Сказка про Лиса, проглотившего вишневую косточку

— Ерундой занимаешься. Арсений других слов от отца и не ожидает. Это ответ как бегущая, выученная наизусть строка, буквально во всех разговорах. Арсений знает, с какой интонацией тот это скажет — глухо, словно рухнувший мешок картошки; не обращаясь конкретно к нему, а скорее к столу, стенам, потолку, где, возможно, его услышит Бог и вправит Арсению мозги. Слова всегда звучат так, что Арсений поджимает губы и только кивает. Отец это расценивает как согласие, хотя под ним подразумевается все что угодно, лишь бы не начинать спор. Арсений спорить любит. В нем включается азарт, он физически ощущает, как начинают блестеть глаза и чуть ли не чесаться руки. Но с отцом спорить невозможно. Тот придавливает словами, как тяжелыми плитами, и все аргументы растворяются в голове, а Арсений начинает чувствовать себя глупой пятилеткой. У родителей дома вкусно пахнет яблочным пирогом с корицей и рассольником. От запаха в животе плачет кит. У него дома в кастрюле не самое свежее пюре, приготовленное по рецепту из интернета, и развалившиеся сырники. Отцу он не показывает, что скучает по дому, держит лицо, а мама молча подталкивает тарелку с супом, предлагая еще добавку. Он приехал забрать зимнюю куртку. Надеялся, что дома будет только она, но у отца неожиданно появился выходной. Арсений на его слова по привычке кивает, ложкой вылавливая вареный лук и подтаскивая его к краю тарелки. — Чем тебе дома не живется, Арсений Сергеевич, — продолжает отец. — Придумал себе что-то, там же ничего нет. До университета долго ездить, а тебе надо учиться нормально, диплом получить. Арсением Сергеевичем он стал его называть, как только тот поступил в институт. То ли важности хотел придать, то ли так подшучивал. Сказал — привыкай, станешь учителем, школьники тебя так будут дергать каждые пять минут. Словно кроме как учителем истории вариантов реализации больше не было. Арсений на его слова хочет закатить глаза, но лишь зачерпывает ложкой побольше гущи, чтобы точно ничего лишнего не сболтнуть, и говорит: — Я уже все решил. Ему было катастрофически важно съехать, хотелось все решать самому, пусть и получая граблями по носу. Он смотрит на маму и видит, как та скучает, отец сдержан. По нему сложно понять, о чем он вообще думает, пока тот сам не скажет. — Дом еще стоит на месте? — Да, я вынес весь мусор, провел интернет и купил чайник. Тот фыркает в ложку так, что несколько капель отлетает на стол и остается в усах. — Главное, не сломай потом. Арсений поджимает губы. Мама неловко улыбается и пододвигает миску с пюре ближе. — А сейчас там живет кто? Может, тетя Валя? — спрашивает она. — Это какая? — У нее дом в самом низу, розовый. Арсений хмурит брови. Он гулять по кооперативу никогда не горел желанием. И если в начале дома проглядывали из-за густой листвы деревьев и высоких заборов, то сейчас каждый участок для него выглядит пугающе. Доски кажутся выцветшими, с потрескавшейся краской, словно по ним не один раз прошлись наждачной бумагой. Сидя по вечерам, Арсений слышит, как у соседей ветер гуляет по крыше, продавливает шифер, словно хочет пустить трещины. Вечером, в темноте, после пар он добегает до своей калитки и взлетает по ступенькам в дом, быстрее закрывая дверь за собой. Приходится сдерживать себя только тогда, когда Антон приезжает на занятие. Около трех часов тот кидает сообщение на телефон, что следующая станция его, и Арсений, натянув резиновые сапоги, бежит его встречать. В первый такой визит Арсений немного волнуется. Ходит по комнате взад-вперед, выверяя шагами небольшое пространство, сам не понимая, почему сердце стучит как сумасшедшее. Антон про дом ничего не говорит. Стягивает испачканные кроссовки в прихожей, там же кидает рюкзак с кучей значков и спрашивает: — Куда можно упасть? С ним легко. Первое, что Арсения удивляет — Антон на полном серьезе готовится к занятию, и если сам Арсений конспектов за все время учебы не ведет, то Антон делает кучу пометок не только в тетради, но и в учебнике. Арсений каждое занятие ловит диссонанс: Антон внешне упорно создает впечатление разгильдяя, любителя доты, футбола, КВН, чего угодно, но только не учебы. Этот образ рушится с каждым правильным ответом на вопрос. Чуть ли не цитируя старый учебник, тот задумчиво крутит кольца на пальцах, перебирает браслеты, поправляет челку отрепетированным за годы движением и смотрит куда-то в потолок, будто там написан текст. Но отвечает. От кофе всегда отказывается, зато чай готов пить литрами. — У меня от кофе начинают руки трястись, — говорит он. — Это вроде тахикардия называется? Арсений пожимает плечами. — Не суть. Короче, руки трясутся так, что это замечать начинают окружающие, а не только я. А вот это уже стремно, поэтому кофе вообще не пью. Антон задерживается обычно часов до шести, когда солнце уже давно спряталось за деревьями, и на улице стоит пугающая темнота. Арсению спокойно ровно до того момента, как он его провожает до шлагбаума, поглядывая на тусклый в окнах сторожа свет. Как только видит мчащуюся электричку, быстрым шагом спешит обратно, оглядываясь. — Тетя Валя? — мама кивает на его вопросительный взгляд. — Там никто не живет, кроме меня и сторожа. Расспросить про сторожа — руки чешутся, Арсений уже было открывает рот, чтобы хоть что-то узнать про этого человека, но отец его перебивает: — Кого? — Сторожа, который в первом доме живет. Отец откидывается на спинку стула, отодвигая тарелку и наконец-то смотря на Арсения, который даже в его усах видит искреннее недоумение. Тот смотрит на маму, застывшую с таким же выражением. — Неужели у нас на кооператив поставили сторожа? — спрашивает она. — Зачем, раз все съехали, и из чьего кармана берут деньги на его зарплату. Тань, глянь, нам коммуналка не приходила? — Я уже все оплатил, — вмешивается Арсений. Он еще летом, когда идея, как несущийся навстречу поезд, влетела в голову, подговорил маму все платежки вытаскивать из почтового ящика и передавать ему. — Теперь понятно, что из нашего кармана. Это все, что говорит отец. Арсений в чашку бубнит «моего», но остается неуслышанным. Таща к дому пакет с курткой и еще парой теплых вещей, он смотрит на дом. Свет, как маяк, дрожит, то ли предупреждая об опасности, то ли подавая сигнал SOS .

***

Алена неопытная. Не то чтобы Арсений ожидал от нее искусного мастерства в поцелуях, но он сам себе удивляется, когда понимает, что это его настораживает. При всей своей невозможной привлекательности она целуется… никак. Арсений эту мысль прокатывает на кончике языка, как только она приходит ему на ум, и уже не может от нее отделаться — слишком правдива и правильна. Ему приятно, как ее ненакрашенные ресницы изредка касаются его, легонько, как перышко; приятно, что она пахнет по-весеннему легко; как кончик ее носа упирается в щеку, и у Арсения в груди ёкает каждый раз, как в сопливых американских драмах, но сами поцелуи выходят смазанными и блеклыми. Словно все мелочи, его окружающие, придают красок, но стоит погрузиться, как монотонность захватывает первостепенные чувства, и ощущение глубины пропадает, а ты стоишь на самой отмели и вода еле доходит до щиколоток. Алена скованна, оттого скучна, и Арсений пытается это исправить. Прямым текстом он, конечно, ей не говорит. Прижимает к себе каждый раз и пытается помочь уловить ритм, потому что у него в груди от нее — ураган «Катрин» срывает крышу и вырывает почву из-под ног. На улице моросит дождь, но, стоя под деревом, у самого бордюра — Алена исправляет его на поребрик, — им совсем не страшно промокнуть, Арсений не опускает зонт, рука немного затекает, но менять ее кажется дурацким и нарушающим всю атмосферу жестом. Арсений ведет по губам Алены языком, легонько, словно пытаясь направить движение и уловить ритм, Алена прижимается теснее, не уловив. В детстве Арсений учился целоваться на помидорах. Он с Серегой втихую в комнате, когда мать приносила консервированные томаты с котлетой и пюре, соревновался, у кого получится мощнее поцелуй. Они тогда еще знатно по Гарри Поттеру фанатели. — Это поцелуй Гермионы, ты дурак совсем, что ли, — Серега размахивал «высушенным» помидором в разные стороны. Его брови в искреннем негодовании взлетали чуть не до самой линии волос, и Арсения это жутко смешило. — Арс, ну ты серьезно? — Абсолютно. Ты буквально убиваешь помидор своим ртом, это поцелуй дементора. — Ты хочешь из какой-нибудь девчонки высосать душу и ввести ее в депрессию, я угадал? Арсений закатил тогда глаза: — Нет, я хочу, чтобы она потеряла от меня голову. От Алены в поцелуе он голову не теряет. Арсений прижимается теснее, но в груди от него не екает, а в штанах не твердеет. Про что-то большее он даже не думает. Ему пресно, нет той отдачи, но он ее ищет, и Алена этого, к счастью, не замечает. Он думает, как бы не опоздать на электричку, как бы не застать сторожа во время обхода и не забыл ли он дать домашку сегодня на репетиторстве. У него затекает рука, он отрывается от Алены и, не опуская зонта, перекладывает его в другую руку. — Если хочешь, можем зайти ко мне, — говорит она. — Родители не будут против. — Они про меня знают? — Конечно. Арсений поджимает губы. За это время он не допускал мысли о ее родителях. То есть понятно, что они существовали где-то за дверью девятиэтажки и были в курсе ее свиданий, но он ни разу не думал о том, что они подумают о нем. И вроде бы никаких поступков за ним плохих не числилось, отдельно от родителей жил — но лучше бы им не знать где, непрестижно — руки сложа не сидел, а зарабатывал, по инициативе Стаса в университетскую активность впрягался, но все равно казалось, что мало ли что-то им не понравится. Арсений непроизвольно покосился на дом Алены. А ведь они где-то там сидят, ждут ее и думают о нем всякое. Арсений вспоминает, что сегодня еще снова надел совершенно идиотские полосатые носки, которые лучше оставить в кедах и не пугать ими интеллигенцию из Питера, да и вообще лучше в костюме прийти и с цветами для матери. — Не сегодня. — Боишься? — Алена улыбается. — Они нормальные, скорчат из себя строгих на пару минут, а потом расслабятся, вот увидишь. Арсений качает головой. — Не боюсь, просто некрасиво без приглашения, и тем более уже поздно. Он смотрит на часы и понимает, что совсем задержался — отвел все дополнительные с учениками и сводил Алену в кафе. Последняя электричка тронется с вокзала через сорок минут, а он в другом конце Москвы. Алена словно его мысли читает: — Опаздываешь? В ее карих глазах оседают чаинки удовольствия, она хмурит нос недовольно, снова напоминая Арсению лисицу, только волос рыжих не хватает, и говорит: — А если я тебя официально на чай позову? Не сейчас, а как нагрузка станет полегче. Арсений улыбается, потому что ее серьезный запал умиляет. — После сессии? — смеется он. — Да при первой же возможности. На ее сером плаще свет от фонарного столба выводит полосы, утекая в такую же длинную тень, Арсений перехватывает зонтик поудобней, попутно поправляя спадающую лямку рюкзака, и свободной рукой касается ее подбородка. — Ты невероятно красивая, — говорит он, тут же замечая, как ее щеки заливает румянец, и она опускает глаза. У Арсения эта ее черта вызывает искренний восторг и недоумение, как она за секунду из дерзкой, а именно такой она была, приглашая к себе, превращается в робкую, стоит сделать комплимент, неоригинальный и блеклый. Явно ее недостойный. Если бы он умел складывать слова в стихи, то, конечно, посвятил ей целую поэму, но его максимум в этот пасмурный вечер – «невероятно красивая». Себя самого хочется по лбу ударить, потому что она сильнее словосочетания в несколько раз, но, наблюдая, как трогательно подрагивают ее ресницы, Арсений продолжает: — Невероятно красивая. Он искренен, и пусть пока с поцелуями выходят недоразумения, это не умаляет ее красоты. За все это время Арсений понимает одно — он так еще не влюблялся. Язык не поворачивается сказать «любил», а точнее «любит», потому что это слово наполняется смыслом годами, по песчинкам вбирает все моменты, улыбки, ссоры и надежды. Пары недель для него мало. Но влюбленность бьется в его груди набатом, ударяется о грудную клетку и подсвечивает все вокруг. Он вообще был уверен, что в его-то годы уже так не влюбишься. Стоило перевалить за двадцатку, как мозг составил конкуренцию сердцу, и даже при сильной симпатии Арсений понимал — не его, но после лета рассудок так и остался на каникулах, зато сердце понеслось как ненормальное. — Ты любишь меня смущать. Определенно, хоть Арсений и удивляется ее реакциям каждый раз, но наблюдает за ними с искренним наслаждением. Он наклоняется и целует ее в уголок рта, где едва заметна родинка. — Мне надо бежать, — говорит он, и кажется, что дождь начинает стучать по козырьку подъезда неподалеку сильнее, так, что эхо разносится по всему двору. — Напиши, как доберешься, — она улыбается и, мазнув губами по щеке, бежит к подъезду. Ночью он подлетает на кровати, сминая одеяло в ноги и судорожно цепляясь рукой за наволочку подушки. Холодный воздух, прорывающийся сквозь приоткрытую форточку, забивается в легкие, и Арсений оглядывается по сторонам, пытаясь в темноте разглядеть, что его разбудило. Сквозь шелест деревьев, в одиночестве теряющих свои наряды, доносится тихий скрежет с первого этажа. Арсений выдыхает и опускает босые ступни на пол, тут же поджимая пальцы. Холодно. На рядом стоящем стуле он нащупывает толстовку и тут же натягивает ее на себя, накинув капюшон на голову. Сердце все еще бешено бьется в груди. Арсений выглядывает в окно, но на улице никого нет. Пустая деревня тонет в густой ночи. Он смотрит на экран телефона и понимает, что скоро вставать. На часах пять утра, и из-за туч солнце еще долго не покажется. Грохот раздается снова, Арсений вздрагивает, но тут же себя успокаивает, судя по всему, исходит он из подпола. Он включает свет на втором этаже и спускается вниз по лестнице, ведя ладонью по стене, чтобы не упасть. Ступеньки скрипят под ногами, и он мысленно делает себе пометку что-то с этим сделать. Он включает на кухне свет и так и замирает. В одной толстовке и боксерах стоять холодно, тапочек он нигде не видит, поэтому влезает в кеды, шнурки не завязывая, а засовывая их под ступню. Из висящего у выхода зеркала на него смотрит человек с огромными мешками под глазами. Арсений кое-как приглаживает волосы, но лучше не становится. Человек в отражении повторяет все его движения и только поджимает губы. К шуму под полом прибавляется едва слышный скулеж. Ночной гость наконец-то приобретает в голове облик, и Арсений отмахивается от всех жутких глупостей, что уже напридумывал. Самым страшным казалось, что это окажется не монстр, вылезший из глуши леса по его душу, а собака сторожа, от которой подозрительно долго ничего не слышно, как и от ее владельца. Иногда, сидя за написанием диплома, Арсений слышит поскрипывание гравия. Такое тихое, легкое, что, погрузись он с головой в предмет, ни за что бы не услышал, но теперь, особенно по вечерам, он весь обращается в слух, даже музыку выключает, чтобы знать, что происходит за окном. А сторож словно специально начинает свой обход совершать, едва касаясь сапогами земли, даже тявканье собаки едва слышится за порывами ветра, и от того Арсению становится спокойней, как только они возвращаются обратно. Лис за все это время приходит к нему третий раз, если не считать вероломного проникновения на частную собственность, так что ему пришлось нормально потратиться на новую оконную раму и ее установку. В последний раз Арсений видит его в начале недели. Водя намыленной губкой по очередной тарелке, он задумчиво мажет взглядом по краю участка, упирающегося в лес, и даже с такого расстояния и сквозь разводы на окнах замечает ярко-рыжую шубку, застывшую под березой. Лис, наклонив голову, наблюдает за ним такой же застывший, только ушами в сторону леса ведет, явно прислушиваясь. Арсений соврет, если скажет, что не рад его появлению. С мистером Фоксом — да, у него совсем нет фантазии, — дачный кооператив не кажется таким уж и заброшенным. Лис, словно уловив взгляд Арсения, перебегает на соседний участок, отделенный от его неглубокой траншеей, и ложится под смородиновый куст, все так же внимательно за ним наблюдая. Арсений тогда подходить к нему не решился, поставил опять на ступеньки крышку со сметаной и кусок мяса, а сам пошел набирать Антону список библиографии для реферата. Но в голове все равно проскакивает мысль, как было бы здорово приручить лису. Он даже покопался в интернете, но ни одной толковой статьи не нашел, все сводилось к крутым фоткам в инстаграме, а что делать с совершенно диким животным, непонятно. Что хочет лис, забравшись под дом, остается загадкой. Арсений, накинув куртку, выходит на улицу. Холодный воздух тут же запускает пальцы за шиворот, и приходится поднимать плечи и пытаться отогреть нос в воротнике. — Эй, зверье, — тихо говорит он, на что в ответ раздается тявканье. Арсений спускается по ступенькам и садится на корточки. Между досками, у дальней стены, он различает два горящих глаза, которые лишь на секунду смотрят на него, и лис тут же начинает рычать, вглядываясь куда-то в темноту. Арсений пытается хоть что-то разглядеть, но ничего не выходит. — Что же ты там видишь, — шепчет он, поднимаясь на ноги. Лис, потеряв его из виду, снова начинает лаять, и Арсений не придумывает ничего лучше, кроме как обойти дом вокруг, но только он успевает сделать шаг в сторону, как позади дома раздаются глухие, но различимые в ночной тишине шаги, и калитка, взвыв, чуть не слетает с петель, когда ее захлопывают за собой. Арсений срывается с места, и, через несколько секунд оказавшись на дорожке перед домом, успевает заметить исчезнувшую в кустах соседнего участка темную тень. Он так и застывает на месте, разведя руки и совершенно не зная, что делать. На ум приходит неожиданная мысль — а может, ему это все приснилось? Он оборачивается на дом позади себя и видит, что в основании фундамента виднеется небольшая дыра. Металлический лист отодвинут, и теперь из него слышится тявканье, видимо, животное перебежало со своего места сюда, как только оно освободилось. Освободилось. От осознания вместо замешательства приходит ужас. Влажная листва проваливается под кедами, когда он закрывает дыру отодвинутым металлическим листом, лис недовольно фыркает и, лапами перебирая под сложенными под домом доскам и мусору, бежит к крыльцу. Становится жутко. Арсений просто представить себе не может, что хотел сделать тот человек под его домом. Поджечь? Да бред какой-то, от прошедших дождей все пропиталось влагой, и совсем ничего бы путного из этого не вышло. Если бы это был бездомный, ищущий, где переночевать, то вокруг полно других пустых домов. У Арсения даже уличный фонарь на крыльце горит и как светофор сигналит, что здесь живут. Вариант, что человек хотел сидеть под его домом, как в фильмах ужасов, согнувшись в три погибели, он тут же отметает, потому что такой сценарий даже у Кинга еще прописан не был. Лис так и остается сидеть под домом. Арсений стоит у основания крыльца еще пару минут, прислушиваясь к тихому сопению из темноты. — Спасибо, Фокс, — зачем-то говорит он. Лис ожидаемо не издает ни звука, и слава богу, ответ бы напугал еще больше, хотя казалось, что все нервы были потрачены несколько минут назад. Арсений стаскивает кеды и щелкает кнопкой чайника. Вероятность того, что это был сторож, велика. Но Арсений никак не может сопоставить рост. Тень показалась ему не слишком высокой, тогда как старик был по ощущениям с него ростом, а это без десяти сантиметров два метра. Его бабушки и дедушка, старея, уменьшались в размерах с каждой новой встречей. Сторожа время к земле не пригибало, оно обходило его стороной, боясь получить тростью в ответ. Оно отпечатывалось у него на сапогах, потому его шаг был медленный, прихрамывающий, и Арсению кажется, что не смог бы тот даже так низко пригнуться к земле, чтобы пролезть в расщелину, не то что убежать. Лис возится под полом, пыхтит, точно причитает о своей нелегкой доле ночного стражника. Арсений вытаскивает из холодильника кусок индейки и оставляет его на пороге в награду за спасение. В шесть утра чай кажется особенно невкусным. Обернув руки вокруг чашки, он смотрит, как небо начинает просыпаться, становясь тревожно-серым. Арсению всегда в столь ранний утренний час кажется таким волнительным быть застигнутым бодрствующим, словно с поличным поймали в комендантский час, когда всем положено спать. Когда Арсений выходит на улицу, мяса на крыльце уже нет, как и лиса под домом.

***

У Антона почерк широкий, размашистый. Арсений, объясняя тему, всматривается в буквы, написанные вверх ногами, и удивляется, как можно хоть что-то разобрать. Антон пишет, едва касаясь стержнем поверхности листа, и, не закусывай он в порыве усердия кончика языка, Арсений решил бы, что тот кривляется. — Согласно «Истории» Геродота скиф, убив своего первого врага, должен был выпить его кровь, а головы убитых им в бою людей должен был преподнести царю. С голов врагов скифы снимали скальп, а из черепов делали платы, продевая их в уздечки своих коней… — Или чаши, — перебивает Антон. Арсений, диктуя материал, так увлекается конспектом Антона, что его голос буквально выдергивает со дна мыслей. Он непонимающе смотрит перед собой, пытаясь вспомнить, что тот сказал: — Чаши? Антон закусывает губу. — Ну да, разве чаши из голов врагов не делали? Это как у нас в истории со Святославом, — Антон откладывает ручку в сторону. — Когда тот пришел печенегов бить, силы не рассчитал, печенежский хан ему голову снес, череп украсил красивыми камушками и со своей женой из него пил на пирах. — А, да, чужое ища, свое потерял, — подтверждает Арсений. — Точно, все никак не мог вспомнить, что он на ней выгравировал. Красивая фраза. — Но у этой легенды практически нет подтверждения. Чаша Святослава упоминается только в древнерусской тверской летописи, думаешь, такой факт остальные бы упустили? — Так кому приятно будет писать, что твой князь так масштабно облажался, что из его головы вино распивают варвары? — Тоже верно. Арсений поднимает глаза на Антона и, к удивлению, обнаруживает, что тот с любопытством его разглядывает, но как только замечает, что его ловят, упирается глазами снова в тетрадь, слишком нервно беря ручку в руку. На его пальцах сегодня непривычно мало колец, только на безымянном левой руки красуется серебряная печатка. Арсений пытается разобрать, что на ней выгравировано, но ничего не получается. Он уже заметил, что Антон вообще любитель всяких цацок, то с цепью на шее приедет, то с кучей браслетов на обоих запястьях. — Прикольное кольцо, — вырывается у него. Антон, комплимента явно не ожидая, непонимающе смотрит на свою руку, словно первый раз ее видит. — А, — говорит он. — Спасибо. У меня их много. — Я заметил. У Антона брови сходятся на переносице, он снова берет ручку в руку и крутит ее между пальцами, взгляд Арсения упирается в бабушкину вазочку, в которую он перед занятием свалил конфеты. Сидеть и пить чай без сладкого — глупость страшная. Он рассматривает яркую упаковку конфеты с вишневой начинкой вместо кольца Антона, словно за рассматривание чужих колец смертная казнь, пока тот продолжает. — Да я их коллекционирую, вижу прикольное и покупаю, или друзья дарят. — Тебе идут, — Арсений кивает и подтягивает свои материалы с лекцией ближе. Антон этот его жест то ли принципиально игнорирует, то ли не замечает вовсе, наоборот ручку в сторону откладывает и делает глоток чая: — А ты что коллекционируешь? — А должен что-то? — Ну, ты выглядишь как человек чем-то увлеченный, — Антон откидывается на спинку стула. — Весь такой из себя загадочный, высокоинтеллектуальный, прям граф. Хотя стой, я туплю, ты же носки коллекционируешь. Арсений прыскает в кулак. — Коллекционирующий носки граф? Я такое впечатление создаю? Вот уж не ожидал! Антон явно смущается своих слов. — Нет, ты не так понял. Это же наоборот спускает тебя с небес на землю. Ходишь весь такой таинственный по универу, в черном пальто, брюках, пафосный весь такой из себя, — Антон размахивает руками, пытаясь весь его пафос продемонстрировать. — А потом увидишь обкуренных лис на щиколотках и уже не боишься подойти. — Под твое описание подходит знаешь какой эвфемизм? — Арсений улыбается. — На словах ты лев могучий, а на деле? — Хуй вонючий? — предполагает Антон. Арсений, не сдерживаясь, смеется. — Не, черт е-учий, но твоя версия ничего такая, в рифму главное попал. Антон улыбается в ответ, замечая, как Арсений проглатывает «б». — Говорю же, граф, не ругаешься почти, — и снова смеется. — Я такого… как ты сказал… эвфемизма?.. Не слышал. У нас во дворе говорили «на словах — пацан реальный, а на деле — лох педальный». — И не обкуренные у меня лисы, — поправляет Арсений, а про себя стонет, потому что не может порой сдержать свои проблески душнилы, которые прячет, но они все равно упорно вылезают. — Еще как обкуренные, — серьезно говорит Антон. — Это факт, смирись. Арсений уже было открывает рот, чтобы продолжить спор, но новая мысль влетает в него как поезд на полном ходу так, что он подпрыгивает на месте, задевая ножку стола. Антон ловит качнувшуюся чашку с чаем, но на конспект все равно попадает светло-коричневая капля. — Точно! — говорит Арсений. — Хочешь, секрет расскажу? — Прям уж секрет? В голосе Антона насмешка сплетается с искренним интересом. Он сам подается вперед, отодвигая злосчастные конспекты. Арсений не знает, почему вдруг решает ему рассказать. Может, все дело в том, что Антон заговорил про лис, хоть и не в том ключе, который Арсению был приятен, или же причина кроется в его характере. Антон, хоть и простой, как пять копеек, но слушает его всегда внимательно. Ладно, Антон слушает его как репетитора, но слушает же, если вопросы задает и хорошо отвечает. Никому больше Арсению про лиса, скребущего по ночам доски под полом, рассказывать не хочется, пока в его поле зрения не появляется Антон. — Ну не секрет, но я больше никому не рассказывал. Арсений открывает рот, чтобы продолжить, но Антон перебивает. — Ты кого-то убил? Его глаза становятся, как два блюдца, и понять, придуривается он или взаправду спрашивает, — невозможно. Арсений застывает на середине мысли. — Ты дурак? — Ну а что, — продолжает Антон. — Таинственный граф, живешь один в лесу, как и все маньяки умен и интеллектуален, коллекционируешь еще что-то. Ты знал, что маньяки склонны к коллекционированию? Правда, они собирают что-то от своих жертв, а не носки, но, предположим, у тебя старт карьеры… — Что? — Арсений давится воздухом. — Ты меня маньяком назвал? — Не назвал, а намекнул, — Антон в защитном жесте поднимает руки. — Прости, был не прав, но оно же к лучшему, что это неправда. Арсений хмурится. Как Антон из хорошего ученика скатывается в болтливую биомассу из тысячи слов в минуту и бесконечной жестикуляции, он понятия не имеет. — Я же неправ? — спрашивает Антон. — К сожалению, нет, а то пополнил бы уже мою коллекцию. Антон улыбается, будто его не кровожадной угрозой пугают, а на чай с плюшками позвали. — Ну давай, говори свой секрет. Словно для создания пущей атмосферы его секрета — коим и назвать его сложно, так, маленький, не сказать, чтобы очень интересный факт, — ветер ударяет в закрытое окошко с пущей силой, и деревья прогибаются под его напором, застонав стволами, и почти сразу же по крыше ударяют капли дождя. Арсений ловит настороженный взгляд Антона, упертый куда-то в окно, но, моргнув, тот сразу же поворачивается к Арсению. — Арс? — У меня под домом живет настоящий лис? На лице Антона не отображается ни единой эмоции, только левая бровь чуть дергается. — Ты меня спрашиваешь или утверждаешь? — Говорю факт. Под полом иногда ночует лис. Арсений буквально слышит, как в голове Антона закрутились шестеренки, сложив пазл в полноценную картинку. — В смысле лис? Почему ты вообще решил, что он самец? И разве они живут в Москве? — тараторит Антон, доставая телефон из заднего кармана джинсов. — А, черт, у тебя тут интернет не ловит. — Пароль позже дам, — говорит Арсений. — Он похож на самца, крупный такой, хотя черт его знает, я не эксперт. Видимо, живут, если он сюда приходит. В детстве Арсений — как отец это называл — ходил «кабанов ловить». На деле это были прогулки в лес. Когда он маленький, едва доставая отцу до пояса, шел с ним по узким тропинкам, протоптанным грибниками, отмахивался от лезущей в лицо крапивы и колючих веток и замирал каждый раз, как только отец останавливался, давая сигнал рукой — замри. Арсений в те минуты все пытался разглядеть в чаще животных, не двигался, только зрачками водил, всматриваясь в высокую траву. Так кабанов они ни разу не увидели, только их лежанки, хотя отец повторял, что по следу идут, но сейчас Арсений понимает, что все это было с целью его немного попугать. Добавить экстрима в жизнь. Никаких других животных он ни разу не упоминал, а уже тем более чтобы они на участок сами приходили. — Афигеть, — говорит Антон. — Как назвал? — Почему я должен был его как-то назвать? — Ну не ходит же он у тебя безымянным, — Антон встает с места и всматривается в кромку леса. Дождь набирает обороты, превратившись практически в плотную стену, и заходящее солнце не дает ничего толком рассмотреть. Антон в это мгновение напоминает Арсению ребенка — практически прижимается носом к стеклу, только руки в карманах прячет, а не всей пятерней наваливается на оконную раму. Арсений встает рядом. — Его сейчас нет, хотя иногда вижу, как он под вот тем деревом сидит, — Арсений указывает пальцем на березу, и Антон начинает кивать, словно понял, какую он имеет в виду. — Но сейчас там никого нет. — Так как назвал? — снова повторяет он. — Мистер Фокс. — Бесподобный? — Он разве не «изумительный»? — В фильме «бесподобный». — Я книжку читал, — зачем-то говорит Арсений, будучи приятно удивленным, что Антон понял отсылку. Тот усмехается и упирается взглядом Арсению куда-то в челюсть. Антон всего на несколько сантиметров выше, и разница чувствуется, когда они стоят близко. И сейчас Арсений эту разницу ощущает. Антон хоть и выглядит худым и длинным, как шпала, стоя рядом, кажется больше и шире. Арсений отодвигается, чувствуя не пойми откуда взявшуюся неловкость. Антон, поняв его замешательство, возвращается на свое место и разворачивает ту самую конфету с яркой оберткой. — Прикинь, она с косточкой.