Сказка про Лиса, проглотившего вишневую косточку

Арсений приходит к ней первый раз, когда родителей нет дома, и отчего-то нервничает, будто идет не чай пить, а марширует по помосту к гильотине. Чувства именно такие — потрескивают на кончиках пальцев, когда он набирает номер квартиры по домофону; перекатываются вместе с ним с носка на пятку, пока поднимается на лифте на пятый этаж; застывают в нервной улыбке, стоит Алене открыть дверь. — Привет, — мягко слетает с ее губ. Она протягивает руки, чтобы повесить его пальто на стоящую в углу вешалку. Арсений такие видел только в кино. Массивная, из темного дерева. Ретро. У Алены волосы убраны в небрежный пучок, растянутый кардиган сползает, обнажая острое плечо, и голые коленки торчат из-под юбки. Арсений задерживает на них взгляд. На правой, даже в приглушенном свете коридора, виднеется отчетливый синяк. Он тут же задумывается, готовилась ли она к встрече? Отчего-то кажется, что эта легкая небрежность, придающая шарма и заостряющая на себе внимание, тщательно продумывалась перед зеркалом не одну минуту. Тонкие пряди русых волос у лица закручиваются в плавные волны, коснись — и подпрыгнут пружинками. Арсению хочется их коснуться, проверить, но он эту мысль аккуратно откладывает на полочку — пока не время. За все это время, что они встречались, он замечает, что Алена не любит украшений, даже тоненького колечка на пальцы не надевает. Арсения умиляют едва виднеющиеся дырочки в ушах, одинокие, без сережек, и от того она сама как белый холст — рисуй, что хочешь, но и в своей чистоте прекрасна. — Привет, — он протягивает ей померзшие тюльпаны. Алена прижимает цветы к груди, пальцами сминая листья. — Спасибо, — улыбается нежно, смущаясь. — Ты проходи, ну что встал на пороге. Квартира — маленькая библиотека. Арсений идет по узкому коридору, стены которого уставлены стеллажами с книгами. Он успевает мельком разглядеть томики Бротигана и Моэма, цепляется взглядом за вылезающие с полок страницы с иллюстрациями динозавров и их скелетов, и у самого входа на кухню удивляется высокой стопке старой макулатуры, перевязанной бечевкой из советских фильмов. Он застывает — на самом верху видит газету, которую часто любила вслух читать бабушка во время обеда, когда он корчил рожи, сидя над тарелкой рассольника и гоняя по ее краю вареные овощи. Бабушка всегда выбирала самые интересные рассказы, Арсений тут же вспоминает, как умолял родителей купить собаку, потому что в одной из историй та спасла целую семью от шаровой молнии. Арсений разглядывает пожелтевший титульник с заголовком о муравьях и вздыхает. Про шаровую молнию ни слова, он бы перечитал. Алена на кухне, поставив тюльпаны в вазу, а эмалированный чайник на плиту, достает с верхней полки коробку вафель с шоколадной начинкой и ставит на стол. — Черный или зеленый? — Зеленый. Она ставит перед ним большую чашку и садится на соседний стул, а Арсений замечает, что даже на кухонном столе возвышается стопка из пяти книг с потертыми корешками. — Теперь я понимаю, почему ты не хотела, чтобы тебя родители видели после посвята, — говорит он и делает небольшой глоток горячего чая. Алена улыбается, оглядывая кухню, словно первый раз видит, и только замечая небоскребы литературы. — О да, — улыбается она. — Их бы инфаркт хватил, одной лекцией о вреде алкоголя я бы не обошлась. — Все так серьезно? — У нас алкоголь не приветствуется даже на праздники, — она потянулась к вафле и откусила кусочек. — А как же шампанское под бой курантов? — Родители покупают яблочный сок. Неужели желание не сбудется, если выпить не шампанское? Арсений пожимает плечами, его желания в новогоднюю ночь никогда не сбывались. Возможно, потому что он загадывал их всегда про себя, не черкая на бумажке и поджигая в последние секунды уходящего года, но проверни он такое при отце — одобрения бы не сыскал. Тот бы вспоминал ему «выкрутасы» каждый день, потому что «только бабы в такую чушь верят». — Сбудется, должно быть, — сказал он. — Там же суть в вере в свое желание. Алена кивнула. Чай кажется ему слишком сладким, но он молчит. Одна мысль навязчиво крутится на периферии. Абсурдная. Настолько абсурдная, что он даже не сдерживает улыбку, получая от Алены вопросительный взгляд. Озвучивать ее не хочется, поэтому он просто кивает, отпивая сладкую гадость. У него всегда были свои ритуалы, маленькие и незначительные, но если кто-то их повторял, то Арсений невольно пропитывался симпатией к человеку, как бы глупо это ни звучало. Глупо и сентиментально. И как-то не по-мужски, что ли. Но в нем эта особенность так глубоко засела с самого детства, что избавиться от нее было уже невозможно. В арсенале ритуалов было много глупостей — перед уходом обязательно глянуть в зеркало; на сокращенное «спасибо» — спас — отвечать «на крови» и получить непонимающие взгляды, на запястьях ставить звездочки только синей ручкой, иначе забудет про суть «напоминалки», и два самых главных: «Рафаэлло» и вафли всегда нужно было есть по частям. Те, кто целую конфету клал в рот или кусал вафлю, не отделив по очереди тонкие пластиночки, автоматически причислялись к психам и нехорошим людям. Арсений смотрит, как с каждой минутой вафля Алены становится короче, а не тоньше, и решает, что пошли эти правила куда подальше. Хватит заниматься ерундой. — Арсений, — Алена разворачивается к нему, подпирая щеку рукой. Он поднимает на нее глаза, понимая, что все это время, как чудак, пялился на руку с вафлей. — А? — Я спросила, как ты нашел себе учеников по репетиторству, — она улыбнулась. — Просто тоже хотела попробовать, карманных денег совсем нет. — На сайте оформил анкету и все, дальше мне написали, и заработало сарафанное радио. Алена поджимает тонкие губы. — Ты сразу решил, что историю будешь вести? — Да, — Арсений отставил чашку в сторону. — Мне казалось, что я неплохо ее сдал, и, если бы меня разбудили ночью и спросили любую дату, — ответил бы, не проснувшись. — А у меня сомнения, — задумчиво говорит она. — Совершенно не знаю, в чем моя сильная сторона, да и нет вовсе любимого предмета. Все одно, понимаешь? Ни горячо, ни холодно. И пары отвращения не вызывают, но и лететь на них и с первой парты, как наши отличники, кричать и руку тянуть, я совершенно не готова. Мне никак. — А какие варианты? — Французский могу. Я сдавала его при поступлении, но не сказать, что идеально говорю. А вдруг ученик будет знать его лучше меня? И за что я тогда деньги будут брать? Неловко будет. — А ты детей набери. Алена пожимает плечами. — И еще история, как вариант, — говорит она. — Найдешь себя, — отвечает Арсений и целует ее. В голове гудит мысль, что, если больше ее расспросит об этом, тем сложнее потом будет этот диалог проматывать в голове, поэтому он рубит его на середине, словно несказанные слова перережут в ее образе тот флер глубокой задумчивости и трогательной загадки, который Арсений вокруг нее создал. Он и сам понимает, что так делать нельзя, и на таких кирпичиках строится прочный фундамент, но откладывает их на «потом». Ее комната резко отличается от интерьера всего дома. Арсений, стоя перед дверью, ожидает увидеть стены в плакатах любимых групп, книжки на полках, фотокарточки с друзьями или сделанные в путешествиях, но, стоя на пороге, лицезреет чистый лист. Алена не дает ему даже оглядеться, обвивает шею руками и целует, встав на носочки. Он этого совсем не ожидает и в начале даже теряется. Ее губы горячие, сладкие от чая. Она плавно зарывается пальцами ему в волосы, и его ведет лишь от мысли, что это делает она. Мысли, посетившие его на кухне, про вафли, колечки и прочую ерунду, тут же вылетают из головы, вытесненные ароматом фруктового шампуня. Она целуется все так же неловко и непривычно, Арсений закрывает на это глаза, потому что с опытом придет. Ну должно же прийти. Иначе и не бывает. Он ведет пальцами по ее мягкому кардигану, не решаясь коснуться кожи. Понимает, что она совсем неопытная, и хочется быть джентльменом, какие бы мысли по отношению к ней ни бродили в голове. Но Алена решает все сама. Не отрываясь от его губ, выпутывает пальцы из его волос и расстегивает пуговицы, отправляя кардиган на пол. Девчонки мечтают о тонких кистях, выпирающих ребрах, просвечивающей коже, чтобы ноги были палочками и ляжки можно было обхватить одной рукой. У Алены всего этого нет. Она стройная, и ключицы отчетливо выступают, но Арсений касается ее мягких форм и думает, что она самая красивая на свете. У нее руки не веточки — мягкие, кожа бархатистая, натянутая, с родинками ближе к плечам, талия не тонкая. Он ее касается и, как бы примитивно ни звучало, балдеет. Тонкий летний сарафан ничего не скрывает, и Арсений удивляется, обнаружив, что все это время она была без лифчика. Ему вдруг резко становится неловко, потому что сам стоит в черной водолазке с высоким горлом и строгих брюках со стрелками, а она в летнем — тронь лямочку платья, потяни легко вниз, и оно спадет. Арсений не решается. Самому воротник впивается в горло. Он чувствует, что пальцы Алены касаются ремня. Она пытается его вытянуть из шлевок, но Арсений сам останавливает. — Арсений? — она отрывается от его губ. На лице застывает озадаченность, хоть в глазах из берегов выходит влюбленность. Арсений в нее с головой опрокидывается, перехватывая нежные руки, но понимает, что не проваливается. Ныряет глубже, но снова стоит по колено, и мысль, бегущей строкой все это время кричащая о ярком и сокровенном под ребра, упирается в тупик. Странно. Не возбуждает. Арсений оглядывает ее лицо, и не найдя объяснения, почему остановил, почему замолчал, нежно касается ее губ, пытаясь нащупать ту нитку, что все это время натягивалась между ними. Ее горячие губы отвечают. Неуверенно, настороженно. Она сама, не поняв смены его эмоций и не закрыв в поцелуе глаз, ищет в нем ответ и не находит, словно опустилась завеса. — Извини, — шепчет он, кончиком носа касается ее горячей щеки. — Не хочу торопиться. От сказанного внутри все успокаивается. Точно. Не хочет торопиться. У него же к ней внутри тысяча весен, теплых и нежных. Она кротко улыбается, опуская ресницы вниз, и поправляет лямку платья. В ее комнате на стенах нет фотографий, книги выверенными небоскребами расставлены в стеллаже у рабочего стола, таком же пустом. Алена замечает его взгляд. — Люблю минимализм, — она натягивает снова кардиган, явно заметив его смущенный взгляд, и поправляет сбившийся пучок. — Знаешь, как будто если у меня в комнате все расставлено по полочкам, то и в голове точно также. Арсений упирается взглядом в плюшевого зайца на кровати. Тот, зажатый в угол между стеной и подушкой, глазами-пуговицами смотрит на него, как на чужака. Его уже бывшая комната в квартире родителей хоть и обеднела из-за вывезенных на дачу вещей, была обита плакатами любимой музыкальной группы, он клал под защитное стекло на столе все билеты с концертов, фотки с полароида, даже записки, которыми перекидывался с Сережей в школьные годы. Арсений не сентиментальный, не рассматривал все по тысяче раз, но все эти детали, как стеклышки в калейдоскопе, составляли его собственную «картинку». — Твоя комната сильно отличается от всего дома. Она пожимает плечами, забираясь на кровать и приглашая сесть рядом. — Ты еще моих родителей не видел. Она включает фильм на ноутбуке и кладет голову на плечо Арсения. Он, все еще пребывая во внутреннем смятении и не до конца веря в свое оправдание, обещает, что еще подумает обо всем, но не сейчас. Может быть, завтра. С первыми заморозками университет начинает гудеть от подбирающихся дедлайнов. Арсений все чаще замечает на лицах первокурсников озадаченное выражение, а их штурмы чатов со старшаками начинают надоедать однотипными вопросами кто как принимает зачеты, доклады, где достать читательский билет и пропуск в Ленинку. Он сам домой приходит поздно, едва успевая на последнюю электричку. Та идет уже практически пустой, а Арсений даже дороги не замечает — только сев и вытащив на колени ноутбук с уже потертыми от бесконечного печатания клавишами, проваливается в написание дипломной работы, которая и так идет со скрипом и выворачивает душу от отвращения, стоит только открыть с ней файл на рабочем столе. Пропуская большую часть лекций, Арсений приходит в университет только чтобы побыть с Аленой, которая пока прогуливать не решается и, как и все ее одногруппники, упорно ходит на даже самые бестолковые поточки, которые старшекурсники окрестили халявой. Арсений большую часть времени сидит в читальном зале, воткнув в уши наушники, составляя на учеников задания и подготавливая себе материалы для лекций. В этом месяце совсем тяжело с деньгами, поэтому от учеников он не отказывается и искренне расстраивается, когда те сами отменяют занятия. Он даже думал устроиться на нормальную работу, просмотрел больше сотни вакансий, но везде требовался полный трудовой день, а такого он позволить себе не мог. Арсений даже времени не замечает, погрузившись в работу, пока Алена не присаживается рядом и не упирается острым подбородком ему в плечо. — Мы сегодня погуляем или у тебя занятия? Арсений поправляет очки. Глаза болят, и он жмурится. — Сегодня не смогу, — сохраняет подготовленный тест и поворачивается к Алене. — Ученик через полтора часа. В читалке в это время уже никого, лишь пара курток лежит на последнем ряду. За окном темноту разрывают огни фар проезжающих мимо машин. Он так устает, что мозг с трудом воспринимает любую информацию. Впереди еще столько дел, а спрятавшееся солнце вводит в уныние и сонливость. — Это была последняя пара? — спрашивает он. — Да, свобода, — улыбается Алена, все так же упираясь подбородком ему в плечо. Ее горячее дыхание приятно щекочет шею, и ему бы завернуться в этот момент, как в шарф, но нельзя. Словно прочитав его мысли, в читалку, по ощущениям, что с ноги, врывается Антон. У него волосы влажные и торчат в разные стороны, несмотря на то, что в университете довольно прохладно, на щеках застыл яркий румянец. — Блять, не закрыли, победа! — кричит он в коридор, а потом, заметив Арсения, застывает, смущаясь, как пятилетка. А Арсению смешно, потому что знает, что это такое – не успеть забрать свою куртку и ходить по всем этажам, вымаливая ключи у завхоза. Позади Антона появляется его друг, невысокий, в очках. Он толкает его в спину, проталкивая в дверной проем и не понимая заминки. Арсений сам ее не понимает, ну сидят они тут, а у Антона в голове, судя по взгляду, сапсан с мыслями несется. Он говорит: — Привет, — переминаясь с ноги на ногу, заходит в читалку. Ему явно неловко, и до Арсения доходит — наверное, он стесняется, что занимается с репетитором. Неужели он даже другу своему не сказал? Арсений Алене про занятия с Антоном тоже не говорил, так что вероятность того, что она в курсе — крайне мала. — О, привет, — его друг кивает Арсению и улыбается Алене. — У тебя второй вариант был? — Первый. — А что ты в предпоследнем вопросе написала? Алена отворачивается от Арсения, начиная рассказывать, видимо, результаты контрольной. Арсений смотрит на Антона, который натягивает куртку и заматывает шарф. Он явно пытается выглядеть увлеченным разговором одногруппников, его взгляд мечется от друга к Алене, но Арсению кажется, все сказанное у того пролетает мимо ушей. Шарф он завязывает как-то криво, что тот при застегивании куртки попадает под собачку молнии, и Антон резко дергает ее пару раз, чтобы выдернуть. Он косо смотрит на Арсения, который его за этим делом ловит, и поджимает губы, дескать — «ну да, я лох, что пялишься». Арсений его лохом не считает, но еле сдерживает улыбку, наблюдая за этим немым представлением. — Тебя даже спрашивать не буду, — Алена обращается к Антону. Тот пожимает плечами, а Арсений делает вывод, что, видимо, все плохо. Надо будет на занятии обсудить все вопросы, на которые Антон не смог ответить, и попытаться их разобрать. — Ага, — друг в очках натягивает шапку и кивает. — Его спросишь, застрянешь тут еще на пару лет. Антон кривит губы и виновато смотрит на Арсения. — Пошли уже? — закидывает за спину рюкзак, и браслеты звякают на всю аудиторию. Антон переминается с ноги на ногу, вытаскивая из кармана пачку сигарет. Он сейчас больше всего напоминает школьника, причем учудившего какую-то фигню, за которую теперь то ли стыдно, то ли просто не хочется быть пойманным. — Сложная контрольная была? — спрашивает он у Алены, когда они уже выходят из института. Темное небо обрушивается холодным дождем, Алена прижимается ближе под зонт. Арсений обнимает ее за талию, притягивая ближе, на душе резко становится тоскливо. Лужи разливаются под ногами в маленькие океаны, он пытается их обходить, утягивая ее за собой, но каждый раз попадает ровно в центр. — Нет, не сложная совсем, просто много вопросов, а времени мало дали. — Новиков вам устроил? Он краем глаза замечает, как Алена кивает. — В его стиле. По дороге к ученику Арсений все еще думает о проваленной контрольной Антона.

***

Лис не появляется несколько дней. Арсений всматривается в гущу леса, пытаясь разглядеть всполохи шерсти, но становится лишь свидетелем листопада. На улице откровенно промозгло, он шмыгает и в голове перебирает тысячу и один план, как приручить животное. Лис кажется невероятно разумным, домашним, и за те недолгие встречи Арсению все больше кажется, что скитания того на воле в такую погоду ни к чему хорошему не приведут. Но стоит ему об этом задуматься, как животное пропадает. Арсений ставит утром на крыльцо миску со сметаной, но к вечеру та остается нетронутой. Антон за все время занятий репетиторством лиса так и не видел. Он явно замечает еду на крыльце, и Арсений ловит его задумчивые взгляды в окно, но тот ничего не спрашивает, а объяснять не хочется. От вопросов по контрольной Антон уворачивается. Говорит, что нормально написал, но баллы раскрывать не хочет. — Значит, не очень, — заключает Арсений. — Нормальные у меня баллы. Нормальные. Понятие «нормы» расплывчато, и Арсения само слово бесит. Для Антона может быть нормой нижний порог, и для чего тогда Арсений бьется с историческими сюжетами непонятно. Антон беспечно пожимает плечами и говорит, что до автомата дотянет. Но только с его помощью. Арсению с ним заниматься приятно. Во всяком случае, интересней, чем вдалбливать в голову пятиклассника опричнину Грозного десятый урок подряд и все равно спотыкаться на базовых терминах. Антон продолжает так же дотошно готовиться, и, если бы не написанная на «нормально» контрольная, в которой Арсений сомневается всем своим чутьем репетитора, он бы в открытую задал Антону вопрос о надобности этих занятий. Но тот упорно твердит, что лекции ему помогают, словно читает сомнение у Арсения в глазах и пресекает в самых началах его проявления. — Ты же понимаешь, что вряд ли тебе пригодится знание шумерской эпохи в работе? Антон кивает. — А если я хочу стать преподавателем? — Ты же не серьезно? Арсений оглядывает Антона, представляя его в роли преподавателя. Кудрявая челка вылезает из-под капюшона; все пальцы в широких кольцах, каждый раз разных, и неясно, для чего Арсений пытается их все запомнить; в каре-зеленых глазах еще горит непосредственность, и хочется верить, что не погаснет в ближайшие годы. Арсений Антона преподавателем не представляет, но понимает — все студентки будут в восторге. — А почему нет? — Антон улыбается, вертя ручку. — Буду приходить важный на пару в костюме или, знаешь, в такой вязаной плотной жилетке, говорить написанное в Википедии с умным лицом и уходить. — По этой логике тебе и занятия со мной не нужны. И костюм у тебя будет твидовый, непрезентабельный, и жилетка с катышками, потому что дешевая. — Занятия еще как нужны, — отвечает Антон быстро. Голос твердый, решительный. Он ставит точку в теме и снова заносит ручку над конспектом, взглядом в Арсении роет новую Марианскую впадину, а может, даже глубже. Арсения эти перемены в настроении не пугают, лишь больше вопросов возникает. — А может, преподавание будет хобби, и я в юмор уйду, не просто так в КВН записался. — Представь, какой ужас – каждый год рассказывать одно и то же, — от слов Арсения на лице Антона не дергается ни один мускул, тот так же внимательно рассматривает его, даже не моргая. — И шутки те же со сцены чеканить. — Ну так если тебе это нравится, почему бы и нет. Ты же любимую книгу перечитываешь наверняка с радостью, так и с профессией, если в нее влюблен. — Но чем больше читаешь книгу, тем скучнее она становится. Видишь косяки в формулировках, пробелы в логике и обоснованиях поступков героев. — Но книга на то и любимая, ты ее любишь, несмотря на все недочеты. Ты о них знаешь, но принимаешь. С людьми то же самое, — Антон поджимает губы. — И с каждым прочтением видишь не только недочеты, но и новые детали, за которые любишь ее сильнее. — Не сравнивай профессию и людей, — говорит Арсений. — В профессии заинтересована только одна сторона. Отношения строятся только на работе обоих партнеров. — Да, согласен. Взгляд Антона становится задумчивым. В приглушенном свете комнаты глубокие тени прокладывают дорожки по впалым щекам, скрываясь в черном хрусталике зрачка, Арсений ловит себя на мысли, что интересно было бы узнать, что у того происходит в голове, но к его большой неожиданности, Антон резко вскакивает с места. Ножки стола с грохотом едут по старым половицам, ручка падает и закатывается куда-то под стоящую рядом софу. Арсений, совершенно не понимая, что происходит, поднимается на ноги и оглядывается, следуя за испуганным взглядом Антона. Из-за того, что на улице уже давно темно, а в комнате горит свет, понять, что происходит за окном, невозможно. Арсений по вечерам обычно шторы занавешивает, но в этот раз забыл. По телу пробегают мурашки. Прильнув к окну, стоит сторож и не сводит с них своих страшных глаз. В комнате повисает тишина, Арсению кажется, что ее можно почувствовать пальцами, такая она объемная. Сил закричать нет и самообладания сдвинуться с места тоже. Будучи обнаруженным, сторож стоит так около минуты, но она кажется вечностью. Он отлипает от стекла, растворившись в темноте, стоит Антону дернуться, схватив Арсения за локоть. — Какого черта это было? — спрашивает он шепотом. Ощущение, что старик где-то еще здесь, не покидает. Антон, отпустив руку Арсения и оставив фантомное тепло под локтем, подходит к окну, на котором остался отпечаток ладоней. — Арс? А у Арсения в груди все сдавливает от напряжения. Сколько раз старик так делал? Ведь, судя по всему, тот бесшумно открывал калитку и вот так наблюдал за ним, в то время как Арсений был полностью уверен, что ночные визиты прекратились. Перед глазами все еще стоят его страшные глаза, и даже кажется, что в комнате сгущается запах гнили, тяжелый и едкий, отчего хочется почесать нос. Арсений смотрит на Антона. Что ему рассказать? Да, картина выходит крайне скверная и звучит нереалистично, словно дешевый ужастик. — Я даже не знаю, с чего начать. Антон задергивает штору, большими шагами пересекает комнату, дернув ручку двери, проверяя на всякий случай закрыта она или нет. — Лучше всего начать с начала, — говорит он. У самого на лице отпечатался испуг. Глаза все так же большие, если Арсений от произошедшего впадает в ступор, то Антон на месте явно не может усидеть. Мерит шагами комнату, поглядывая на занавеску, словно в любой момент она может спасть. Рассказывать неловко. Арсений подбирает слова, стараясь не касаться эмоций, которые испытывает, в особенности страха. Слабым и трусливым перед Антоном казаться не хочется, а тот словно и не стесняется этого мерзкого липкого чувства — с каждой сказанной фразой не сдерживает эмоций, разбавляя рассказ Арсения короткими «пиздец» и «жесть». — Ты как будто в фильме ужасов живешь, — говорит он. — Я бы не смог тут жить, как только бы услышал его променады по ночам. Жуть. — У меня выбора нет. — Арс, а если в общежитии прописаться? — Арсений следит за Антоном, который оборачивается к окну. — Нет родственников в других городах? У нас так некоторые делали. Меняли прописку и получали комнату в общежитии. — Родственников нет, да и мест в общежитии тоже, я спрашивал. Арс. Арсений замечает произнесенное прозвище только во второй раз. Коверкание имени его всегда изрядно раздражает, особенно если оно упирается в мерзкое «Сеня», простить которое он мог только бабушке, да и то на старости лет. «Арс» от Антона — рычаще-свистящее, успокаивающее и волнующее одновременно. Арсений за него цепляется не чтобы одернуть, а как за соломинку, которая отгонит искры паники в сознании. — Блять, это плохо. Давай я у тебя останусь сегодня? Арсению становится неловко, потому что Антон предлагает на эмоциях. Пройдет немного времени, и тот явно пожалеет, что предложил остаться. Это не уютная московская квартира, но Арсений эгоист, у него внутри все свербит от эмоций, и раз уж Антон не сбежал, он цепляется, потому что сегодня ночевать одному стремно. — А родители? — спрашивает он. Вопрос — скорее оправдание своей эксцентричности и страха. — Так я в общаге живу, причем тут родители. Арсений кивает. Не знал, а по идее должен был. Он об Антоне много не знает. Чувство вины затапливает сильнее, но Антон, словно уловив его упаднические настроения, а может, у Арсения на лице заметив кислую мину, говорит: — Супер, а то уже поздно, хоть в элке сидеть не буду. — Ночевка у меня кажется тебе лучшим вариантом по сравнению с поездкой в электричке? — если бы Арсений мог, он сегодня бы собрал все чемоданы и укатил в ближайший город. Дорога так не пугает, как сторож. Антон пожимает плечами, да и вообще выглядит в разы повеселевшим. Он выливает из кружек остывший чай в раковину, ставит чайник, присаживаясь напротив Арсения, и говорит: — Вряд ли он придет второй раз, да и вдвоем мы от него отобьемся. — У него собака огромная, — напоминает Арсений. — У тебя мясо есть? — В морозилке, я Фоксу купил. — Супер, жрачкой псину и отвлечем. Оптимизм Антона заражает. Спустя две кружки чая, наскоро пожаренную яичницу с сосисками и бутерброды под фильм, Арсению становится спокойно. Он застилает Антону соседнюю кровать, до этого одиноко стоящую у противоположной стены, выдает ему запасную зубную щетку и постиранные пижамные штаны. Тот, не мешая, с интересом всматривается в темный лес, снова начавший свою колыбельную под порывами ветра. — Красиво, — говорит он. Арсений смотрит на Антона. Тощая длинная фигура у окна притягивает взгляд. — Ага. — Он всовывает подушку в наволочку. — Могу тебе второе одеяло дать или свитер, хочешь? Ночью бывает холодно. Антон от окна отворачивается и задумчиво смотрит, как Арсений, взбив подушку, отправляет ее на кровать. — Давай свитер. Арсений достает свой старый синий свитер с дальней полки и протягивает его Антону. — Тебе завтра к первой? — спрашивает он, припоминая расписание Алены. — Да, но я не планировал на нее идти. — Если это из-за того, что ты решил погеройствовать и остаться у меня… — Арс, успокойся, — Антон его перебивает. — Пара бестолковая, я не собирался на ней сидеть. Если тебе никуда утром не надо, то можно выспаться, у тебя под глазами в мешках можно спрятать двух китов. Только после сказанных слов Арсений понимает, как устал. — Тогда давай к третьей? Антон не возражает. Чтобы его не смущать и дать спокойно переодеться, Арсений спускается вниз. Он снова ставит на крыльцо миску со сметаной и вглядывается в темноту. На улице никого. Постояв так несколько минут и решив, что Антон уже переоделся, Арсений заходит внутрь. Этой ночью он спит спокойно, проваливаясь в сон, как только голова касается подушки, хотя обычно он дергается от любого шороха. Ему совершенно ничего не снится. Он не слышит, как на соседней кровати всю ночь ворочается Антон, засыпая только под утро, уткнувшись носом в горловину свитера.