Сказка про Лиса, проглотившего вишневую косточку

Антон перетаскивает все свои вещи к концу марта. Говорит, что забрал из общежития все забытые толстовки, канцелярию, кольца, блокноты с шутками и заготовками для КВН, даже плакаты не оставил, найдя им применение получше — там, где в доме на обоях зияли непривлекательные дыры, скотчем приклеил Эминема и Кулио так, что теперь рэперы начала нулевых следят за Арсением со всех углов. Тот в начале хмурил недовольно брови — эстетики ноль, так еще и криво наклеено, но пришлось быстро смириться, Антон рядом и сияет в ответ широченной улыбкой, разглядывая свои шедевры на стенах. Что Антон сказал маме, съезжая из комнаты, Арсений не знает. Антон сообщил ей о своем решении по телефону, но судя по случайно подслушанному разговору — Арсений правда случайно услышал, всему виной скромная жилплощадь и тонкие стены — мама сильно не возражала, сразу же завалила Антона вопросами «что привезти?», «пусто ли в холодильнике?» и «может, обогреватель из гаража достать», на что Антон только вздыхал, взглядом у Арсения спрашивал, точно ли все есть, и в тысячный раз бубнил в динамик — «все есть, ничего не надо, мам». Конечно, Арсению очень хочется знать, как Антон его представил. Мама Антона знает о его ориентации, и скрывать от нее своего парня не нужно. Арсений немного завидует. Самую малость. Он бы тоже так хотел, но в его семье просто невозможна подобная открытость. Отец никогда не примет. Тот не всегда одобрял его одежду, увлечения, музыку. Если узнает, что Арсений влюблен в парня — отречется в лучшем случае. От этой мысли тоскливо не становится, Арсений с ней смирился и принял, как данность, и кажется, что знакомство с мамой Антона эту эмоциональную дыру внутри закроет. Она своей добротой восполнит все то, что не смогли сделать кровные родственники. Антон хоть иногда ворчит, что мама у него слишком заботится и грозится приехать с сумками, забитыми едой, говорит с ней нежно по телефону и не боится сболтнуть лишнего. Так и должно быть. Они с Антоном не обсуждают статус отношений, но это поначалу кажется и не нужным. Арсений думает, что они с Антоном встречаются, эта мысль укладывается в голове в короткие сроки, и любые ее опровержения кажутся дикостью. Но чем дольше они живут вместе, тем больше хочется услышать словесное подтверждение. Вдруг, он в своей голове построил воздушные замки, а Антон не в курсе. Тот ведет себя как влюбленный — смотрит своими зелеными глазами так, как никто на Арсения не смотрел (и мозг подсказывает, что вряд ли посмотрит), внимательно слушает всю ту ерунду, что срывается с языка, целует нежно, держит за руку, пока они идут к дому от электрички, готовит ужины. Проявления чувств Антона можно смело печатать на обертке жвачки «Love is…», такие они очевидные. Но Антон молчит. Арсению это не дает покоя — он ни разу не говорит Антону о своих чувствах прямо, все намеками. И та фраза — «втюрился по уши» — от Антона уже не отзывается тем, что горит у Арсения в груди. «Люблю» вертится на языке каждый раз, стоит Антону оказаться рядом, вот-вот готовое быть озвученными, и каждый раз Арсений, вглядываясь в зеленые глаза напротив, одергивает себя. Он в начале их неловких поцелуев уверен, что Антон чувствует то же самое — у того во взгляде порой застывает такая нежность, что Арсений в ней тонет, даже не пытаясь вынырнуть и сделать вздох. Но «втюрился», «влюблен» и «люблю» для Арсения звучат по-разному, ощущаются по-разному. Антон — открытая книга, которую хочется читать взахлеб, но время идет, и он тоже молчит. Может, боится испугать, а может Арсений выдает желаемое за действительное, и Антону он просто сильно нравится, а это можно выразить через объятия и поцелуи. Раньше Арсению фраза «давай встречаться» казалась дурной. Какой нормальный человек с нее начинает отношения? Спросил и сразу на новый этап отношений вышел? Сейчас понимает, что не такая уж она и дурацкая, хотя бы все намерения понятны. Но самое страшное — поймать бумеранг, прилетевший из ситуации с Аленой. Арсению кажется, что Вселенная с такими вещами не шутит, и все всегда возвращается по заслугам, и раз он с ней так поступил — наигрался и быстро потух в своей симпатии — то же самое произойдет и с ним, собирать себя по частям будет. Только от одной мысли, что Антон разобьет ему сердце, становится вмиг больно. Арсений не уверен, что склеит его обратно, оно прежним уже никогда не будет, время его не вылечит — сгладит шероховатости, но сколы и дыры так и останутся. Он видит обиду в глазах Алены каждый раз, стоит им столкнуться в коридорах университета. Она все так же красива. От Арсения не шарахается, не отворачивается, сталкиваясь у аудиторий, предпочитая подбородок держать высоко и смотреть глаза в глаза, но за зрачками — зеркало души, и грустный взгляд за бравадой и спокойствием спрятать не получается. Даже ее растянутые губы в полуулыбке при небрежно брошенном «привет» не перекрывают обиды за радужкой чайных глаз. Арсений эгоист, он боль хочет избежать всеми способами, поэтому ждет первых слов от Антона. А у самого внутри все разрывается. Ему Антона хочется касаться, хочется пропитать его всей той нежностью, что искрами колет на кончиках пальцев, никак не дойдя до своего адресата в полном объеме. Арсений себя контролирует, боясь сболтнуть лишнего. От чувств внутри все горит, когда оба оказываются дома, когда он дорывается до Антона — гладит вечером нежно щеки, касается очаровательных кудрей, целует горячие мягкие губы. Антон если и хочет чего-то большего, никак это не показывает, смотрит щенячьим взглядом, и Арсений никак не может понять, что у того происходит в голове. Антон, должно быть, думает, что Арсений застрял в кризисе ориентации, боится идти дальше или что там обычно происходит в кино. Арсений боится только, что подумает Антон. Он же ситуацию с Аленой наблюдал со стороны, поверит ли он, услышав признание, захочет ли зайти дальше? Арсений не хочет, чтобы Антон думал, какой он ветреный, поэтому ждет. Отец звонит в тот момент, когда Арсению меньше всего хочется с ним разговаривать — он смотрит на открытый файл с дипломом на экране ноутбука, вымучивая последние страницы. Красиво оформленные мысли в голову не идут, поэтому Арсений пялится на сидящего рядом Антона, задумчиво грызущего кончик ручки. Перед ним на столе карта Месопотамии, а на лице такое страдальческое выражение, что притягивает внимание сильнее, чем желание дописать научную работу. Они уже пару месяцев не вздрагивают от звуков под окнами. В кооперативе стоит тишина, которая поначалу настораживает, а потом входит в привычку. Вера, что все закончилось, крепнет с каждым днем все сильней. Арсений смотрит на разрывающийся от вибрации телефон, пока Антон не толкает его острой коленкой под столом. — Папа? Возьми трубку, — говорит он, вытянув шею и скользнув взглядом по экрану. Арсению с отцом говорить тяжело. Между ними толстая непробиваемая стена, в которую приходится упираться головой каждый раз, чтобы сохранить отношения. Сказать родителям, что вместе с ним будет жить Антон — было довольно легко, хотя Арсений и допускал кучу расспросов от родителей. Отец только уточнил, что за сумасшедший решил составить непутевому сыну компанию, а, узнав, что Антон съезжает из общежития — кивнул, хмыкнув в усы. Видимо, общежитие казалось ему совсем гиблым местом. — Привет, — говорит Арсений. На том конце провода приглушенно шуршат, а потом, прочистив горло, ворчат в ответ: — Еле дозвонился. Арсений Сергеевич, так и умереть можно, пока до трубки дойдете, — говорит отец. Вот так сразу — с наезда, недовольно. Арсений, за годы уже привыкший к подобному, только хмыкает, не зная, что отвечать. Отец этого не замечает. — Как дела у тебя? Совсем пропал. — Нормально, сдача диплома на носу, — Арсений переводит взгляд с экрана ноутбука в окно. Солнце пробивается сквозь белые постиранные занавески и ласково касается кнопки-носа. Успокаивает. — Дописал, надеюсь? Как можно так долго писать, — ворчит отец. — Каждый раз как позвоню, все пишешь и пишешь. Антон вряд ли разбирает слова, что отец бубнит в трубку телефона, но различает недовольную интонацию, поэтому тычет пальцем Арсению в локоть, и, поймав внимание, шепчет: — Чаю притащить? — Ага. Антон идет ставить чайник, давая Арсению личное пространство. Он бы с радостью его из своей зоны не выпускал, да в общем и не против, чтобы тот слушал напряженные обмены обрывками фраз с отцом по телефону. Арсений даже как-то говорит об этом Антону, потому что с ним ему комфортнее все эти разговоры переживать, но тот отказывается — неудобно. Остается только из другой комнаты наблюдать, как тот роется в ящике комода, вытаскивая оттуда металлическую банку с заваркой, наливает в чайник воду из ведра, притащенного с водокачки, и как переминается с ноги на ногу в ожидании, когда вода закипит. Солнце прорывается в окно, подсвечивая кудри Антона. Арсений невольно улыбается. — Арсений Сергеевич, — продолжает отец, вырывая из мыслей. — Созванивался тут с Геннадием Андреичем, может, помнишь его. У него еще сын в Бауманке учился. У них дом был в соседнем кооперативе, на перекрестке. Арсений кивает, хотя отец этого и не видит. Конечно, он помнит — отец вечно сравнивал его с Виктором, который то на олимпиадах первые места возьмет, то быстрее всех марафон пробежит. Главным достижением Виктора стало поступление в Бауманку, потому что после «выйдет востребованным специалистом с достойной профессией, а не учителем истории». Закончил ли Виктор Бауманку — неизвестно, но сам факт отца приводил в восторг. — Помню, — отвечает Арсений, снова цепляясь взглядом за Антона, заливающего кипяток в заварочный чайник. — Андреич сказал, что у нашего кооператива уже лет так десять нет никакого сторожа. Все разъехались, и от идеи решили отказаться. Ты бы там проверил, что в коммуналку входило, а то платишь непонятно за что. Вообще надо повнимательней быть. Деньги тяжелым трудом даются, а ты их на ветер бросаешь и… — А Геннадий Андреевич не знает, кто живет в первом доме у шлагбаума? Арсений не сильно удивляется словам отца. Он как будто всегда знал, что в этой истории есть что-то мистическое, и вот она полностью оправдывает себя. Может, этого сторожа никогда и не существовало, и они с Антоном все себе выдумали. — Да я не стал уже его расспрашивать, но эта дача всегда пустовала. Раньше там жил Никифорович, но помер еще до твоей бабушки. Может, клошар какой-то перезимовать прибился, вот и обжился. — Клошар? Какое слово красивое подобрал, — встревает Арсений. — А кто еще, Арсений Сергеевич? — Отец прочищает горло, и Арсений представляет, как тот сидит дома за столом на кухне, хмурит брови, помешивая в кружке кофе. — Надо бы господина участкового туда пригласить, разобраться. Приглашать полицейских не хочется. Арсений раньше эту мысль отгонял, а уж сейчас, в спокойное время, не видит в ней никакого смысла. Сторожа нет уже пару месяцев, и ворошить эту историю не хочется. Антон ставит перед ним чай и пододвигает открытую упаковку печенья. — Не надо полицейских, в доме никого нет. Видимо, перезимовал и ушел. Антон всматривается в его лицо, хмурит брови, тут же поняв суть разговора. Он в начале тоже пытался предложить пригласить полицейских, но Арсению показалось это глупой затеей — в такую глушь те не поедут, да и сам рассказ будет звучать как бред сумасшедшего. Бесполезно, только нервы тратить. — Ну смотри. Вляпаешься еще куда, из универа выгонят, я за тебя платить не буду. — Да, конечно, — равнодушно отвечает Арсений. Он все это выучил наизусть, брошенные отцом фразы уже не бьют наотмашь звонкими пощечинами, не злят и не расстраивают. Они существуют внутри его головы, став абсолютной истиной, которую не вычеркнуть, не стереть. — А Никифорович как выглядел? Арсений спрашивает просто так. Он никаких сторожей не запомнил, в детстве с друзьями на дом внимания совсем не обращал. Арсений прижимает телефон ближе к уху и на секунду ему даже кажется, что в своих воспоминаниях никакого дома вообще на въезде не было. Там было поле, заросшее чертополохом и высоким борщевиком. — Худой такой дед, с палкой ходил, — говорит отец. — Умер давно, говорю тебе. — Спасибо, — говорит Арсений. Это больше, чем ничего. Отец прощается коротко, обрывисто. Арсений не уверен, что тот слышит его сдержанное «пока, пап», так быстро сбрасывает звонок. Арсений откладывает телефон в сторону и делает глоток крепкого, немного остывшего чая. — Все нормально? — в глазах Антона застывает тревога. В нем столько искренности и заботы, что Арсений на секунду теряется. После разговора, полного равнодушия и пассивной агрессии, вопрос выбивает из колеи. — Вроде, да, — Арсений закрывает крышку ноутбука и поворачивается к Антону. — Наш сосед сказал, что сторожа на кооператив не назначали уже несколько лет, так что он без понятия, кто поселился в том доме. Антон не удивляется. Пожимает плечами и тянет печенье из упаковки. — Это стоило ожидать. — Но предыдущий хозяин по описанию похож на нашего ночного гостя, одно но — давно умер. Лет десять так точно назад, — добавляет Арсений. У него в голове мысли никак не укладываются, пазл не сходится. — Ты совсем не удивлен? — Не особо, — Антон чешет худую коленку, спрятанную в мешковатых трениках, и на его лице Арсений не читает ни единого намека на тревогу. — Изначально эта история была полна дыр. Ты знаешь, я все больше думаю, что нас просто задело какой-то паранормальной реальностью. Просто существовали две вселенные и пересеклись. — Ага, на даче. Вот это место пересечения, — фыркает Арсений. Антон улыбается: — Ну, может дело не в месте, а в человеке. Арсений закатывает глаза. — Ты намекаешь, что я проблемный и притягиваю всякую паранормальную гадость? — Я намекаю, что необычное тянется к необычному, — Антон улыбается в ответ. — Как и ты, — говорит он. — Необычный. Тепло вспыхивает в зеленых радужках глаз, и губы Антона трогает неуверенная улыбка. Он дергается вперед и прижимается губами к чуть подрагивающим от волнения губам Арсения. В нем столько эмоций, вот-вот взорвется от переизбытка. Но Антон тут же резко отодвигается, заглядывая за его спину и резко вскакивая с места, перебирая длинными ногами и оказываясь у окна. Сердце падает в пятки и там и остается, Арсений оборачивается, готовый снова увидеть искаженное в гримасе лицо сторожа. Только они успели отвыкнуть от его визитов, как тот снова объявился, но, обернувшись к Антону, Арсений замечает, как тот чуть ли не вжимается носом в покрытое инеем окно и стучит ногтем по стеклу. — Фокс! — вырывается у того радостный вопль. Он больше всего сейчас напоминает маленького мальчишку, за витриной магазина увидевшего крутую машинку. Лис круче машинки, думает Арсений. — Арс, неси сметану! Надо кормить! Арсений сквозь морозные узоры видит только яркое оранжевое пятно на фоне белого снега. Ему издалека даже кажется, что лис машет хвостом, как соскучившаяся по хозяину собака. Арсений достает с верхней полки холодильника специально купленную для такого случая сметану. Лис не появлялся так долго, что он уже начал думать о плохом. — Быстрее! Антон, накинув на плечи куртку, напоминающую огромный мусорный пакет, и, натянув на ноги старые галоши, чуть не подпрыгивая на месте, выхватывает у Арсения банку со сметаной и выходит на крыльцо. Арсений видит, каких усилий тому стоит заставить себя успокоиться и замереть. Радость выплескивается из краев, но резкие движения Фокса испугают. Лис начинает медленно двигаться навстречу Антону, застывшему на корточках на нижней ступеньке и вытянув руку. — А вдруг он бешеный, — тихо говорит Арсений, так и застыв в предбаннике наверху. — Поставь на землю лучше, кто его знает… — Не душни, — перебивает Антон. — Нормальный он. Уже бы набросился. Арсению на секунду кажется, что лис бросает на него недовольный взгляд, расценив слова как личное оскорбление, тихо фыркает, но так, чтобы Арсений точно услышал, лапы переставляет и уже через несколько секунд оказывается совсем рядом. Антон, кажется, не дышит. Он даже протянутой рукой не трясет. Арсений его лица, правда, не видит, но затылок просто кричит о сосредоточенности. Лис влажным носом тянется к руке, принюхивается. Его большие черные на самых кончиках уши, как радары, дергаются, улавливая малейшие шорохи. Поняв, что опасности никакой нет, он делает шаг вперед и, подцепив банку зубами, выдергивает ее из рук Антона, тут же отбегая на пару шагов. Антон от неожиданности дергается и чуть не падает попой на ступеньку позади. — Вот же хитрый гаденыш, — шепчет он. — А ты хотел его погладить? — улыбается Арсений. Антон поворачивается к нему, недовольно нахмурившись, и на его лице читается отчетливое — «да, хотел». Он выглядит таким разочарованным ребенком, что Арсений не сдерживает смешка. Лис, дорвавшись до сметаны, лает от восторга, вместе с Арсением образовав дуэт. Антон закатывает глаза. — Спелись, — говорит он, но губа предательски дергается. — Даже похожи друг на друга. Арсений пожимает плечами, комплимент — а он именно так сравнение расценивает — прячет внутри, бабочки начинают новую атаку на грудную клетку, так, что дышать становится трудно. Арсений отводит взгляд от Антона, все так же задумчиво его разглядывающего, и мысленно произносит «я тебя люблю». В его голове слова звучат громко и отчетливо, что он уже было открывает рот, чтобы их произнести, но в это мгновение происходит сразу несколько вещей. Лис издает громкий визг, припадает к земле, трубой подняв огненный хвост, и застывает. Животные себя так не ведут. Тем более сметану тот, судя по всему, забывает напрочь. Арсений видит все это краем глаза, и на секунду ему кажется, что хвостов девять. Но про лиса он тут же забывает — Антон сгибается пополам, держась ладонью за горло. Арсений сбегает к нему по ступенькам, не понимая, что происходит — у того лицо покраснело, в глазах слезы. Открывает рот, пытаясь вдохнуть воздух, но ничего не получается — только судорожные хрипы. Он задыхается. Арсения не учили, что делать в таких случаях, а уроки ОБЖ он безбожно прогуливал. Должно быть, срабатывает адреналин. Думать нет времени, и Арсений становится у Антона за спиной, обхватывая его за талию, под ребрами, и давит. Антон вздыхает на третьем толчке, начиная кашлять. Арсений помогает ему сесть на ступеньки. Влажные кудри прилипли ко лбу, лицо красное. Антон держит ладонь на грудной клетке и вдыхает прохладный воздух пытаясь наполнить легкие воздухом. — Напугал, Шаст, — шепчет Арсений. Выходит, то ли зло, то ли испуганно. Он сам не понимает, с какой интонацией произносит. В голове каша. — Нормально же все было. У них в ногах валяется пустая банка, лис от испуга убежал в лес. Арсений даже не заметил. Антон, надышавшись, говорит: — Пиздец, как прекрасно дышать. Даже шутить пробует. Арсению не смешно, он чувствует, как дергается глаз. Мозг еще не до конца понял, что Антон чуть не задохнулся. Антон чуть не задохнулся. Просто так, на пустом месте. Какие-то пять минут. Арсению думать страшно, что было бы, если бы его не было рядом. — Первый раз такое, — Антон смотрит на него своими зелеными блестящими глазами и добавляет серьезно. — Спасибо, что спас. Арсений кивает. Антон его спасает каждый день, каждую секунду, просто одним своим существованием. Мысль такая ясная, что все слова разбегаются в разные стороны. Антон убирает все это время прижатый кулак к груди и разжимает ладонь. В самом ее центре лежит вишневая косточка. Антон хмурится и смотрит на Арсения так, будто у того есть ответ на все вопросы, а тому кажется, что в лесу в последний раз мелькает огненная вспышка. Загорается и исчезает, словно ее никогда и не было, даже следов никаких на талом снегу не оставив. Арсений признается несколько дней спустя. — Я тебя люблю, — срывается с языка и тонет в миг образовавшейся тишине. Он сам не понимает, почему признается сейчас, стоя у разделочной доски и нарезая лук, от которого начинает щипать глаза, но «сейчас» кажется, как никогда подходящим. Арсений чувствует, что слова ударяются о деревянный пол глухим эхом. Вот так просто. Не дав себе подумать лишний раз. Люблю. Это же так очевидно. Он улыбается, разглядывая маленькие нарубленные луковые кубики под ножом и понимает — что бы Антон сейчас не сказал — ему хорошо. Он решает капитулировать и сдаться своим чувствам, потому что держать эту плотину в одиночку невозможно. Антон, стоящий позади и вытаскивающий чашки с высокой полки подвесного шкафчика, замирает. Арсений не видит, но уверен, что признание для него неожиданно, как гром посреди ясного неба. Арсений оборачивается. У Антона в руках две побитые на каемках чашки, широко распахнутые глаза и едва покрасневшие уши. Эмоций на лице так много, что Арсений не успевает — видит удивление, приправленное испугом; радость, такую громкую, что она отпечатывается в глазах солнечными бликами, пойманными в окне; смятение, секундное и едва различимое: за ним следуют нежность и преданность. Антон ничего не отвечает, ставит посуду на столешницу и подрывается с места, тянется к нему и прижимается горячими губами. А у Арсения в груди взрывается суперновая. Антон не ожидал, но очень ждал этих слов. — Опусти нож, — смеется Антон. Арсений его голос слышит, как через толщу воды, захватывает все внимание, и только запах лука щекочет нос и немного отрезвляет. — Я тебя тоже люблю, Арс. Антон шепчет ему в губы, длинными пальцами притягивает за подбородок ближе. От чувств под ребрами горячо. Арсений думает, что, наверное, таким был последний день существования Помпеи, все его тело сгорает под прикосновениями, и дышать совсем нечем. Воздух между ними горячий, упругий, дотронься и он дрогнет, как желе. Твердая столешница упирается в поясницу, Антон обнимает его за талию горячими руками и притягивает ближе. В комнате прохладно, и от такого контраста внутри все переворачивается, под ребрами взрываются маленькие электростанции, закоротив сознание. — Сильнее, чем Маяковский, Есенин и Буковски, — шепчет Антон. Арсений слов не разбирает, Антон целует глубоко и горячо, отпуская себя. Длинные пальцы запускает в волосы на затылке, притягивая ближе, и Арсению приходится приподняться на носках, чтобы дотянуться. Он сжимает в пальцах теплую толстовку Антона, а в ушах все еще стоит ответное признание. Антон скользит языком по нижней губе, тут же ее прихватывая. Оттягивает, чуть прикусывая, зализывает. Арсений не сдерживает судорожный стон. В нем столько эмоций, они огромными цунами накрывают с головой, расшатывая каждое нервное окончание. Антон проскальзывает языком внутрь, касаясь кромки зубов. Арсений пытается перехватить инициативу в поцелуе, но Антон не дает. Он как странник, только вышедший из бескрайней пустыни и дорвавшийся до воды — не может насытиться. Арсению кажется, что его горячие руки везде. Антон касается щек, даже вечно холодные кольца на пальцах накалились. Губами переходит к острым скулам, ровной линии челюсти. Второй рукой касается футболки под колючим старым свитером и заглядывает помутневшими глазами: — Можно? Арсений кивает. У самого в голове такая каша, он еле на ногах держится, превращаясь в растекшийся под пальцами Антона пластилин. Острый запах лука щекочет нос. Арсений морщится, а Антон усмехается ему в шею. — Может в спальню? — спрашивает Арсений. Антон, нежно улыбаясь в ответ, кивает. У самого щеки румяные-румяные, глаза горят словно стометровку пробежал. Кудри на голове напоминают гнездо. Он Арсению кажется настолько красивым, что он удивляется, как только в их первую встречу не заметил. Почему обходил стороной и поначалу равнодушно относился? Антон смотрит на него так, как никто никогда не смотрел и вряд ли посмотрит. В груди снова все сжимается, а Антон неверно читает его заминку: — Думаешь, как положить мне лук в бутерброды? — хитро улыбается. — Что? — теряется Арсений. Антон закатывает глаза: — В нашу первую встречу на кухне, на моей кружке была картинка с надписью «Love is… позволять ему класть в бутерброды лук». — Надпись не помню, но великолепный монолог про суп с вареной морковью забыть не смог, увы, слишком подробно ты мне рассказал эту душераздирающую историю, — улыбается в ответ Арсений. Антон улыбается в ответ и тянет его в сторону лестницы. Арсений сжимает его руку и вспоминает, какая надпись была на его чашке. «Любовь — это то, что нельзя спланировать». Ведь все так и получилось. Он не планировал любить Антона, тот сам ворвался в его жизнь, настойчиво требуя никому ненужные дополнительные уроки. С головой нырнул в его мистическую жизнь на даче и не сбежал на пути первых препятствий. Жизнь дает только то, что тебе по силам. Арсений слышал эту фразу так много раз, но не уверен, что прошел бы все препятствия без Антона. Он бы ее исправил — «Жизнь дает тебе только то, что тебе по силам с нужным человеком». Он ложится на кровать, не в силах оторвать глаз от Антона. В зеленой радужке сосредоточена вся его жизнь, и даже неопытность в сексе с парнем нисколечко не пугает. Будь что будет, по ходу разберется. — Я не знаю, что… — говорит Арсений. Он просто предупреждает. Антон мягко касается его губ и подчеркивает уже прозвучавшую в голове мысль: — Не страшно, разберемся. На чуть приподнятую бровь Арсения Антон улыбается: — Ты меня совсем неопытным в делах любовных считаешь? Арсений фыркает от формулировки. — Нет, просто как-то не думал об этом. — И не надо, — Антон нависает сверху, целуя в уголок губ. Арсений невольно цепляется пальцами за его талию. Отпускать нет сил. Антон устраивается на его бедрах и стаскивает толстовку, оставаясь в одной футболке. Арсений бы и от нее избавился. Антон снова нависает над ним, запускает пальцы Арсению под свитер, сжимает в руках футболку, ладонью гладит впалый живот, пальцами пересчитывает острые ребра. Арсений впивается ему в губы. Для него все это пытка, хочется больше и острее. Хочется Антона вжать в себя, чтобы он в нем растворился и навсегда был близко-близко. Хочется, чтобы запах шампуня от кудрей никогда не пропадал, чтобы браслеты на руках всегда звенели, чтобы эти невозможные губы всегда касались. Антон тянет свитер вместе с футболкой наверх. Прохладный воздух комнаты касается обнаженного тела, и Арсений ежится. Антон накрывает собой, горячими губами касается тут же твердеющих сосков. Лижет их широко языком, вызывая стоны, дует, выбивая последние мысли из головы. — Какой красивый, — шепчет куда-то в район сердца. Арсений расставляет ноги шире, притягивая Антона ближе. Член неудобно упирается в ширинку, ему позорно хочется потереться об Антона и избавиться от штанов. Он закрывает глаза и откидывает голову. Антон целует ключицу, лижет шею, вызывая мурашки, и легонько прикусывает мочку уха. Арсений жмурится. — Арс, я могу с тебя снять штаны? — шепчет Антон в ухо. Еще спрашивает! Арсению льстят такие нежность и забота, но сил уже терпеть правда нет. Он себя видит накаленным проводом — вот-вот закоротит и лишит весь город света. Он кивает, сам тянясь к ремню Антона. Тот с трудом поддается, никак не вылезая из шлевки. Антон стягивает с него домашние штаны, и видя, что у Арсения проблемы с его джинсами, встает и стаскивает их сам, вместе с трусами и футболкой, тут же возвращаясь на место. Они при друг друге переодевались много раз, но Арсений взгляд всегда отводил, чтобы не смущать. Сейчас же он жадно, без зазрения совести рассматривает всего Антона, удивляясь, как ловко под огромными толстовками тот прячет стройное, подтянутое тело. Арсений жадно облизывает взглядом рельефные руки, стройные ноги, едва заметный живот. Стоящий член мажет головкой по животу, и у Арсения во рту скапливается слюна. Лежать в одних трусах странно, но все стеснение отходит на задний план, когда он видит, как Антон смотрит на него — так смотрят на восьмое чудо света, на Париж, готовясь умереть, на то, что бесконечно любят и отпускать не готовы. Арсений сам не может отвести взгляд, теряя голову от происходящего, когда Антон выглядит вот так, особенно когда позволяет ему снова и снова касаться своих губ. Арсений чувствует тяжесть внизу живота, просто хочет провести пальцами по плечам, ощутить жар от тела, лизнуть изгиб шеи и выпирающие ключицы, целовать грудь, оставить засос, пока тот не станет багровым, и Антон не застонет. — Прекрасный, — шепчет Антон, приближаясь и снова впиваясь в губы поцелуем. Арсений чуть поднимает голову, вытягивая шею и раскрывая губы для большего, но Антон отстраняется, еще недостаточно насмотрелся. Руками он скользит вверх по бицепсам, тут же обхватывает ладонями шею в родинках, оборачивает вокруг нее пальцы, поднимает голову вверх и целует чуть глубже, краткими, повторяющимися прикосновениями губ. — Антон… — выдыхает Арсений, а тот хитро, как лис, улыбается в губы, подцепляя резинку трусов и стягивая ее ниже. Его длинные пальцы обводят контур рельефного пресса, посылая толпы мурашек, гладят тазовые косточки, вырывая у Арсения невольный стон. Антон отрывается от поцелуя, прослеживая свои действия, наблюдая, как кожа под пальцами покрывается мурашками. — Насмотрелся? — Арсений не хочет строить из себя невинную девственницу, но мозг коротит от близости. Он позволит ему все, что тот захочет: раздвинуть ноги, стонать и рыдать, пока тот будет втрахивать его в матрас, пока Арсений не сможет дышать, пока не вцепится в плечи, царапая ногтями спину и стоная от удовольствия. — Нет, — произносит Антон. — Буду звучать, как в сопливых мелодрамах, но не могу наглядеться. — Дурак, — Арсений улыбается, обвивая руками под лопатками и притягивая ближе. Антон нависает над ним, уперевшись локтями в матрас, и хочется почувствовать его целиком. Арсений облизывает ладонь и опускает руку вниз, обхватывая член. Он как будто на американских горках — потерялся во всех своих эмоциях. Он никогда раньше не был с парнем, поэтому делает интуитивно. Так, как понравилось бы ему самому. Торопиться не хочется, Арсений медленно оттягивает головку, немного прокручивая запястье, Антон упирается лбом ему в плечо и шумно дышит. В этом моменте хочется раствориться, щелкнуть пальцами и заставить время замедлить ход. Внизу живота горит тяжелый ком возбуждения, с каждым судорожным выдохом Антона разгораясь все сильнее. — Стой, — шепчет тот, отстраняясь. У Антона глаза почерневшие, влажные, зеленую радужку совсем не видно. Он закусывает опухшую от поцелуев губу и смотрит виновато. — Ты меня переоцениваешь, Арс, я слишком долго тебя хотел. Арсений непонимающе смотрит на него, у него мозг еле соображает. Когда смысл сказанного, наконец-то, доходит, воздух застревает в горле, дышать совершенно нечем. Арсений открывает рот, как рыба, выброшенная на берег, но Антон прийти в себя не дает. Смахнув влажные кудри со лба, стягивает с Арсения трусы и губами обхватывает болезненно ноющий член. — Антон! — шипит Арсений от неожиданности. Его рот теплый и влажный, идеально скользит по всей длине члена, лаская именно там, где нужно, чтобы Арсений задрожал и застонал еще громче. Мир становится ярче и красочней, когда он открывает глаза, чтобы посмотреть в глаза Антона, в которых сверкают огоньки. Это, должно быть, воображение, потому что так глаза сиять не могут. Огни, отражающиеся в глазах Антона — та самая невероятная любовь, которую он впервые почувствовал в своей жизни, которая ни с чем не может сравниться. Антон обхватывает его член губами плотно, облизывает по всей длине, и Арсений тянет его за волосы, извиваясь, ногтями царапая спину. Антон придерживает его за тазовые косточки на месте, не давая толкаться. Арсений закусывает ладонь, пытаясь задушить стоны. Антон, хоть и кажется худым, сильными руками прижимает его к матрасу. Под кожей разливается огонь, и Арсений запрокидывает голову, зажмуриваясь. Антон его с ума сведет. Тот его настроение ловит, и, как назло, замедляется, отпускает член Арсения и наваливается сверху, снова припадая к губам и улыбаясь, что-то шепча. Арсений ни черта не понимает, но как идиот улыбается в губы. — Арс, ты хочешь… — Да, — шепчет Арсений в губы. — Я даже не договорил. — Я тебя понял, — Арсений слепо клюет его в щеку. Руки со спины сползают на ягодицы, и Антон нежно кусает его за челюсть. — У тебя есть смазка? Антон кивает, встает с кровати, и его отсутствие вмиг отдает прохладой. Арсений пытается отдышаться, привести мысли в порядок, но выходит слабо. Антон из тумбочки у своей кровати достает тюбик смазки и презерватив. — Думал об этом? — мягко улыбается Арсений. Эта мысль теплом отдает в груди. Ему приятно, что Антон представлял их секс, готовился. У того, хоть и до этого румяные щеки вспыхивают вновь румянцем, не раздумывая кивает. — Да, я же сказал, — Антон наваливается сверху. — Думал о тебе. Целует его в нос-кнопку. — Хотел тебя. Целует, раздвигая губы языком. Глубоко, мокро. — Представлял, как буду тебя касаться, — Антон заводит руку ему за голову и сжимает волосы на затылке, оттягивая. — Как буду растягивать тебя. Арсений прикрывает глаза. Антон влажными от смазки пальцами касается между ягодиц. Инстинктивное желание — свести ноги, закрыться. — Я буду осторожен, — обещает Антон. — Я остановлюсь сразу же, как ты попросишь. Арсений верит. Он пытается успокоиться и отвлечься от непривычных ощущений. Ему не больно, скорее странно. Антон правда ведет себя нежно. Кружит вокруг входа, давая привыкнуть, всматривается в лицо, ловя любые изменения. Он выдавливает на пальцы столько смазки, что все хлюпает, но дискомфорта нет. Один палец входит легко, и Арсений сам не замечает, как начинает торопить и просить больше. Осторожность Антона приятна, но хочется больше. Наслаждение граничит с болью, но Антон просит не спешить, чтобы не сделать неприятно. Арсений в его глазах читает только желание, такое неприкрытое, что он сам не понимает, откуда Антон берет силы и сдерживается. — Антон, — шепчет Арсений в ушную раковину. Второй палец не причиняет боли, Антон растягивает медленно, раздвигая нежные стеночки и подготавливая его под себя. — Давай, пожалуйста. Последнее слово тонет в всхлипе, когда Антон находит простату. Арсений кусает его за острое плечо, не зная куда себя деть от ощущений. Перед глазами все темнеет. — Арс, — шепчет Антон ему в губы. — Давай уже, пожалуйста, — просит Арсений. Он готов умолять, готов сделать все, что угодно. Антон отодвигается и разрывает пакетик с презервативом, раскатывая его на члене. Не спешит, продвигаясь в нем медленно. Арсению больно, хоть он и пытается не подавать виду, в уголках глаз собираются предательские слезы, и он отводит голову в сторону, пытаясь их скрыть. — Тише, тише, малыш, еще немного, — шепчет Антон ему в ухо. В любой другой ситуации, Арсений бы возмутился, потому что ну какой он малыш, но сейчас дурацкое прозвище служит якорем. Он за него цепляется и концентрируется, пропуская боль мимо себя. Он невольно впивается ногтями Антону в спину, тот шипит сквозь зубы, но не одергивает. Антон чувствуется так близко. Когда член входит до основания, с губ слетает судорожный стон. Антон замирает, давая привыкнуть. Покрывает его влажное лицо поцелуями. Легонько кусает за губу, отвлекая, тут же зализывая. Арсений привыкает, не понимая, когда распирающее изнутри ощущение становится приятным. — Давай, — шепчет он, и Антон начинает двигаться. Медленные, аккуратные толчки становятся все сильнее и сильнее, жестче, глубже, меняя углы направления и находя новые точки, дарящие незабываемые ощущения. — Арс, тебе хорошо? Мм? — Арсений стонет, когда Антон меняет угол и задевает простату, перед глазами снова вспыхивают звезды, он прикусывает губу до крови, но Антон зализывает ранку, исследует его рот своим языком, а потом обхватывает член рукой и проводит несколько раз по всей длине. — Да… ах, да, Антон… да… Он горит, горит каждая частичка его тела взрывается тысячами маленьких суперновых, он вот-вот лопнет в объятиях Антона, под его поцелуями и руками, под давлением его члена, который все жестче и быстрее вбивается, приближая оргазм. Арсений покрывает его лицо поцелуями, не зная, куда попадает. Ему так хорошо, он бы никогда не подумал, что такое возможно. Антон замедляется, и Арсений начинает подмахивать сам, смотрит в темные глаза напротив, и последний воздух покидает легкие. Он начинает тонуть. — Такой красивый… — шепчет Арсений, и Антон, если это возможно, становится еще краснее и прячет лицо в изгибе шеи, облизывая ее и позволяя ласкать влажные кудри. Движения становятся быстрей и хаотичней, они оба отчаянно пытаются перейти финишную черту, Антон обхватывает его член и начинает быстро дрочить, опуская кулак вверх-вниз. Последние связные мысли покидают голову. Арсения накрывает оргазм первым, узел внизу живота развязывается. Антон продолжает скользить в нем, ища разрядки и вбиваясь в разморенное тело под собой. — Антон, давай, — шепчет Арсений ему на ухо. Тот делает еще несколько толчков, простонав в губы и изливаясь в презерватив. Антон тяжелый, но Арсению физически сложно открыть рот и попросить подвинуться. У него не осталось на это сил, Антон выбил их все. Он может только невесомо водить рукой по красивой влажной спине, пересчитывая выпирающие позвонки. Когда Антон отодвигается и смотрит на него, Арсений говорит очевидное: — Люблю тебя. Он скажет это еще тысячу раз в день и ни разу не усомнится в своих словах. Любовь к Антону вросла в его сердце недостающей частью. Он в ней не сомневается, как не сомневается, что все будет хорошо. И пусть впереди «вода, огонь и медные трубы», Арсений уверен, что, если он будет сжимать в своей руке ладонь Антона — все ни по чем. — Люблю тебя, — улыбается Антон в ответ, притягивая ближе.