Марионетки демона: Саган

Внезапной находкой для Харрингтона среди пустынной поляны стал его дом. Тот же фасад, те же окна и двери. Знакомая черепица, цветы в горшках, что расположились на подоконниках. Осталось переступить порог и увидеть перед собой Линду и Сару, помочь дочери с домашним заданием и крепко поцеловать жену. Его не ждали, дом был пуст. Никто не отзывался на крики, и только часы в гостиной тихо клацали на стене, отражаясь в сознании небесным громом. Запаха картофеля не осталось, как и любезно припрятанных главой семейства тел. На кухне ничего не изменилось, в спальне, на втором этаже, тоже. У Харрингтона возникло чувство подмены. Клац. Единственной комнатой, вызывающей у него опасение, была ванная – место феерической кончины и не самых лучших воспоминаний. Он представил себя, с изувеченным лицом, больше похожим на отбивную с кусочками раздробленных костей. Смешно подумать, что деревяшка с металлической ручкой способна таить за собой всё, что угодно, пока ты не рискнёшь и не проверишь неизведанные за ней просторы. Вновь чувство подмены пробежало по телу, покрыв кожу мурашками. Дэниел боялся открыть дверь и обнаружить там нечто иное, что способно лишить рассудка. Харрингтон всегда полагался на логику и прибегал к рациональному мышлению, однако сейчас при каждой мысли мозг пронзала резкая боль, не позволяющая сосредоточиться. Если Сары и Линды нет, значит, и его тела нет – логично? Клац. Клац. Главный теоретик, испытывающий на себе, и не только, новые открытия и огнестрельные орудия, капитулировал перед дешевой межкомнатной загородкой. Он отходил от гнетущего места, не спуская глаз с двери, пока что–то позади не остановило его. Это была высокая тумба из тёмного дуба, на запылившейся поверхности которой стоял подержанный граммофон. Пластинка переливалась тёмно–красными отблесками, словно её создали из крупиц туманной обители. Позолоченная рукоятка манила своим видом прикоснуться к ней и погрузить окружение в композицию неизвестного автора, чьё имя стёрлось с винила. Дэниел прильнул к ней и сдавил так крепко, будто вновь держал шестизарядный подарок. Любое желание должно быть обдуманным, а действие – бесповоротным. Уверенность в себе лишала человека прошлого и открывала путь в будущее, строящегося на осколках совершённого. Харрингтон привёл пластинку в движение и поставил на неё иглу. Клац. Клац. Клац. Громкая, торжественная музыка разлетелась по дому в одно мгновение, даровав ему вторую жизнь. Краска на стенах откалывалась и осыпалась на ламинат, превращаясь в кусочки бумажных обоев, возвращаясь обратно и кружась, словно в вальсе. Современная мебель таяла на глазах, как лёд, уступая место старому дивану и креслам в цветочной обивке. Плафоны светильника соскользнули и разбились об пол на хрустальные серёжки, взмывающие к потолку на люстру. Гостиная менялась в темп чудесной мелодии, сменив зелёные шторы на выцветшие, совсем простые занавески. Появившийся из дымки старик кружился на чёрном ковре, обхватив руками пустоту. Худощавая фигура в синей пижаме хромала на правую ногу. Ассиметричные черты лица свидетельствовали о перенесённом инсульте, на впалых щёках и ноздрях виднелись тёмные пятна. – Маргарита, помнишь тот тёплый семьдесят восьмой? Волшебные вечерки, мы слушаем лучших музыкантов… – Ты у меня самый лучший! – послышался женский голос. Желание может возникнуть из ниоткуда и пожирать изнутри до тех пор, пока человек его не исполнит. Сейчас Дэниелу безумно захотелось отрезать себе ногу. Вставить кусок ржавой арматуры и прокрутить её до кости, а затем двигать по сторонам, расширяя рану всё больше и больше, дожидаясь потери сознания от болевого шока. Идея, словно обжигающее пламя, разнеслась по голове и опалила уже тлеющий от первого плана мозг: лишить себя жены и дочери. Арматуры поблизости не оказалось, однако Дэниелу, в безумном порыве задуманного, удалось приметить трость старика, опирающуюся на подлокотник кресла. – Тогда всё соответствовало обстановке. Апрель, играли «Весенние голоса» Штрауса. Если не изменяет память, в си–бемоль. – Верно, верно! На конце трости была прикреплена половинка гвоздя. Острие помогало старику выбраться из дома в скользкую погоду и чувствовать себя намного увереннее на дорогах. Харрингтон заносил её над ногой и опускал со страшной силой. Он стиснул зубы и продолжал калечить себя. Непреодолимая жажда крови, вытекающей из маленьких отверстий, сводила с ума. Музыка заиграла ещё громче, став похожей на живую. Призрачный оркестр взялся за инструментарий и дополнил вальс истязающими воплями Дэниела. Удар за ударом превращал ногу в решето, перемазанное мякотью спелой вишни. – Танцуй, как никогда не танцевал! – смеялся мужчина. – Запомни тем, чем сотворил! Прекрасная мелодия, как источник пагубных мыслей. Нужно избавиться от граммофона, и тогда всё исчезнет. Старик, говорящий питомец с его поляной, треклятый револьвер. Проснуться рядом с Линдой, встретить забежавшую в спальню Сару с новым рисунком и на одну минуту подумать о том, что жизнь начала налаживаться. Поздно. Только настоящее, то самое «совершённое» – всадник с прострелянным затылком и холщовым мешком для тел будет преследовать вплоть до самого конца. Но где этот конец, если Снежок дал ясно понять, что даже пуля не способна отправить на тот свет? Следуя излюбленной логике, семья должна быть на поляне вместе с Харрингтоном, однако её не было. Сплошные вопросы, и никаких ответов. Ещё никому не удавалось философствовать, пребывая в агонии, однако Харрингтон побил все рекорды и доказал обратное. Дыры на ноге сливались в одну большую рану, края которой покрылись гематомой. – Трам–пам–пам! – Напевал старик, кружась вокруг Дэниела. – Там–ра–ра–ри–ра–ра! Не останавливаться, держать темп! Глубже, энергичнее! – Саган, прошу тебя… – женский голос затих. Сила воли. Ничем иным назвать следующее действие Харрингтона не представлялось: он оторвал трость и хлопнул ею по пластинке, разбив винил напополам. Тишина обрушилась слегка слышимым треском. Харрингтон лёг на спину и попытался отдышаться. Три глубоких вдоха, попытка совладать с болью. Безрезультатно. Очередной вдох, резкий выдох. Кровь подобралась к пояснице, пропитывая белую рубашку характерными пятнами. Истерзанные гвоздём синие брюки уже не зашить, а вот над чёрными туфлями ещё можно похлопотать, начистить до блеска и привести в пригодный вид. Причесать непослушные пряди на обе стороны, замаскировать запах гнилого нутра французскими духами, и жить как прежде, пока сейф снова не щёлкнет кодовым замком. Дэниел приподнялся на руках и приметил перебравшегося в кресло старика. Его широко раскрытые глаза метались по гостиной и не находили покоя. Тощие руки были прижаты к груди в попытке усмирить непрекращающийся тремор. Из перекошенных губ, по сморщенному подбородку, на пижаму стекала пузырящаяся слюна. – Отдай мне трость! – раздалось в голове хриплым тембром. – Сейчас же! Харрингтон послушно положил её на пол и подтолкнул к креслу. – А теперь подползи и подбери обратно! Не бойся, я не кусаюсь... зубов не осталось. – Старый маразматик! – Не ты ли разговариваешь сам с собой, хм? Думаешь, я забыл о твоих суждениях по внешности? Я помню все, в отличие от тебя, в деталях! Саган. Так его кто-то окликнул перед тем, как Харрингтон сломал пластинку. До этого момента ему не доводилось слышать подобного имени, однако сам образ казался вполне знакомым, и даже чересчур. Особенно запечатлелась в памяти плешь – долголетний оазис среди редеющих пепельных пальм. – Мир кажется унылым без музыки, а без любви – невыносимым, – Саган впился в подлокотники морщинистыми пальцами, дрожа приосанившись. – Всё это лирика, ведь на самом деле тебе плевать на чужие судьбы. Я годами сходил с ума, смотрел на улицу через мутную призму катаракты и задавался вопросом: в какой день я проснусь и не смогу взглянуть на потерявший краски мир? Перед тобой моё никчёмное тело, как результат твоих теорий. Подумай хорошенько, кто заводит беседу в пустой голове: та больная оболочка, или же, остатки потускневшей совести? Я не спешу получить ответ прямо сейчас, у нас с тобой много времени на размышления и догмы, не бойся высказывать их, мне будет интересно разобрать каждую и предоставить тот или иной ответ. А пока, я предлагаю нам поужинать. Будь любезен, пододвинь ко мне стол и принеси с кухни разогретый йогурт. Я изрядно проголодался. Манипуляция, которой невозможно противостоять. За пять минут Дэниел превратился из прекрасного семьянина в хромую прислугу невменяемого старика. Сил на крики не осталось, как и собственного мнения. Саган пленил его разум, теперь он был вынужден следовать любым желаниям. Харрингтону, на удивление, удалось легко подняться с пола и встать на обе ноги, не чувствуя при этом хоть малейшей болезненной рези. – Не сочти меня жестоким, – продолжал Саган, – Отныне мы с тобой на равных. Кровь уже не течёт, нога не беспокоит. Мой подарок и гарантия на тот случай, если я почувствую что-то неладное, и ты предпримешь попытку сбежать. Как только промелькнёт подобная мысль, ногу разорвёт, а расправа будет более изощрённой. Отчасти, я благодарен тебе за новые витки фантазии, о существовании которых не догадывался вплоть до сегодняшнего дня. Например, если ударить кувалдой по животу, боль покажется не такой страшной, по сравнению с ощущением растекающихся по брюху внутренностей. Я не пугаю, нет, ни в коем случае, лишь строю планы на будущее и делюсь ими с тобой, – влажные губы попытались растянуться в кривой улыбке. – Чайная ложка в первом ящике справа… Микроволновка подала три коротких сигнала и замолчала, заставив Дэниела покинуть гостиную. За дверцей стояла небольшая стеклянная тарелка, доверху наполненная бурлящим черничным йогуртом. – Разве это вкусно? – Крикнул Харрингтон. – Не кричи, – спокойно ответил Саган. – Тебя я могу слышать отовсюду, как и ты меня. Никогда не доводилось разогревать йогурт? Так он становится гораздо питательнее и вкуснее. Харрингтон нашёл единственную во всём ящике серебряную ложку и поставил тарелку на стол. – Ты действительно полагаешь, что результат твоих теорий способен самостоятельно принимать пищу?! – Удивился Саган. – С виду целая амбразура, а в голове пустота… или что, последние мозги разлетелись по плитке в ванной? Дэниел не вытерпел. Он схватил старика за грудки и посмотрел в его мутные зрачки. – Напрасно, отныне в них ничто и никто не отражается. Они не блестят как у людей, полных идей и стремлений. Четыре года обезжизненной жизни, и всё благодаря тебе. – Откуда ты всё знаешь?! – Харрингтон тряс Сагана и бил его об спинку кресла. – Откуда?! – Жить – это не твоё! – Тот истерично засмеялся, брызжа слюной на пижаму. – Твой удел лишать жизни, рушить чужое счастье и танцевать огненный канкан на холодных трупах. Этот недуг гораздо ужаснее моего. Ты болен! Ты неизлечим! – Заткнись, плешивый урод! Кулак прошёлся точно по челюсти Сагана, завершив провокацию кратковременным хрустом. В прозрачные, тянущиеся изо рта до рук нити добавились алые капельки. – Посмеялись, и хватит. На правду не принято обижаться, – голос старика вновь стал спокойным и размеренным. – Неужели я так ненавистен даже идиоту без права собственного выбора? Истеричка, перестань слоняться из стороны в сторону, сядь, наконец, и покорми меня! – Возомнил себя бессмертным? Думаешь, я не способен поднять руку на слабых? – Дэниел сдерживался, чтобы не ударить Сагана в очередной раз. – Я убедился в этом вот уже дважды. Не стоит утруждать себя снова, к тому же, мне совершенно всё равно. Очнись, болван, я в твоей голове, и чтобы причинить мне боль, тебе придётся вскрыть черепушку. Но ты же у нас сильный и непоколебимый, зачем калечить себя, когда можно отыграться на других. Кто бы плохо не отзывался о мести, эта штука весёлая. Изрешечённая нога – только начало. Поверь, я отыграюсь на тебе сполна. А теперь, будь так любезен, покорми меня. Абсолютное ничего повисло в горле и протянулось до самого желудка. Так Харрингтон понял, что и сам бы не отказался от ягодного десерта, но сначала следовало исполнить просьбу старика. Дэниел и не заметил, как он стал для него близким родственником, опробовал на нём силу, однако выстрел на первой встрече, всё же, казался неприемлемым и неуважительным жестом по отношению к старшему поколению. Мама и папа Сагана давно откормили могильных червей, поэтому первая ложка погрузилась в язвенный рот без каких-либо пожеланий. Старик охотно чавкал, слизывая кусочки аппетитной черники с полу гнилых и шатающихся зубов. Он наслаждался каждым моментом, старался тянуться к рукам Дэниела и как можно скорее почувствовать давно забытый вкус. – Восхитительно! – Мелодично произнёс Саган. – Давай, попробуй! – С этой же ложки?! – Можешь руками, тебе ведь нет разницы, в чем они будут замараны: в крови или в приготовленном моей женой йогурте... Харрингтон промолчал. Саган знал больше него, и поэтому имел власть не только над мыслями, но и действиями. Впредь стоило задумываться над каждым словом перед его озвучиванием, что было для Дэниела диким, и совершенно непривычным явлением. Но какой в этой затее смысл, если Сагану известны события наперёд? Если Харрингтон и действительно когда-то был знаком с фыркающей фигурой в кресле, то только в чертогах собственного сознания, пленённого отделённым от тела голоса музыканта. – Я познакомлю тебя с Маргаритой, но не сейчас. Насыщенный день, не правда ли? Столько событий за короткий промежуток времени, и смерть, и переезд в новый дом. Успеваешь следить за следом этой тоненькой ниточки? – Но Снежок говорил мне обратное, что я жив! – Наивно и по-детски пролепетал Дэниел. – Либо я не догадывался, что погодное явление способно общаться, либо ты сумасшедший, – Посмеялся Саган. – Иди в спальню и проспись, она, как и у тебя, на втором этаже. Ступай… Что-то остановило Дэниела представить образ домашнего питомца, лишив Сагана возможности догадаться о промелькнувшей кличке кота. Харрингтон оставил тарелку на столе и поднялся по лестнице, повернув по коридору налево. Старик не соврал, всё напоминало родной дом, только комнаты претерпели изменение. Спёртый воздух в спальне перемешался с запахом лекарств. На прикроватной тумбе, на книжных полках стояли пузырьки с таблетками, под крышками которых лежали небольшие обрывки ваты. Нос Дэниела забился старостью и безысходностью перед неминуемой гибелью. Человек умирает в собственных пролежнях и идеей о том, чему было не суждено сбыться. Отпечаток тела Сагана на кровати тянул Харрингтона к себе, заставляя лечь в ложбину и подумать о самом сокровенном. Ледяная простыня и колкие пружины встретили гостя с особым радушием. Мертвецы не способны сделать свой сон кратковременным, на это уходит целая вечность. Дэниел изрядно устал, предавшись безграничному царству Морфея, словно новорожденный младенец. Он знал, что завтра его ждёт очередной день пребывания в доме Сагана, позабыв о прошлом. В этом месте оно занимает самую пыльную нишу…