Вспоминать и помнить

Верить в чудеса... Глупо, шарк подери. Надеяться на счастье, надеяться на лучшее, на «светлое завтра». Особенно если тёмное и больное «вчера» всё никак не отпускает. Арси знает, что прошлое должно оставаться в прошлом, но не может ничего изменить. Прошлое всегда рядом с ней, оно тьмой вгрызлось в её кости и Искру, проникло в голову и осело горечью на кончике языка. Панические атаки — как маленькие смерти каждая. Арси понимает, что это глупо, что это неправильно — постоянно замирать, вспоминая те моменты, когда специально давят на болевые точки, да ещё и сверху проезжаются танком, придавливая чувством вины. Арси по ночам давится слезами — даже на уже отстроенном Кибертроне, даже тогда, когда всё, казалось бы, закончилось. Когда вот это, то самое ожидаемое «светлое», шарк подери, завтра, наступило. Давится терпкой влагой, по утрам соскребая по стенкам камеры Искры остатки сил, чтобы выглядеть... Хотя бы вменяемо. Что творится внутри неё — не узнают. Тейлгейт, Клиффджампер... Лаборатория. Эйрахнид. Эйрахнид, которая теперь живёт с ней в одной квартире и по ночам не спит, паутину плетя. Хочется думать, что из-за того, что она устала не меньше неё, что не для того, чтобы продолжать то, что она делала во время войны. Арси надеялась, когда спасала её на трибунале, что... А на что?

«— Какая ирония судьбы. Убийцы собрались судить убийцу».

Она знает, что не должна была говорить... Так. Что это было чудом, что её не выставили сразу же.

«— Ты думаешь, десептиконы способны исправиться? Может быть лучше не допускать их на Кибертрон? — А как бы поступил Оптимус? Он выдал амнистию Нокауту, а ведь он со своими опытами убил ничуть не меньше, чем Эйрахнид. И... Ведь мы, по сути, ничем не лучше десептиконов. Мы так же убивали тех, кто мог быть им дорог, просто убивали. Точно так же ставили опыты. Но сейчас почему-то судим их, на правах победителей!»

Если бы не Шоквейв тогда... Её бы выставили сразу после этих слов. Хотя она сама себе противоречила — судить на правах победителей, они, автоботы, как бы это ни звучало, имели право. А она оспорить решила. Но не жалеет ни капли. Так было нужно, так было правильно и справедливо. Если уж во что-то верить... То хотя бы в справедливость? Потому что в счастье, любовь или что-то ещё такое чистое и светлое она уже не может. Может быть в свои принципы, но... Но есть ли смысл? Арси отмахивается от своих мыслей, возвращается к работе. Уходит на миссии, думает о том, что лучше бы было... Не возвращаться. Не возвращаться домой, не выдавливать из себя жалкую улыбку в виде приветствия бывшей подруге — бывшему врагу, нынешней... Кому? Кто они теперь друг другу? Арси не может назвать их и чужими, но не может назвать их близкими. Они... Другие. Это странно даже. К концу первого орбитального цикла жизни с Эйрахнид, Арси наконец понимает, во что она верит и что ей осталось. Надежда. На то, что в Эйрахнид ещё есть что-то тёплое, что было в них тогда, ещё до войны, что они действительно не ненавидят друг друга, что что-то можно ещё исправить. Но всякий раз, когда она вновь проваливается в прошлое, эта надежда исчезает. Улетает от неё дымкой, испаряется в руках и птицей в небесах оказывается. Сблизиться — а потом отойти назад. Это нормально, они привыкают друг к другу снова. Эмоциональные качели выматывают, но есть ощущение, что между ними нашлось что-то тёплое к концу следующего орбитального цикла. Надежда вновь цветком распускается в Искре, горит огнём — и загорается сама Арси. Признание в любви робкое — и на грани с желанием быстро уйти: страх насмешки губит все надежды и холодит Искру. Но такой же робкий поцелуй и объятия... Арси едва сдерживает слёзы, чтобы солёным привкусом не испортить сладость их счастья. Того, о котором она забыла уже давно, которое угасло с гибелью Клиффджампера. Но надежда — и на счастье тоже — умирает всегда последней — и ей она была и будет верна. До последнего. А ещё Арси уверена в том, что всё будет хорошо. Когда-то всё должно у них быть хорошо. Почему бы не сейчас?