Сок стекал по его подбородку и заляпал все вокруг. — Я слабо представляю, как он из меня выйдет. Это вообще возможно? — Более чем, — подтвердил Лань Хань. — Вскоре вы сами в этом убедитесь, еще чуть-чуть и дело пойдет. — Хотя я когда-то думал, что и Лань Чжань в меня не поместится, — продолжил Вэй Усянь, будто пропустив ответ мимо ушей. — Но одно дело — нефритовый столп длиной в локоть, другое — целый человек. — У человеческого тела, господин Вэй, удивительные пределы. Не думаю, что вы когда-нибудь познаете их все. …но в то же время, произнося это, Лань Хань боялся, что придется все-таки использовать специальные нити для зашивания — даже не каждая женщина могла обойтись без разрывов в этом месте. А из-за странного строения тела цзин-ян вероятность травм лишь возрастала. Время шло, крики Вэй Усяня становились громче и пронзительнее, изредка перемешиваясь с невнятной грубой портовой бранью и Лань Хань чувствовал, как постепенно Вэй Усянь подходил к самому важному моменту. — Дышите! — прикрикнул на него Лань Хань, — не расходуйте воздух попусту, господин Вэй! Лицо Вэй Усяня искривилось, но он внял приказу — задышал как мог, запрокинув голову, сжал кулаки и поднапрягся, да так, что перед глазами заплясали мушки. Прикосновения рук Лань Ханя Вэй Усянь уже давно не ощущал — все для него смешалось в один непонятный болезненный ком, где единственный источник спокойствия являл собой требовательный голос Лань Ханя. Вэй Усянь и ориентировался на него — бездумно выполнял команды, контролировал дыхание под счет и упрямо цеплялся за слова Лань Ханя, что стал приговаривать: — Еще немного, совсем чуть-чуть!.. Вижу! Последний рывок! Давайте, господин Вэй! …Слабый непродолжительный крик — последнее, что Вэй Усянь услышал, прежде чем потерять сознание.

***

Лань Ванцзи отказался покинуть свой пост, Цзян Чэн тоже бы отказался — какими бы ни были его отношения с Вэй Усянем, он все равно волновался, пусть и знал, что за свою жизнь Вэй Усянь пережил гораздо большие потрясения и оказывался в не менее опасных для жизни ситуациях (в том числе и по вине Цзян Чэна). Но Лань Ванцзи доверил Цзян Чэну кое-что важное: готовку. Всего-то жареные на кунжутном масле яйца — блюдо, с которого традиционно открывают период цзоюэцзы[5], — и рыбную лапшу в соответствии с уже юньмэнскими традициями. Это для Цзян Чэна много значило. Они с Лань Ванцзи никогда не ладили — с самой юности. С одной стороны хотелось воскликнуть: «Ты что, черт возьми, считаешь, что без тебя я не имел бы права позаботиться о собственном старшем брате?!», а с другой — от всей души произнести искреннее «спасибо». Ведь Цзян Чэн действительно на Вэй Усяня и на заботу о нем прав никаких не имел. Он так и не пригласил его в Пристань Лотоса, не попер принцип не извиняться первым. Насколько легко Вэй Усяню было сделать первый шаг? Тем более, такой серьезный — ведь выбор имени для ребенка это не просто блажь. Вэй Усянь написал ему и был искренне рад его видеть, долго поверить не мог, что Цзян Чэн все-таки приехал. …Цзян Чэн и сам не мог. Он стоял тогда и смотрел на то, как Вэй Усянь — как никогда на себя похожий, пусть и существует теперь в чужом теле — стоял подле Лань Ванцзи. С этим громадным животом, с дурацкой широкой улыбкой то грустил, то улыбался. И хватался за него, и ругался с ним, и смеялся. Лань Хань сказал, что скоро все закончится. Цзян Чэн нарезал тесто из муки и рыбы на тонкие линии, закинул их в кипящий бульон. Переложил в глубокую чашу жареные яйца, талисман согревающий на фарфоровое донышко прилепил. Готовый юмянь долго ждать не пришлось. Самое сложное в готовке юмяня — это сделать саму лапшу. А сварить и любой дурак может! Над лапшой он трудился не меньше часа и все оглядывался — а не опоздает ли он. Когда Цзян Яньли носила Цзинь Лина, Цзян Чэн просто не успел приехать в Башню Золотого Карпа вовремя. Не смог встать у ее двери — он все-таки брат, а не муж, да и в Ланьлин Цзинь свои традиции, которыми Цзинь Цзысюань наверняка не поступился. Для Цзинь Лина некому было вышить одеяльце, потому что у Цзян Яньли не осталось ни бабушки, ни матери, а вместо сестры — два брата, один из которых погряз в делах ордена с головой, а второй занимался тем, что развлекался с мертвецами на Погребальных Холмах. Цзян Чэн вынул котелок с рыбной лапшой из печи. Накрыл крышкой и укутал в шерстяное полотно. А потом в образовавшейся тишине повис короткий, едва слышимый плач. Цзян Чэн на секунду усомнился — дети ведь гораздо громче и активнее, не так ли? Не то чтобы он часто слышал, как рождаются дети, но Цзинь Лин, например, рыдал и кричал очень громко уже спустя пару дней, когда Цзян Чэн его впервые увидел. Но ведь и тихо стало не просто так — Вэй Усянь, наконец, заткнулся. Больше не мешкая, Цзян Чэн подхватил котелок с юмянем и сорвался с места, молнией пересекая коридор. Лань Ванцзи мялся у двери и не находил сил, чтобы постучать или в конце концов выломать чертову дверь к речным гулям. Впервые Цзян Чэн видел Лань Ванцзи таким робким. Скрестить мечи на горе Дафань перед всем честным народом? Пожалуйста! Утащить Вэй Усяня (на тот момент — сумасшедшего отрезанного рукава) в Облачные Глубины под ропот собственных адептов? Дайте два! Пробраться в покои главы Ланьлин Цзинь, а после сразиться с элитной охраной и выгрызть себе путь на свободу с раненым Вэй Усянем на руках? Конечно, нет проблем! Дверь? О, упасите боги. — Вэй Усянь! — поднял голос Цзян Чэн, пихая Лань Ванцзи в плечо. — Лекарь Лань! Все в порядке? — С Вэй Ином… ничего не случилось? — бесцветным голосом произнес Лань Ванцзи, глядя куда-то в пространство перед собой и, кажется, совсем ничего не замечая. — Да что ему сделается, — почти уверенно ответил Цзян Чэн и аккуратно натянул края полотна на котелок, чтобы пресечь даже малейшую утечку тепла. Дверь распахнулась. На пороге стоял Лань Хань с крошечным беспокойным свертком на руках. Из-за синей простынки проглядывалось красное сморщенное личико, похожее на разбухшую фасолину. Цзян Чэн опустил котелок на пол, с настенной полки взял одеяльце и молча протянул его Лань Ванцзи. — Раз ты отец, то и сделать это следует тебе. Лань Ванцзи заторможенно кивнул и развернул одеяльце на вытянутых руках, а Лань Хань осторожно, поддерживая младенца под головку, передал его Лань Ванцзи. Тот нелепо моргнул, разглядывая собственного сына, что выглядел лишь отдаленно похожим на человека. — Это… мой сын? — пораженно прошептал Лань Ванцзи. С легким не сомнением даже — неверием. — Да, первые дни реальное убожество, но вы не волнуйтесь, это ненадолго, — хмыкнул Лань Хань. — Как, кстати, решили наречь? — Лань… — Цзян Чэн сглотнул. — Лань Фэн. Его зовут Лань Фэн. Можно я… можно я тоже?.. Цзян Чэн внутренне ликовал — Лань Фэн! Это он, Цзян Чэн, выбрал имя. Это он выбрал его — поэтичное, которое можно облечь в тысячи возвышенных стихов!.. Лань Ванцзи держал Лань Фэна на деревянных руках и боялся шевельнуться. Ведь ребенок — младенец — такой хрупкий и легкий, даже вес его совсем не ощущался. Цзян Чэн подошел к Лань Ванцзи вплотную, бок о бок, и посмотрел на Лань Фэна чуть внимательнее. — А почему у него глаза такие?.. — начал Цзян Чэн и тут же сам себя оборвал: — Ах, точно. Лань Хань понятливо улыбнулся и пояснил для Лань Ванцзи: — У большинства детей глаза голубые, не волнуйтесь, Ханьгуан-цзюнь. Вскоре цвет прояснится[6]. Лань Ванцзи позволил Цзян Чэну подержать Лань Фэна на руках, а у Цзян Чэна проснулась мышечная память. Когда-то он так же, пятнадцать лет назад, впервые взял на руки Цзинь Лина. Но тот, в отличие от Лань Фэна, не прекращал рыдать и махать ручками. — Почему?.. Почему он такой тихий? — снова как-то странно спросил Лань Ванцзи, не переставая следить за тем, как расфокусированные глаза Лань Фэна пытаются за что-то зацепиться. — Потому что ваш сын, — улыбнулся Лань Хань и выразительно оглядел Лань Ванцзи, будто в нем крылась простая, но интересная истина. — Помнится, на моей памяти вы были единственным, кто вел себя столь тихо после рождения. Ни вам пронзительных криков, ни хныканья, удивительным вы были младенцем! Пусть мне и не довелось лично присутствовать. Но! — вскинул он палец, — ваш дядя, А-Жэнь, был совершенно другим! Мне исполнилась тогда то ли десятая весна, то ли девятая, но я отчетливо до сих пор помню, как он кричал. Слышно было аж в соседнем павильоне! Цзян Чэна этот факт про занудного старика Лань Цижэня немало повеселил. Он прекрасно понимал, что ничего веселого на самом деле в этом нет — все дети такие до какого-то момента, пока не начинают что-то понимать и расти. Вэй Усянь не переставал повторять, что Лань Цижэнь — наверняка с самого рождения зануда, Цзян Чэн наивно поверил в это и даже повидав к этому моменту немало детей от года до пяти, не смел сомневаться. А тут вон оно что! Лань Хань выразительно глянул на закутанный котелок на полу у ног Цзян Чэна и вопрошающе уставился на Лань Ванцзи. — Господин Вэй отдыхает, мне передать для него еду для открытия цзоюэцзы? — Нет. Я сам. Хочу видеть Вэй Ина. — Вы, Ханьгуань-цзюнь, правила, по которым мужу не дозволено видеть жену три месяца после, соблюдать не собираетесь? Цзян Чэн фыркнул. Три месяца? Да Вэй Усянь в первый же день взвоет раненым зверем! Да и о чем вообще речь? Когда дело касалось Вэй Усяня, с каких бы это пор между им и правилами Лань Ванцзи выбирал последнее? — О чем это вы, лекарь Лань? Да разве ж Лань Ванцзи устоит? И вообще, вы видели, кто тут женушка? — Цзян Чэн тут же вспомнил, как Лань Ванцзи ловко орудовал метлой и хозяйничал на кухне. А Лань Ванцзи тем временем тут же подтвердил его мысли, ни капли не покраснев: — Мгм. Госпожа Вэй желает увидеть своего супруга. Лань Хань засмеялся сразу же, а до Цзян Чэна вот дошло только спустя минуту. И он, чуть устроив Лань Фэна на руках поудобнее, ухмыльнулся: — Ловко ты это придумал. Я даже сначала не понял, — и не применул припомнить фразу, сказанную когда-то самим Вэй Усянем. — Как и всегда «достопочтенный Ханьгуань-цзюнь» слышит лишь то, что хочет слышать и придерживается лишь тех правил, которые не помешают ему делать то, что он хочет. — Ну, что ж, если вы настаиваете, — произнес Лань Хань и отступил, позволяя им пройти в спальню. Вэй Усянь уже пришел в себя, но не до конца, судя по всему. Он безвольной куклой раскинулся на кровати и взглянул на вошедших неосознанным взглядом. И явно не понимал, что вообще происходит. — Господин Вэй? Вы уже очнулись, какая досада! Совсем себя не бережете, вам бы отдохнуть, — Лань Хань недовольно поджал губы. — Что-нибудь тревожит? В комнате витал слабовыраженный запах крови. Видимо, пока Цзян Чэн и Лань Ванцзи изнывали у двери, Лань Хань успел все прибрать и даже закутать Вэй Усяня в какие-то тряпки. — Пить… — несмотря на то, что Вэй Усянь немало тренировал свои голосовые связки своей бесконечной болтовней, громкими рыданиями и бесстыдными стонами во время жарких ночей, они в кои-то веки не выдержали. Лань Хань тут же потянулся к заранее приготовленной пиале с укрепляющей настойкой, быстро разбавил ее водой и, придерживая Вэй Усяня за голову, аккуратно приставил пиалу каемкой к губам. Вэй Усянь пил жадно и даже не морщился, хотя, судя по запаху, настойка была ядреной и горькой. Даже на вид. И, ненадолго утолив жажду, Вэй Усянь наконец-то понял, что вокруг него происходит. И воскликнул: — О, Чэн-Чэн, кто это у тебя такой красивый на ручках? А на ручках у Чэн-Чэна был маленький Фэн-эр, завернутый в одеяльце с вышитыми символами Юньмэн Цзян. Маленький такой, крохотный, сморщенный и щекастый. Стоп, погодите-ка… одеяльце? С Вэй Усяня мигом схлынуло все воркование, которое, ему казалось, не выключится даже когда Лань Фэн примет вежливое имя! — О, Чэн-Чэн, — ласково на одном дыхании позвал Вэй Усянь. — Иди ко мне, — и руки распахнул. Цзян Чэну на мгновение показалось, что перед ним Цзян Яньли. Та же интонация, те же приветливые объятия, тот же блеск в усталых глазах, и даже с этой усталостью отчетливо видно желание, с которым объятия хотят подарить. Цзян Чэн хотел сделать шаг — почти сделал, но Лань Фэн заворочался в его руках и странно булькнул. Цзян Чэн моментально отрешился от всего, что его окружало, и по привычке начал его укачивать. Лань Ванцзи тут же воспользовался шансом — быстро приблизился к постели, аккуратно, стараясь не тревожить лишний раз, ответил на объятия вместо Цзян Чэна. Вэй Усянь, впрочем, был не против. Он обхватил Лань Ванцзи руками, уткнулся носом в отворот домашнего одеяния и выдохнул с громким облегчением. — Закончилось. — Мгм. И, как только Лань Ванцзи деликатно разомкнул объятия, Цзян Чэн передал успокоившегося Лань Фэна Вэй Усяню. Тот совсем не смутился, что самым последним из присутствующих взял его на руки. Но — смутился, когда увидел, что на пухленьком запястье повязан серебряный колокольчик Юньмэн Цзян, с черной кисточкой, которая отличает его от всех остальных колокольчиков.