Сказка про Лиса, проглотившего вишневую косточку

В электричке пахнет сигаретным дымом так, что Арсений уверен – еще немного, и он умрет от чихания. Возможно, такие случаи в мире уже были известны, а значит, и новостная сводка по ним точно будет. Остается надеяться, что британские ученые уже придумали, что нужно делать в первую очередь — лечь на пол, обмотать лицо шарфом, ползком добираться до двери? Арсений зажимает нос рукой и вытягивает шею — эти дурацкие двери, лежа на полу и при этом одной рукой, вряд ли откроешь. Шарфа у него тем более нет. Последний день августа жарит так, что только сумасшедший выйдет из дома. Он оттягивает влажную футболку и высовывает нос в форточку, которую приоткрыть получилось не с первого раза. Арсений снова чихает и вытягивает телефон из кармана. Про британских ученых найти ничего не получится, последняя «палочка» сети на дисплее исчезает ровно в тот момент, как он снимает блокировку. До своей станции он доезжает спустя 39 чихов — он считал, — и становится обидно, что таким некрасивым числом приходится завершить свою поездку, но тут же обо всем забывает — ностальгия накрывает с головой. Дорога к дачному кооперативу совершенно не изменилась. Ржавый шлагбаум, отодвинутый носом в сторону, весь порос густым сухим вьюном. Арсений кроссовкой подковыривает кусок щебенки, и тот увязает в первой же колдобине, не пролетев и пяти метров. Он поправляет сумку, перекинутую через плечо, и сам себе зачем-то говорит: — Ну и не хотелось, валяйся тут. По обе стороны от дороги роща. Пока Арсений идет, вспоминает, что в детстве под каждым деревом были огромные муравейники. Дорога раньше была асфальтированная, и они с друзьями здесь на велосипеде гоняли, давя этих самых муравьев колесами. Муравьи толпами — наверное, так улицы в Китае выглядят — спешили с одной стороны на другую, и совсем не ожидали, что начнется массовый муравьиный геноцид. Арсению даже сейчас не стыдно хотя бы потому, что тем же летом он решил к одному из муравейников подобраться. Казалось жизненно важным измерить его высоту, потому что со стороны выглядело, что тот ему будет по плечи. Муравейник достал до пояса, но, пока он стоял и прутиком пытался провести ровную линию у самой его вершины к себе, муравьи пробрались в сандалии и больно покусали. Бабушка только молча развела руками и протянула фукорцин. Фиолетовые пятки в сандалиях смотрелись не очень презентабельно. Арсений замечает дом еще издалека, несмотря на плохое зрение. В их дачном кооперативе никого не осталось, кроме сторожа. Если честно, то сторож на него до сих пор ужас наводит, а Арсению двадцать два года, в институте учится, от родителей съехал. Взрослый, но старика встречать не хочется. Возможно, это связано с историями бабушки, у которой с фантазией всегда все было хорошо. Она бы могла сказки писать. Правда, главными героями были то соседи, то вот сторож. Арсений до сих пор не может избавиться от мысли, что тот на самом деле Леший, который просто в силу модернизации выбрался из леса, построил себе дом и каждый вечер ходит по дорожкам, территорию осматривает и проверяет, не заблудился ли кто. Высокий, с длинным крючковатым носом и тростью в руке, на которую приходится опираться, идя по щебенке, Арсений в детстве боялся его просто до ужаса. Сейчас умом понимает, что бабушка так пыталась его контролировать, понимала, что фантазией и впечатлительностью он не обделен, может и в лес в раздумьях уйти. Их дачный участок упирался в самую чащу, не рассказывай бабушка историй, Арсений бы точно отправился на поиски лежанок кабанов, а так — владения Лешего (точнее, сторожа), трогать нельзя, иначе утащит. Бабушка умерла три года назад. Дача все это время пустовала, поэтому когда Арсений отворяет покосившуюся калитку, то по пояс заходит в высокую колючую траву. Замок тоже поддается не сразу, приходится несколько раз вытащить ключ и потереть о джинсы — скважина забилась пылью и грязью. Арсений бросает сумку в предбаннике, сразу же открывая окна и всовывая в них решетки. Внутри ужасно душно. Под лестницей на второй этаж он находит покошенное металлическое ведро, веник, посеревшие тряпки и даже порошок. Родители не были в восторге, когда он сказал, что съезжает. Арсению казалось, что он, двадцатидвухлетний лоб, уже не может сидеть на шее у родителей, как-то не по-мужски. Поэтому как только сдал последний экзамен и перешел на четвертый курс универа, попросил ключи от дачи. Снимать квартиру было не по карману, а на даче было все — электричество, отопление, баня и даже интернет. Правда, туалет был на улице, но Арсений, настолько сильно вдохновленный новым этапом жизни, закрыл на это глаза. На электричке до института можно было добраться примерно за час, даже не так рано вставать придется. Отец тогда поджал губы, посмотрел затравленно из-под седых бровей. Понимал, что послужило причиной такого решения, спорить не стал. Мама восприняла новость болезненно. Молчала несколько минут, зная, что его уже не отговорить. Села составлять список продуктов и придумывать, как их передавать. — Да там же уже никто не живет, магазины все закрыты. Арсений развел руками: — Ну я из города, что ли, не довезу? — А одежда? — Буду частями привозить. После института забегать домой и самое необходимое забирать, не волнуйся. Мама только вздохнула и покачала головой. То, что Арсений непредсказуемый, она уже поняла, больше всего ее расстраивало, что он упрямый, как баран, и если что-то решил, то найдет тысячу и один аргумент, почему сделает именно так. А потом, подумав, еще несколько доводов приведет. А учитывая ситуацию в семье, так вообще решила промолчать. Может, оно и к лучшему. Арсений вытаскивает на улицу мешки со всем ненужным, старое потрепанное кресло и непонятные балки, грудой лежащие под диваном. Сложнее всего оказывается вымыть пол. После первого раза вода в ведре черная, как будто в ней развели чернила, после второго оттенок не меняется от слова совсем. Он стоит в центре комнаты, уперев руки в бока и тяжело дышит, футболка, немыслимым образом завязанная на лбу, слегка сползает, и приходится аккуратно ее поправлять чернющими от прилипшей мокрой пыли руками. — Это мы еще посмотрим, — выдыхает он, меняет воду и снова пропихивает швабру под диван. Тряпка опять вылезает из-под дивана черная. У Арсения все вечно так. Есть же поговорка «медленно запрягает, но быстро едет»? Вот она была точно про него, потому что никогда с первого раза гладко ничего не получалось. Арсений бесился ужасно, хотелось сразу и идеально, а успокоившись, брал себя в руки и продолжал до тех пор, пока не получится. В учебе была ровно такая же ситуация. Он узнал, что для поступления ему понадобится сдавать историю. Естественно, он знал ее очень поверхностно — в каком году Рюрик пришел, что Иван Грозный сына убил, Ленин — вождь народа. Родители, недолго думая, наняли репетитора, который Арсению тут же заявил — выше шестидесяти баллов даже не рассчитывай получить: — Это твой потолок, парень. За год историю России еще никто никогда не учил. Вызов Арсений принял молча. Он давно еще прочитал в одном паблике “Вконтакте”, что если делать что-то двадцать один день, то это войдет в привычку. Арсений историю не любил, она ему казалась до невозможности нудной, особенно бесило желание учителей впихнуть в их головы знания вроде где живут ильмене и как звали сестру Кия. Правило оказалось рабочим — спустя двадцать один день страданий над учебником Арсений втянулся не на шутку, и вместо того, чтобы поступать на лингвистику, поменял факультет на исторический. После экзаменов оказалось плевым делом найти учеников, если ты сдал предмет выше девяноста баллов, поэтому брать деньги у родителей он не планировал. Уборку Арсений заканчивает, когда солнце начинает прятаться за деревьями. Жара спадает, и холодный воздух гладит по плечам. Он садится на расшатанное крыльцо и вытягивает ноги. На коленках крошки, прилипшие после ползанья с тряпкой по всему дому, руки влажные, пахнут сыростью и пальцы все взбухшие от мокрой тряпки. Арсений убивает комара на щиколотке и улыбается. — Зачем ставить историю на четвертом курсе, если мы ее сдавали при поступлении? Разве не очевидно, что мы ее уже знаем? Арсений пожимает плечами, а Стас, сидящий от него по правую руку, только сильнее хмурится, закрывая крышку ноутбука и откидываясь на спинку стула. — Может, они считают, что у нас Альцгеймер? — предполагает Арсений в ответ. Стас напоминает ему одного персонажа с огромным носом из дурацкого мультика, название которого он никак не может вспомнить, а тот только подхватывает его слова, косо ухмыляясь: — Тогда откуда такая уверенность, что мы вспомним, что здесь учимся? Арсений тут же задумывается. Если допустить, что в какой-то вселенной, а как известно, она бесконечна, он забыл весь свой предыдущий год, то как тогда здесь очутился бы? Из этого мог бы получиться интересный запутанный фильм. — Хотя, может, у нас в доме на каждой поверхности висят цветные стикеры с планом на день, — предлагает он, и в это же мгновение находит несостыковку. — Не, логики нет. — Тогда появляется вопрос, кто эти стикеры развесил. Вряд ли это был бы я сам. — Родители повесили. — Если ты с ними живешь, то твое нахождение здесь объяснимо, — улыбается Арсений. — А я от них съехал, поэтому в моем случае теория с брешью. — О, да ты теперь крутой. Снимаешь или предки купили квартиру? Арсений пожимает плечами. — В один прекрасный момент я понял, что жить с родителями для меня стало в тягость. Хочется больше свободы, понимаешь? А когда, если не в студенческие годы? Стас если и замечает, что он перевел тему, то никак не реагирует, снова утыкаясь носом в ноутбук, где тысячи заметок с лекций, которые еще не начались. Он говорит, что летом прочитал несколько учебников из программы, решил пометки короткие сделать. Арсений на него недоверчиво смотрит. Пометки? У Стаса в ноутбуке не заметки, там версия «брифли» всего учебного курса. Арсений же как сессию сдал, учебники забросил под кровать впритык к пыльному плинтусу, и как бы горячо ни любил историю, но хватит. Когда Арсений только поступил, то первым, с кем он познакомился, был Стас. Арсений недоумевал первые две недели, почему того знали в институте буквально все. Тот постоянно улыбался всем ярко, жал руку даже старшакам и обсуждал университетские мероприятия, которые состоятся только через несколько месяцев. Арсений ходил с ним и попутно знакомился тоже, но выходило кисло. Парни, надев строгие брючные костюмы, а девчонки – белые блузки, всем своим внешним видом кричали: мы деловые вопросы пришли обсуждать. На Арсении были неизменно любимые узкие черные джинсы, хотя бы без дырок, футболка с глупой надписью и конверсы с пожелтевшей подошвой. Он чувствовал себя белой вороной, но виду не подавал. Костюмы он терпеть не мог, хотя они ему чертовски шли. — Я приходил олимпиады сюда писать, вот и познакомился со всеми, — тогда объяснил Стас. Он все четыре года не строит из себя шишку, а скорее похож на серого кардинала — не надевает вычурных пиджаков, и за все это время Арсений видит его только в черном и начинает искренне сомневаться, что у того в гардеробе завалялось хоть что-то другого цвета, но ощущение такое, что Стас — тут кто-то вроде капитана футбольной команды. В институте этой команды нет, но есть КВН, в который Стас, естественно, записался сразу же. А еще за считанные месяцы стал главным в студкоме по организации всех движей. — Шестнадцатого отмечаем вручение студаков первокурам, — говорит он в конце лекции, убирая ноутбук в рюкзак. — Твоя явка обязательна, будешь помогать, чтобы ничего не сломали на выезде. Осень шуршит под ногами сухими листьями и зарывается холодными пальцами за шиворот каплями дождя. Арсений медленно перетаскивает вещи от родителей. Тяжелее всего приспособиться с техникой, потому что на даче только старый советский холодильник, утюг с ржавой поверхностью и газовая плита, для которой он покупает несколько коробков спичек. Помимо этого приходится потратиться на нормальный чайник и удлинители. Свободных розеток на даче три штуки, а у ноутбука умирающие аккумуляторы, на прошивку которых он еще не накопил. С продуктами тоже не всегда получается удобно – доставка до дачи невозможна, поэтому приходится закупаться в магазине перед вокзалом. Рюкзак тяжелый и тянет плечи вниз, а в руках еще обычно по два пакета, ручки которых подозрительно оттягиваются, так что Арсений каждый раз представляет себя в роли Кевина Маккалистера. Траву, заполонившую весь участок, приходится убирать вручную. Каждый вечер после пар, пока не стемнеет, Арсений надевает перчатки, втыкает наушники в уши и пытается привести дом в порядок. Красить его снаружи не решается — денег нет, а стипендия в три тысячи лучше уйдет на еду. Вместе с одеждой он притаскивает из дома гитару. На ее корпусе осталась старая наклейка «Love is», даже подписи не разберешь. Попалась в жвачке по рублю, а он ее приклеил, такой идиот. Сейчас бы своей мелкой версии по рукам надавал. Стал отдирать — хотелось, чтобы гитара приобрела человеческий вид, — но она так сильно за годы приклеилась, что как только он смог подцепить кончиком край, остались некрасивые ошметки. Арсений решил наклейку оставить. Он скачивает видеоуроки и пытается наиграть хотя бы самый простенький мотив. Выходит, мягко говоря, криво. Он списывает все это на старую гитару, и вечером, когда слышит вдалеке медленные шаги по щебенке, берет в руки инструмент, пытаясь отвлечься. Прапорщик по кооперативу ходит не спеша. Даже с закрытыми окнами Арсений слышит, как тяжело дышит его старый пес. Один раз Арсений, выключив свет, подходит к окну и смотрит на дорожку. Собака — помесь овчарки и дворняги — от ноги хозяина не отстает, смотрит туда, где дорога упирается в лес, и кажется, Арсений слышит, как она тявкает, проходя мимо его окна. От этого немого диалога Арсению не по себе, потому что со стороны кажется, что собака предупредила о наблюдателе, и прапорщик кивает и что-то бормочет, словно соглашается. Арсений в тот вечер не может уснуть, все еще кажется, что под окнами кто-то ходит. Все начинается в тот момент, когда он приходит на тусовку в честь вручения первокурсникам студенческих. Студкомитету удается собрать деньги на аренду целого коттеджа с бассейном и нормальным баром. Арсений, только приехав с репетиторства от ученика, замечает, что некоторые уже не в состоянии подняться на второй этаж. — Прикинь, закуски уже не осталось, — жалуется Стас. Это первое, что слышит от него Арсений. Как бы по-ботански ни звучало, но он все еще в уроке истории, продумывает план следующего занятия, как ученика дотянуть хотя бы до нестыдных шестидесяти баллов. Арсений шарит взглядом по брошенным бумажным стаканчикам на столике, находит единственный чистый, все еще спрятанный в упаковку, и смешивает в нем виски с колой. — Не налегай только, — говорит Стас. Сам он практически не пьет. Арсений давно это заметил. Тот как вампир. Энергетический, правда. Питается эмоциями, причем людей на эти движи и завлекает. На ум тут же приходит сцена из «Сумерек» — да, он их смотрел и не один раз, — когда Вольтури завлекали туристов себе на обед. Стас ходит в черном и первокуров очень ловко каждый год завлекает. Те в большей степени вкладываются в аренду помещения, диджея и бар, и старшекурсникам так, конечно, удобней. Арсений на его просьбу не обращает никакого внимания, начинается его любимая песня, и ноги сами тянут уже на танцпол. Он любит танцевать, в детстве даже ходил в студию, там все было максимально примитивно, но она помогла раскрепоститься, тело сразу стало пластичным, да и новые движения он повторить в силах. Арсений танцует, держа бокал в руке, ловко дрыгает ногами в такт и готов поклясться, что не проронил ни одной капли на танцующих вокруг. Музыка волной окутывает с головы до пят, маленьким цунами накрывает с головой, и Арсений растворяется. Стас ему после каждой вечеринки твердит: — Арсений, выглядишь как псих обдолбанный. Как девчонки на это клюют? — Девчонок на психов и тянет, Стас. Вот и весь ответ. Все начинается в тот момент, когда Арсений приходит на вечеринку, а если быть точнее, то, когда еле переставляя от усталости ноги, заваливается в туалет. Он включает свет и несколько секунд моргает с непривычки. От выпитого зрение немного садится, а у Арсения оно и так минус три, так еще и долгое пребывание в темноте сказалось. Он ее замечает не сразу. Взгляд сначала упирается в стройные длинные ноги. Расстегнутые босоножки стоят сбоку, и она поджимает пальцы то ли от холода, то ли от стеснения, чувствуя его долгий взгляд. Арсений ставит пустой стакан, который все это время держал в руке, на стиральную машинку, и поднимает взгляд. На худом бледном лице темно-карие глаза — как две воронки, и его затягивает со стремительной прогрессией. Он проваливается несправедливо быстро, мысли тут же покидают пьяную голову, и он стоит, открыв рот, первый раз в жизни совершенно не зная, что сказать. На ней обычное черное платье, закрывающее полностью руки, на руках нет ни колечек, ни браслетиков, которые девчонки обожают носить, только в ушах серебряные гвоздики-звездочки. Она неловко заправляет прядь за ухо, и Арсению этот жест кажется таким трогательным, что сердце начинает нестись галопом. — Привет. Это все, что ему удается сказать. Как тупо начинать диалог с обыденного приветствия с такой девушкой, тут же думает он. Обычно он более оригинален. Он видит ее максимум пять минут, но до зуда под кожей хочется ее удивить. С этой же мыслью он понимает, что она сидит на холодном кафельном полу, локтем облокотившись об унитаз, который явно недавно обнимала. Девушка вторую руку убирает от волос, видимо, держала их, пока выворачивало наизнанку. Она неловко ежится и отводит взгляд в сторону. — Привет. — Тебе плохо? Ответ очевиден. Девушка кивает и упирается головой в стенку позади себя. — Немного. Ему в голову не приходит ничего лучше, чем стянуть с плеч рубашку, оставшись в футболке, и сунуть ее под воду в раковину. — На, приложи ко лбу, «вертолетов» должно меньше стать. Она делает все так, как он говорит, закрывает глаза и глубоко дышит носом, отчего Арсений заключает, что ее все еще тошнит. — Посиди пока здесь, я принесу воды. Арсений закрывает дверь и несется на первый этаж в поисках воды. У него сердце несется быстрее Усэйна Болта, и ладони вспотели. У нее невероятно красивые грустные глаза, и он уже готов за нее драться. Совершенно не важно, есть ли у нее парень, влюблена ли уже в кого-то. Он вбегает на кухню, прилипая от разлитого алкоголя к полу. Бумажных стаканчиков не остается, поэтому он вытаскивает тяжелую кружку с высокой полки. На ней нарисованы опять персонажи «Love is…». — То, что нельзя спланировать, — читает он вслух. Неоновыми буквами в голове несется бегущая строка, что все это знак. Потому что у него дома на гитаре тоже эта дурацкая серийная наклейка. И неважно, что он уже гуглил в интернете, чем бы ее можно отодрать или растворить. Все равно это знак. Надпись на кружке Арсения в этом только сильнее убеждает, потому что он не планировал влюбляться. Было бы странно, если бы он шел на вечеринку в надежде влюбиться. Подцепить кого-то — да, хотя такое тоже редко случается. У Арсения было не так-то много девушек, и он абсолютно точно может сказать, что никого из них не любил. Они в начале все цепляли, но потом дымка рассеивалась, и их нахождение рядом становилось привычкой, от которой Арсений вскоре же избавлялся. Девушка наверху кажется не такой. — Прикольно, на моей написано «позволять ему класть в бутерброды лук». Твой вариант лучше. Арсений вздрагивает. Он совсем не заметил, что на кухне кроме него есть кто-то еще. Но оказывается, что за столом сидит парень в просторной клетчатой рубашке. Сразу становится ясно, что он прилично выпил — взгляд плывет, на голове чудовищный беспорядок, а уши большие лопоухие покраснели, и кажется, что если их коснуться, то обожжешься. В руках у парня точно такая же кружка, только надпись другая. Он ее вертит в пальцах, увешанных кольцами, и таращится на Арсения пьяными глазами: — Прикинь, бутерброды с луком есть по утрам? В чем тут любовь? Я понимаю, супы варить и не кидать туда лук. Вареный лук — это же задумка дьявола. А еще хуже вареная морковка. Один раз в детском саду меня от нее чуть не вырвало. Засунул в рот ложку, а проглотить не могу. На меня воспитательница таким прожигающим взглядом смотрела, дескать, жуй давай без возражений, а я вообще не могу. У меня как будто рот вошел в стадию самосохранения. И я проглотить не мог, и жевать начать не мог. Я потом придумал, всю эту гадость из супа вылавливать на край тарелки, а как бульон доедал, сгребал в кучу и накрывал ложкой. Арсений так и застывает с пустой кружкой. У парня явно словесный понос начался. А тот все продолжает нести какую-то чушь. — Это все невероятно интересно, — приходится все же вежливо его перебить. Парень хоть и пьян, но обижать его совершенно не хочется. Тот сразу же замолкает и смотрит на него как олень в свете фар. — Но я спешу. Он подходит к чайнику, воды оказывается совсем на дне, но Арсений терпеливо ждет, пока все окажется в кружке. Парень все это время молчит, но краем глаза Арсений видит, что тот с интересом его разглядывает. — Пока, — бросает он, покидая кухню, потому что уходить, даже не попрощавшись, кажется странным. Девушка так и сидит на полу в ванной, уже не такая бледная. Оставленная Арсением рубашка аккуратно сложена на коленях, а в руках она крутит пуговицу на лежащей сверху манжете. — Ты как? Арсений присаживается на корточки и протягивает ей кружку. Девушка делает пару глотков, снова откидывая голову к стене. — Извини, это все так неловко. — Почему? Она явно смущается, смотря растерянно в пол. — Я обычно не напиваюсь, — говорит она. — Если честно, то первый раз выпила. Сам понимаешь, такой праздник — в институт поступить! Арсений улыбается. — Не хочу тебя расстраивать, но студентами становятся только после первой сессии. Сейчас, считай, испытательный срок. Она делает еще один глоток из стакана и хмурится: — Сессия сложнее ЕГЭ? — Это совершенно разные вещи. К ЕГЭ ты готовишься долго, осознанно. Один и тот же материал повторяешь, проходишь тесты, одним словом — с мыслью об экзамене ты живешь каждый день. Сессия на тебя сваливается, как лавина, за неделю до начала. По сути, посещение лекций и ведение конспектов тебе ничего не дает. Все, что ты записал на паре, вылетает из головы если не при выходе из аудитории, то к вечеру точно. Между некоторыми зачетами времени, дай бог, два дня. — Поступить в институт, чтобы опять сидеть за учебниками, ясно, — она сдержанно улыбается. Арсений совершенно не знает, что сказать. С одной стороны он прекрасно понимает, что такое тошнота, вертолеты и как не хочется в таком состоянии разговаривать. Он смотрит, как длинные ресницы роняют тени на нежные щеки, на испарину на лбу, едва различимую в тусклом свете, на тяжело вздымающуюся грудную клетку. Ей явно хуже, чем она пытается это показать, но Арсению кажется, что, если он не скажет в эту самую минуту хотя бы глупости, она растворится в этой ночи, и повода с ней заговорить не найдется. — Проводить тебя до дома? Она делает еще один глоток воды и неуверенно выдыхает. — Я далеко живу. — Я вызову такси, не могу позволить девушке в таком состоянии добираться до дома. Тем более в четыре часа утра. Арсений уже тянется к телефону, лежащем в заднем кармане, как она едва касается его руки. Бледные щеки краснеют от неловкости. — Давай подождем немного, не хочу, чтобы родители видели в таком состоянии, а они явно проснутся, когда я вот такая «прекрасная» приду. — Строгие? — Нет, ни в коем случае, интеллигентные до мозга и костей. Вслух мне точно ничего не скажут, но не хочу видеть разочарования. Такой практики в нашем доме никогда не было, не хочется начинать. Она выглядит как героиня романа Джейн Остин, только одежду поменять, и можно взглядом с поволокой жечь сердца кавалеров. Алена. Арсений девушек с таким именем еще не встречал, и с этой же секунды, как только она представилась, ее имя обретает легкий флер загадочности, как и его обладательница, которая, хоть и на все вопросы Арсения отвечает, оставляет за собой некую недосказанность, постичь которую теперь кажется делом всей жизни. Он помогает ей подняться, одной рукой поддерживая аккуратно за локоть, другой — сжимая тонкие ремешки босоножек, и спуститься в просторную гостиную, где все еще звучит музыка, хоть и не так громко, и где танцуют несколько парочек, тесно прижимаясь друг к другу. Он опускает девушку на диван и предлагает принести еще воды, но она отказывается. — А вы уже домой? Арсений оборачивается. Высокий парень, тот самый с кухни и «увлекательным» монологом про лук, стоит прямо позади него, беззастенчиво заглядывая ему в телефон, явно заметив приложение с такси. Арсений не успевает ответить, в груди растет раздражение — как неприлично без разрешения смотреть в чужие телефоны. А если он так будет бессовестно смотреть, понравится? Ему ответом служит широченная добродушная улыбка, демонстрирующая смешные квадратные зубы. Парень либо игнорирует, либо реально не обращает внимания на его злость. — А можно я с вами поеду? А то организовали все в такой глуши, а нам потом придумывай, как отсюда уезжать. Автобус нескоро приедет, я расписание уже посмотрел, а такси дорого одному вызывать. — Можно, — отвечает Алена. — Нет, — одновременно с ней говорит Арсений. Парень закусывает губу, растерянно кивая: — Да без проблем, — говорит. В голове Арсения уже созрела красивая картинка, как он почти целых тридцать минут в рассветных лучах будет ехать с Аленой в такси. Хотелось увидеть ее в розовом мареве утра, снова коснуться кожи. Эта картинка со звенящей утренней тишиной после громкой музыки опьяняла не хуже алкоголя, а какой-то болтливый пацан врывается и все рушит, глупо улыбаясь. Несмотря на досаду, становится неловко. В ее глазах он вряд ли будет джентльменом. — Ладно, я уже вызвал машину, будет через двадцать минут. Парень снова улыбается, но уже неуверенно, и неловко садится на диван рядом с Аленой, которая тут же начинает расспрашивать про совместную пару в понедельник, из чего Арсений понимает, что нарушитель его романтики тоже первокурсник. Все двадцать минут он следит за медленно ползущей иконкой автомобиля, стараясь бросать не слишком очевидные взгляды на девушку. Получается с трудом. Сердце делает кульбит каждый раз, как только она заправляет прядь за ухо, облизывает пересохшие губы, поправляет помятую юбку платья. Мысль, что она та самая, набатом стучит в голове. Он никогда не любил, поэтому чувство, перекрывшее воздух в легких, ничем другим и не может быть, правда? В далеком детстве мама читала ему сказки перед сном про принцев, облаченных в блестящие доспехи, которые не пробьет ни один клинок, не сокрушит ни одна булава. Арсению подвиги принцев в битве с драконами и лесными чудищами казались скучными и не такими захватывающими. В его детской голове момент встречи с прекрасной принцессой всегда казался самым главным и захватывающим, и это сокровенное слово «любовь» никак не укладывалось в сознании. Мама говорила: — Ты сразу ее узнаешь, малыш, но только когда вырастешь. — Я тебя люблю, но не помню как начал. Разве это не странно? — Та любовь другая. Другая любовь ловит его задумчивый взгляд и мягко улыбается. Арсений, кажется, понимает, что тогда хотела сказать мама. Лопоухий парень портит весь момент: — Тебе таксист звонит, пошли. Он подрывается с дивана и неуклюже переставляет длинные ноги по паркету в направлении коридора. Так еще и садится в такси с ними на заднее сиденье, опять начиная болтать без умолку. Арсений провожает Алену до подъезда. Алена обнимает их обоих, скрываясь за тяжелой металлической дверью девятиэтажки. Лопоухий не решается с ним заговорить. Явно почувствовав настроение, вылезает из машины у ближайшей станции метро. Таксист явно недоволен, что снова приходится выезжать загород, но Арсению откровенно говоря все равно. Он отрубается на заднем сиденье с мыслью о ней. Выйдя из машины у поваленного шлагбаума, он замечает вдалеке одинокую фигуру прапорщика. Собака ковыляет по его правую руку, но, услышав позади шаги, на секунду замирает и, смерив долгим взглядом, бросается догонять своего хозяина. Арсений засыпает в ту же секунду, как голова касается подушки.