Реквием по мечте

      — Как он вообще меня нашёл?       Люмин неопределённо пожимает тонкими плечами, всё ещё не выпуская из рук братского телефона: за последние десять минут она несколько раз к ряду вдоль и поперёк пролистала профиль Барбатоса — Венти, неизвестно как вышедшего на маленький итэровский закуток в социальной сети.       У Итэра сто два подписчика, и те набрались благодаря съёмкам его игры на гитаре, у Венти — чуть больше, чем полтора миллиона. Юношу пробирает озноб, правый глаз нервно дёргается. Он боится представить, какими ухищрениями и окольными путями новый знакомый откапывал его профиль в интерактивном комьюнити. Отчего-то представляет безобидного на вид поэта в чёрной повязке, лицо закрывающей, за взломом Интеренет-базы и неловко усмехается — до того абсурдно смотрится.       Девушка задумчиво пожевала уже покрасневшую губу, и Итэр легонько шлёпнул её по руке — пока вовсе не прокусила. Сестринские глаза быстро-быстро метались по чужой страничке и, наверное, каждая из двух сотен тридцати девяти фотографий была досконально изучена и, если не одобрена, то хотя бы оценена по достоинству. Пару раз хвалит «качественно подобранную цветовую схему» — Итэр только недоумённо брови выгибает у переносицы. Над последней публикацией она долго смеётся: на ней кто-то сунул Венти пушистого персидского кота, тот серым хвостом его запястья огибает, а сам парень щурится сильно-сильно, нос красный морщит, будто чихнёт.       Она аккуратно передаёт обратно телефон; Итэр боится лишний раз на него посмотреть, будто парень-поэт может вылезти прямо из мерцающего дисплея. По спине холодной волной пробегаются неприятные мурашки, в голове всплывают расплывчатые воспоминания о фильмах ужасов с похожим сюжетом. Он глубоко вздыхает и вилкой накалывает кусочек частично съеденного пухлого блинчика, ягодный джем растекался замысловатой фигурой по его тарелке, словно следы преступления. Даже в этом угадывался с утра знакомый силуэт. Итэр думает, что у него паранойя.       Люмин краем глаза на работающую плиту поглядывает, на той тихо шкварчит крышкой прикрытая сковорода. В ней жарится лапша с рыбой-тигром. Она носом воздух тянет, голову слегка приподняв, и удовлетворённо кивает — не подгорает. На брата взор переводит, интересуясь:       — Ты ему ещё не ответил?       Парень осторожно касается экрана, пока тот не погас, мессенджер открывает. Венти ждёт его ответа чуть больше десяти минут, и Итэр совестно себя заверяет, что в рамках приличия у него есть ещё хотя бы пара долгих секунд. На вопрос, не хочет ли он «почтить своим присутствием эксклюзивную экскурсию по компании» отвечать не то чтобы страшно. Для Итэра все события пролетают так быстро, он толком не успевает ничего осознать: словно стоит в вагоне синкансэна, позабыв купить важный билет — ему бы передышку.       Сестра неодобрительно головой качает, одними губами шепчет по буквам: «Трусишка». Столовое серебро в руках у юноши мелко трясётся. Под выразительным сестринским взглядом он медленно телефон со стола поднимает, чат открывает и вновь застывает. Напротив раздаётся разящие фырканье, будто всхрапывает строгая лань; Люмин подскакивает, подрывается с места и юноша опомнится не успевает, как та цап — гаджет прямо из-под носа утаскивает и бегством спасается, как белка. Вилка с дробным перезвоном на поверхность стола опускается, стул ножками проезжается по паркету, тот противно скрипит, а сестру уже не догнать: та на безопасное расстояние грациозной тигрицей отпрыгивает, свой стул на изготовку двигает, словно это сможет её уберечь. И к тому моменту, как Итэр до неё, стремительной фурии, добирается, телефон звонкой трелью заходится. На долю секунды воцаряется звенящая тишина, только пар под сковородной крышкой шипит. Сестра победоносно дисплей к нему разворачивает, на том Венти отправляет подмигивающий смайлик с каким-то персонажем. Кажется, Доком Брауном?       Юноша показательно нахмуриться хочет, да только не может: в голове разом становится пусто, словно всё выкорчевали. Люмин на него выразительно смотрит, сканирует и легонько кивает; Итэр понимает, что больше не нервничает — не за чем, раз триггер с таким невероятным сестринским упорством был устранён. Как оперативный агент, ей богу. Телефон свой у неё из рук забирает, ближе к себе подносит, всё перечитывая. Сестра за рамки дозволенного не заходила, всего-то согласием ответила, а Венти так секунда в секунду свой смайлик отправил, словно все эти десять с лишним минут понимающе ждал. Юноша про себя считает до пяти, выдыхает, и обратно. Он уже сам у нового знакомого время уточняет, пальчиками быстро по виртуальной клавиатуре стучит, будто передумать боится, стремится свои переживания обогнать. Венти отвечает почти сразу, говорит, что всё равно весь день пробудет в компании, и Итэр может подойти в любой удобный момент. И, с пару секунд погодя, второе сообщение отправляет.       — Венти пишет, что хочет меня кое с кем познакомить, — он заинтересованно брови приподнимает.       Люмин щурится в тёплом кухонном свету, к плите подходит. Крышку со сковороды убирает и газ выключает. Тот моментно синим всполохом искрит и гаснет. По комнате струится приятный рыбный аромат. Китайскими стальными палочками сестра всё перемешивает, соевый соус заливает и только после отвечает:       — Не тяни, он же ждёт.       Итэр самыми уголками губ улыбается, понимает: сестра примет любой его выбор. Не любящий выходить за рамки собственного комфорта, он думает, что, не попробуй он раз, не смог бы попасть даже не стажировку. На чаше весов «за» однозначно тяжелее, и Итэр принимает решение думать поменьше — чтобы лишний раз не нервничать по всяким пустякам. Жизнь всего одна, а он лишает себя удовольствия страхом.       Юноша сам себе кивает, в сообщении указывает, что подойдёт ближе к обеду. Венти долго себя ждать не заставляет: вновь смайлик кидает, уже с анимированным кивающим Барри Алленом. Итэр счастливо улыбается, словно ребёнок: в школьные годы он был одним из его любимых героев, в старых коробках до сих пор можно отыскать выпуск The New 52. Барбатос напоследок сообщает, что встретит его, фотографии в итэровском профиле лайками отмечает — все восемнадцать, — и спокойной ночи желает. Сестра наблюдает за ним, ход его мыслей улавливает, словно они — единый организм:       — И что в этом страшного? — в её словах нет осуждения, только мягкий смешок. Итэр согласно кивает, пофыркивает, будто ворчит как старый ворон, как бы отвечая: «Ничего».       И обратно на стул опускается, с плеч свалился тяжкий груз. Люмин две паром заходящиеся порции на стол опускает, палочки для еды ему протягивает. Те металлические, с аккуратно резьбой в виде кроликов и неизвестных цветов. Близнецы их купили на давней экскурсии в Ли Юэ вместе с чайным сервизом. Тот, правда, с того самого дня пылится в серванте, до сих пор не опробованный. Люмин, как правило, важно нос задирает, нравоучительно палец поднимает, изрекает, что стоит хоть красиво. Итэр обычно на это только смеётся: как и всё остальное в этом бедном буфете. У них с сестрой общая проблема — собирать всякую мелочь, потому что «вау, изумительно, я хочу». В последний раз заходившая проведать их Лиза пошутила, что впору открывать антикварную лавку.       Итэр палочками кусочек пряной рыбки подхватывает, тот вкусно пахнет острыми специями, дует на него, остужая. И сразу же морщится, будто кислый лимон надкусил. Люмин непонимающе хмурится, а юноша палочками всплескивает:       — Меня же на диету посадят.       Сестра на это громко смеётся, от себя тарелку отодвигает, чтобы, дай боже, не перевернуть. Руки у неё трясутся, палочки с лёгким стуком на столешницу опускаются. Итэр её весельем заражается и сам тихонько пофыркивает.       — Да ладно, в зеркало загляни! Не в балетную пачку влезать. — Говорит Люмин, выступившие от нехватки воздуха слёзы кончиками пальцев вытирая. Она глубоко дышит, широкую ухмылку в сторону прячет.       Юноша золотые очи к потолку возводит, себя на театральной сцене представляет. Асмодей с её садистскими наклонностями припоминает, та в мозгах карикатурной пумой на охоте рисуется — кровавых кошачьих усов не хватает и загнанной жертвы. Передёргивается, будто под действием электрического тока, и задумчиво тянет:       — Мало ли.       Люмин от его серьёзного тона пуще прежнего заходится, едва не ложится на стол, ладошкой по нему похлопывает. Парень под шумок на затылке волосы резинкой перехватывает, с янтарной лапшой в своей порции их спутать боится. Пальцами методично петушки считает, потом рукой машет — да бог с ними. И палочки свои в сестринскую тарелку вострит: у той прямо по центру крупный рыбный кусочек с лакомой корочкой. Люмин сообразить не успевает, атаку отразить не успевает и глазами глупо хлопает, не понимая, как так, пока брат уведённое у неё из-под носа самодовольно пожёвывает. Ехидную ухмылку, гадёныш, растягивает; Люмин жалеет, что не подсунула ему заоблачный перчик. Итэр посмеивается, примирительно свою порцию ближе к ней пододвигает. Сестра так нарочито старательно нос от этого жеста воротит, но тут же сдаётся, стоит её носику легонько дёрнуться, почуяв исходящий от блюда аромат. Зная, насколько вкусно готовит сестра, юноша каждый раз задаётся вопросом, как она сдерживает себя во время кулинарных изысканий? Будь он на её месте, наверняка бы не удержался от преступления, и до накрытого стола вряд ли бы что-то целым дошло.       Девушка сглатывает шумно, палочки резво подхватывает и придирчиво в предложенное всматривается, будто ценность кор ляписа на рынке определяет. Выбор свой на небольшом кусочке останавливает, тот соком сочится, и рыбку подхватывает. Нежными губами обхватывает, надкусывая, и к брату глаза обращает.       — Так и быть, прощаю вашу наглость. — Деловито жуёт, а в сверкающих глазах черти играют.       Парень сцеживает тихий смешок в ворот своего худи, рукава засучивает до локтей и сам за еду принимается, пока не остыло. Люмин на пару мгновений задумывается, что-то явственно прикидывает, и вопрошает, щёлкая пальчиками:       — Ты, наверное, завтра задержишься?       Итэр, недолго думая, кивает.       — Венти точно задумал нечто грандиозное. Я зайду за тобой после всего.       — И не лень будет делать такой крюк? Студия в другой стороне.       Сестра абсолютно права, но ему вовсе не сложно: лишние полчаса пути будущего не изменят. Итэр ей уверенно согласием отвечает. Люмин ладошки предвкушающе потирает, как какой-то диснеевский злодей; того гляди, как злая мачеха рассмеётся. Говорит, что за продуктами его в таком случае позовёт. Юноша раздражается только для вида: «Я тебе тягловый конь?» Девушка руки в стороны вместе с палочками разводит, — те ветвь мюленбекии едва не дырявят, — играючи бровями ведёт. Итэр не пытается спорить или юлить, сам бы свою помощь ей предложил, но поломаться для виду стоило тоже.       В конце ужина его в лодыжку пинают. Итэр ойкает, носком другой ноги слабый ушиб потирает. Люмин выразительно на дверь глазами указывает, поднимается. Мытьё посуды единогласно решили оставить на утро.       Юноша разворачивается на стуле, с настенными часами сверяется.       — Люмин?       Сестра в дверном проёме останавливается, оборачивается и бровь выгибает. Итэр деликатно прокашливается, шею рукой потирает, куда-то в бок взгляд уводя:       — Как насчёт… масок?       Девушка рот изумлённо приоткрывает, тут же счастливой птичкой на месте подпрыгивает: всё ведь она понимает. Брата за ворот хватает, следом за собой в ванную комнату тянет. Свет на входе включает и в плетённой корзиночке роется, разные тонкие пакетики перебирает, скляночки туда-сюда переставляет, у Итэра рябь в глазах от обилия цвета и марок. В руки ему маленький пакетик суют и, пока сестра рыскает дальше, новинку рассматривает — маска-скраб с амазонской белой глиной. Люмин белкой летучей перед ним возникает, больше ему в охапку водружает: гель с экстрактом алоэ вера, пачку салфеток и баночку с чем-то ещё, в ней юноша маску для волос признаёт. Сожалеющие глаза на сестру поднимает, зная, как много уходит на его длину. Девушка только отмахивается, добродушно улыбаясь: такого добра у неё навалом — будто дракон над золотом пышет, да тратить некуда.       Его на низкий прямоугольный пуфик сажают, быстренько худи стягивают. Люмин смотрит со знанием дела, профессионально, а у Итэра только коленки трясутся. Косметическую кисточку с плотным ворсом с туалетного столика берёт, смачивает тёплой водой.       — Сначала лицо обработаем, потом волосы, пока глина будет подсыхать. — Поясняет она, склоняясь над ним с несколькими упаковками в руках. Кончиками немного холодных пальчиков по братской коже проводит, к морщинкам-улыбкам присматривается. — Так быстрее получится.       Юноша согласно мычит; сестринская рука аккуратно его подбородок берёт, фиксируя положение. Парень не ёрзать старается, дышит через раз. Сестра влажными салфетками осторожно лицо его протирает, те тонко травами пахнут — листьями зеленого чая. В поближе придвинутое мусорное ведро летят два влажных комка. Итэр жмурится, когда перед ним открывается первая ёмкость, и Люмин, смешок издавая, его по носу щёлкает, чтобы расслабился. Она кисточку быстро в пахучую смесь обмакивает, мазками наносит; маска приятно холодит кожу лица, и юношеские плечи удовлетворённо опускаются. Итэр ближе ластится, как к ласке не привыкший кот, лицо под мягкие руки подставляет. Сестра нежно улыбается, кистью эссенцию выравнивая, будто художник стоит над важной картиной. Заканчивает и кисточку ополаскивает. Парень пальцем по скуле невесомо проводит, и ему тут же прилетает по макушке. Он безоружно руки приподнимает, и Люмин на ванну кивает:       — Двигай пуф.       Итэр того ногой перемещает, сам садится и спиной к кварилу холодному прислоняется. Морщится, с температурой свыкаясь, и голову назад на бортик откидывает, волосы на дно опуская. Сестра напор на душ переводит, градус тепла регулирует, чтобы ненароком его не ошпарить. На голое плечо пару капель спускает:       — Нормально?       Юноша согласно моргает. Люмин тёплой водой длинные локоны промывает, свободной рукой его лицо ограждает, контролируя быстрый поток. Выше тянется, на носочки перекатываясь, с полки над ванной две бутыли достаёт: бальзам и шампунь. На корни пшеничных мокрых волос немного выдавливает и шланг с душем откладывает на фиксатор. Итэр вдыхает сильный персиковый аромат, прикосновениями наслаждается, как дикий зверь, почти что урчит, когда сестра взмыливает пену и, массируя, локоны его промывает. Девичьи руки легонько его кожу почёсывают, и юноша начинает бояться заснуть прямо здесь, пока мыльные пузыри водой не смываются. Люмин следующее средство в руки берёт, прозрачную массу бальзама по всей длине братских волос распределяя, тот спелой смородиной пахнет. Сестра усердно прядки между пальчиков пропускает, каждый локон скрупулёзно перебирает. Брату улыбается, пока даёт бальзаму пару минуток впитаться. Шея у Итэра уже затекает, и девушка уверяет — осталось немного. Снова с волос его всё смывает, напор воды сводит на нет, лишнюю влагу сцеживает аккуратно.       Итэр наконец выпрямляется, шейные позвонки разминает, те тихо похрустывают. Люмин к столику перемещается.       — Смываем скраб и можно наносить маску на волосы. Лови!       В руки приземляется неизвестный предмет, в нём юноша узнаёт жёлтый спонж. Сестра ему подробную словесную инструкцию оставляет, в кухню на время уходит, там со стола всё убрать.       Итэр на ноги поднимается, ногами босыми по плетённому соломенному коврику к раковине передвигается. На керамический бок поясом опирается, подсохшую маску промокает водой из-под крана и по массажным линиям неуверенными движениями пальцев проходится. Спонжем скраб-маску смывает. К тому моменту, как он гелем с алоэ вера лицо обрабатывает, сестра возвращается. Довольно его осматривает, хвалит, что не напортачил, и обходит его со спины. Очередную баночку открывает, из неё вырывается цитрусовый аромат. В две пары рук они белую массу по итэровским волосам равномерно распределяют. Юноша шутит, что теперь он пахнет как самый большой фруктовый салат. Люмин, усмехаясь, поддакивает. Крабиком на макушке его волосы фиксирует, чтобы не выбились, и довольно в ладоши прихлопывает, мол, закончили. Оба с рук косметические примеси смывают, друг друга легонько, бёдрами сталкиваясь, толкают — на двоих раковина слишком мала.       Девушка прищуривается, с головы до пят визуально по брату пробегается, глухо посмеивается:       — Как на свидание.       У Итэра кровь к лицу приливает. Шея отчего-то жаром заходится, будто воздух изъяли. От сестры он быстро отмахивается и отворачивается. Ладошки к горящим щекам прикладывает, остужая. Неловко откашливается, сестринские слова отрицая. Люмин пуще прежнего скалится, подбирается ближе. За спину руки заводит, вперёд наклоняется, — парень, наоборот, к кафельной плитке стены отшатывается, — щурит глаза словно сыщик за делом. Только лупы и шерлоковского плаща не хватает.       — Мало ли, с кем Венти может тебя познакомить, — тянет она нараспев.       Юношеские уши краснеют, лицо необычайно пылает. Итэр отчего-то вспоминает того необычного парня из лифта, его хищный взгляд. Как наяву чужой янтарь в воспоминаниях мелькает, искорки света блестят на клыках. По рукам странные мурашки бегут: не морозят кожу, ознобом не бьют, но так тягуче медленно витиеватые круги вытанцовывают, будто вальс.       Итэр трясёт головой из стороны в сторону, прихваченные крабиком волосы чудом удерживаются на месте:       — Просто хочу произвести хорошее впечатление.       Люмин примирительно кивает, будто поверила. Губы уточкой тянет: «Ну-ну».       У неё глаза уже от усталости слипаются, и юноша тяжко вздыхает. Заверяет, что дальше сам разберётся, сестру за дверь выпроваживает: та ещё на ужине сидела в пижаме. Та сладко зевает, по голому плечу его хлопает пару раз и на пятках разворачивается, уходя.       Итэр взглядом её провожает, сам душ принимает, о кокосовом геле для тела не забывает — тот пахнет приятно и мягко. Тщательно густую маску смывает с длинных волос, те шелковистым каскадом под водой струятся, сквозь мокрые пальцы скользят, и юноша довольно отмечает: легко расчёсываться будут, да и объём под утро появится.       В свою комнату он возвращается сравнительно скоро, старается не шуметь, на самые носочки ступая: дверь сестринской спальни была плотно закрыта — обычно так Люмин заявляет, что уже спит, и пусть он только попробует колобродить. Дверцы плотного шкафа распахивает, тот из яблоневого дерева, к своей одежде придирчиво приглядывается. Каждую вешалку дважды осматривает, взгляд водит слева-направо и обратно. К подбородку руку подносит, задумчиво его потирает, вспоминая недавно просмотренный прогноз погоды. То было дня два назад, и Итэр заключает, что всю неделю должно быть ясно. Кажется. Юноша пожимает плечами и хмыкает: всегда есть такси. И про себя смеётся: действительно как на свидание. Выбор на завтра откладывает и спать отправляется.       Правда, просыпается Итэр сравнительно поздно и без будильника, по наитию. Сонный взгляд направляет в окно, за ним солнце к зениту идёт. Он с постели подскакивает, будто ошпаренный, застелить её не пытается. Кидается к шкафу и хочет дать себе оплеуху, галочку ставит: в будущем всё-таки готовиться к выходу с вечера, как бы ни было лень. Чёрные узкие джинсы с самой верхней полки вытягивает, думает, что со стороны на хамелеона похож: у него глаза тоже в разные стороны разбегаются. Итэр едва ли не стонет, искомую футболу обнаруживая мятой. Тяжело руками скользит по лицу, — на том всё ещё складки видны от подушек, — щёки трёт сильнее, утробно рычит. С вешалки хватает новый комплект: белая майка да хлопковая рубашка охристового цвета. Их бы приберечь до лучших времён, да выбора со временем нет.       Юноша ношу сгружает на скомканное впопыхах одеяло, носится по квартире как угорелый и, исполнив утренние ванные дела, в коридоре замирает: тихо в квартире. Люмин, должно быть, ушла. Итэр быстрее прежнего подрывается, понимает — колоссально проспал. Пока в комнате одевается и наспех длинные волосы в нетугую косу заплетает, глаза на настенные часы бросает, на тех почти самый обед. Почти что слезу пускает, жалея, что не позавтракает. На выходе в оранжевые кроссовки ноги просовывает, наспех шнурует. В заднем кармане джинсов телефон проверяет — на месте, — и входную дверь за собой с грохотом закрывает. Та пару мгновений вибрирует и трясётся. Только позднее, когда юноша сбегает по лестнице вниз, ключи запихивая в другой карман, запоздалая мысль его настигает: как бы соседей не разбудил.       В душе он слёзно благодарит Ордо Фавониус за предоставленное им с сестрой место: достаточно дорогу перебежать, чтобы на остановку попасть. Нужный рейс быстро подходит, Итэр приложением на телефоне оплачивает проезд и на сиденье в хвосте салона плюхается, словно мешок, отдышаться пытается. Женщина по левую руку сочувственно ему улыбается и взглядом обратно в читаемую ранее книгу утыкается. Парень косым намётанным взглядом присматривается — вроде бы, классика. Автобус крутым виражем заходит на объездную, въезжает на навесной мост. В боковом окне прыгают блики Сидрового озера; Итэр рубашку с плеч приспускает — душно. На нужной остановке он выходит достаточно быстро, мысленно отмечает, что этот рейсовый номер быстрее.       Студия встречает его отчасти пустым холлом. На входе он замирает как вкопанный: перед ним, на стойке ресепшена лёжа, знакомый ему по прошлому дню артист балладу рассказывает. Венти свои ноги вниз свесил, покачивает ими, как только не падает. Косички его в такт подпрыгивают на дрожащих от резких движений плечах. За стойкой новая девушка, — не та, что вчера, — едва не рычит, голодным зверем смотрит на незадачливого поэта да острыми ногтями постукивает по столу. Юноша к светлому потолку свои руки простирает на особенно драматичном моменте, в сторону опасно кренится, но вовремя равновесие ловит. И, наконец, пришедшего замечает.       Венти губы в широченной улыбке растягивает, с громоподобным окликом поднимается — девушка, кажется, крестится, — и вприпрыжку навстречу идёт, почти не шатается. Итэру кажется, он входом ошибся, но тот его за руку берёт и тепло пожимает. Венти светится как начищенный до блеска чайник, того гляди от радости запоёт.       — Друг познаётся в удаче, также порой, как в беде. Если он душу не прячет, чувства не держит в узде. Думал, ты раньше придешь, — тянет он, наигранно супясь и, заметив обескураженный направленный на него взор, заверяет: «Да расслабься ты, я же просто шучу!»       И смеётся, так легко и просто, будто не ему пришлось лишний час безбожно опоздавшего Итэра ждать. Парень с ноги на ногу неловко переминается, шею неуверенно потирает. Венти к нему неожиданно близко склоняется, руку над его головой поднимает и почти самой макушки касается. Его палец ровную линию чертит, сам он лукавую ухмылочку тянет, щурится будто кот на свежее молоко:       — Весёлая ночка?       Итэр почти задыхается, рдеет стремительно и на полшага назад отшатывается. Барбатос нахально хихикает, хохот его нарастает: «Да петух у тебя, окаянный! Давай помогу».       Темноволосый его под локоток ненастойчиво хватает и вокруг оси поворачивает. Ловкие быстрые пальцы пшеничную косу со скоростью дирижёра переплетают, по шелковистым локонам аккуратно проходятся — ненароком дёрнуть боится. Юноша даже не знает, что думать: его новый знакомец до того гиперактивный, но его ненавязчивая нежность приятный осадок после себя оставляет. Итэр смущённо уголки губ приподнимает, осознавая, насколько странно смешной выйдет их дружба. Венти от усердия пыжится, фырчит как раскалённый до бела самовар, расчёски-то нет, но через пару мгновений радостно восклицает — закончил.       — Ты вкусно пахнешь! — восклицает он, и светловолосый снова смущается, бледными пунцовыми пятнами на лице покрываясь.       Венти добавляет, словно цену себе набивает:       — Поскольку компания всё ещё готовит тебе пропуск, сегодня гуляем за мой счёт.       Итэр кивает, готовый к экскурсии, глаза его радостно загораются. Венти то замечает, пристраивается рядом. Одет он как и вчера, правда, ещё и пиджак — как ему только не жарко. Юноша пришедшему что-то увлечённо рассказывает: из всего вороха мало важной информации Итэр запоминает, что студийные комнаты находятся на восьмом этаже и выше, а всё, что ниже — сектор отдела кадров и финансирования. Он рот неуверенно приоткрывает, и галдящий по правую сторону бард замирает. Венти замолкает сразу же, медленно свои губы смыкает, изумрудные глаза щурит, будто подбадривает, и голову набок склоняет, заинтересованный. Кончики крашенных косичек по твидовой ткани скользят.       — Я не ошибусь, если это вы...       Барбатос вдруг оскорблённо вздымается, того гляди волосы на загривке дыбом встанут. На его лице застывает гримаса полнейшего изумления, тонкие брови у центра сходятся, пролегает глубокая морщина какой-то обиды. Итэр даже осекается как-то и сам затыкается: парень выглядит невероятнейшим образом оскорблённым.       Венти тянется на носочках вперёд, и по итэровскому затылку прилетает почти эфемерная оплеуха, даже дёрнуться в сторону не за чем. Под недоумевающим золотым взглядом тот руки деловито отряхивает, надувается будто рыба, рукава своего блейзера отдёргивает и горделиво нос задирает:       — Неужели я настолько старо выгляжу? — Голос его настолько ломается, что Итэру, право, неловко, до того искренне это звучит.       Раненный в самое сердце, юноша руку к груди прикладывает, рубашку в приступе душевной боли сжимает, — на правой руке в ярком свете перстень блестит, — второй невидимую миру слезу утирает. Светловолосый, честно, думает вручить ему «Оскар».       Итэр со смешком несильно откашливается, собеседник с небывалой надеждой на него воззривается. Юноша светлые короткие прядки за уши заправляет, только сейчас на руках замечает отсутствие пластырей. Вместо них на подушечках пальцев темнеют тончащие нити царапин, они испещряют его руки как паутина.       — Так это твоими стараниями меня взяли на стажировку? — он озвучивает день и ночь мучавший его вопрос и с неприкрытым дилеммой в глазах поворачивается к Венти всем корпусом.       Итэр всем своим видом пытается показать, насколько для него это важно. У парня напротив во взоре призрачная пустота воцаряется на мгновение, дыхание замирает — прямо как статуя. Барбатос ему тепло улыбается, едва ли заметно голову приклоняет, кивая. Глаза его лёгкой тенью идут, изумруд превращается в тёмный нефрит. Он будто доволен. Итэр отчего-то считает, что сдал некий тест: за спиной у Венти ощущается сила, но тот от неё словно отмахивается.       — Я собираю группу, и мне показалось, — Венти берёт театральную паузу, задумчиво руку ко рту преподносит, губу легонько закусывает, — что ты хорошо бы вписался в этот квартет.       Люмин оказалась права, и на следующий праздник среди своих подарков наверняка обнаружит носки с Шерлоком Холмсом и накладные усы с декоративной курительной трубкой.       — Можно ли считать, что я…       — Официально принят? — высокие скулы у Венти трясутся от беззвучного смеха. У лифта он Итэра вперёд пропускает кивком головы и на кнопку девятнадцатого этажа нажимает. — Вполне, но решающее слово всегда остаётся за Асмодей.       В памяти всплывает её самодовольная ухмылка и хриплый хищный смех, острые ногти и давящий взгляд сверху-вниз. Итэра передёргивает, колени будто свинцом наливаются, и он накидывает хлопковую рубашку на плечи как надо — морозит. Венти легонько хлопает его по предплечью, рядом становится и к стене урчащей кабины приваливается:       — Оставь заботы на нас. Подготовить маленькую звёздочку к дебюту мы точно сумеем.       Итэр насупливается, почти оступается, в лифт проходя, вопросительно бровь изгибает: «Нас?» Почти забывает о своих переживаниях и поинтересоваться конкретнее жаждет, но друг на это лишь загадочно улыбается, под шёпот раскрывшихся лифтовых створок за собой следом манит. В изумрудных глазах у того целое море тайн и загадок, и Итэр отчего-то чувствует пробуждающийся приятный азарт.       Стены здесь выкрашены в мягкий зелёный, оттенок навевает успокоение. Пока они продвигаются на другую сторону этажа, Итэр массивные двери считает: всего семь. Малое количество комнат словно компенсирует декор в коридоре: у первой двери на стене расклеено множество вырезок из газет, глянцевых плакатов, на постаменте под ними под стеклянным куполом красуется лира. Вырезанная из светлого дерева, она украшена неживыми лилиями и другими пышными бутонами, струны на ней почти не натянуты, на древке заметная трещина. Венти отчего-то на неё старательно не смотрит, голову в сторону воротит и шаг ускоряет — идёт уже твёрдо и прямо, без балагурства. Итэру кажется, тот перестал улыбаться.       — Мы заправляем всем этажом, — объясняет Барбатос, будто здесь прошла целая революция, на плотно закрытые двери поочередно указывает. — Здесь у нас комната отдыха, две студии звукозаписи, спортивный зал, костюмерная и… — он заминается, щёку неловко почёсывает с извиняющейся полуулыбкой на лице. — Вообще-то, последнюю мы так и не использовали.       Венти толкает одну из дверей от себя, та охотно поддаётся, и пропускает своего спутника вперёд. Итэр с интересом всё осматривает, взгляд свой не контролирует, тот блестит от переизбытка эмоций.       Справа и снизу он слышит мягкий смешок, будто фыркает плюшевая норка, на месте от неожиданности подпрыгивает, едва на стоящего позади Венти не падает — тот умело его под руку поддерживает и громко хохочет.       На него с любопытством смотрят яркие глаза в обрамлении длинных ресниц, те будто рубины маняще мерцают, в пламенный агат на свету превращаются. Их Итэр невольно сравнивает со сказочным свечением философского камня. Незнакомый юноша — альбинос, — с низкого кресла встаёт с грациозной ленцой, будто куница спросонья потягивается на заходе, стянутые в низкий короткий хвостик белоснежные волосы оправляет. Нависающую на глаза чёлку с выкрашенной в алый прядкой сдувает и для приветствия руку протягивает. Ладонь его туго стянута белёсым эластичным бинтом до самого основания бледных пальцев, тот гибкой змеёй по запястью и выше струится, скрывается в широком рукаве недлинной накидки. Как короткое кимоно цвета заходящего солнца, переходящего в кромешную безлунную ночь, на нём вышиты в полёте парящие листья красного клёна. Неизвестный приветливо улыбается, уголки нежных губ старательно тянет выше, но движенье до того слабо выражено, стирается словно в иллюзии.       Итэр заворожённо на рукопожатие отвечает, тактильно маленькую мозоль возле большого пальца отмечает. Глаз от чужих не отводит: его как книгу читают, странички невесомо листают, но и личных границ не преступают. Как можно меньше силы прикладывает, чужая ладонь до того кажется хрупкой — чуть-чуть надави и осыпется тысячами алебастровых эолитов. Незнакомец светится как самое тонкое в мире стекло. В ответ на итэровскую осторожность веки его драгоценных глаз благодарно приопускаются. Вблизи от того исходит тонкий запах проливного дождя и морской соли, до того ирреальный, что Итэр боится: моргнёт, и наваждение пропадёт.       Губы парня напротив раскрываются, мягко изгибаются, на них бледные рубцы от частых безвольных прикусов. Он выше, наверное, на дюйм-другой, но уже в плечах — такой же поджарый, как гладкошёрстная ласка.       — Каэдэхара Казуха, рад с тобой познакомиться, — голос его нежен как бриз, также тих и по-своему глух, одним своим звучанием внушает успокоение. — Венти нам все уши тобой прожужжал.       Итэр неловко посмеивается, шею свободной рукой потирает, и Казуха сам отступает. На плече его кимоно мерно пушистый белый бубенчик болтается, в такт лёгким как полёт бабочки движениям покачивается. У того видна красная сложная вязь: такие когда-то давно близнецы видели в сувенирных магазинах Инадзумы, там искусно переплетённые меж собой ниточки мягкой пряжи называют кумихимо.       Венти неожиданно ближе к ним подаётся, принюхивается, забавно дёргая носом, подныривает, будто синица, и у Казухи под дуэтом обескураженных взглядов коробку зефира утаскивает. Тот, пусть удивлённый, вовсе не против, с добродушной улыбкой сам помогает открыть, а у Итэра в животе урчит так громоподобно и громко, как в Пепельном море нарвалы поют. Все трое с абсурдности ситуации вместе смеются. Блёклые брови нового знакомца ненамеренно изгибаются в волнении, когда Итэр впихивает в себя четвёртую засахаренную пастилу.       — Может, я принесу что посущественнее? — неуверенно вопрошает Казуха, на брюнета по правую от себя сторону косится.       Итэр с набитым ртом замирает, руки к груди поджимает, будто пойманным с поличным хомяк. Глаза широко-широко раскрывает, как юный олень в свете фар, в них застыло смущение. Венти с этого зрелища заливисто смеётся, похрапывает через раз, почти задыхается, к плечу кренящегося от его веса альбиноса приваливается. Его смех перерастает в кудахтанье.       Блондин нервной рукой отмахивается, челюстью двигает быстрее, мышцы уже свело от натуги, но упорно всё сжёвывает.       — Не нужно, прости! — Итэр почти тараторит, одному богу ведомо, как ему сейчас стыдно, сестра померла бы от этой странной картины. — Не успел позавтракать.       Безудержный смех обрывается. Венти так быстро струной выпрямляется — Казуха даже пошатывается, — и к новенькому в этом квартете наклоняется. Руку с хилым хлопком ему на голову опускает; Итэр икает.       — Балда! — восклицает Барбатос, на безопасное расстояние отстраняется, вдруг Итэр по достоинству ответить решит. Косички его словно под тайфуном ходят, резво из стороны в сторону раскачиваются. — Каз, держи его, пока не вернусь!       Казуха моргает, как выдра на суше, неловко ладошки на итэровские плечи кладёт, мягко надавливая. Блондину с этого отчего-то смешно, он пофыркивает в полголоса, себя в руках держать старается. Венти так круто на пятках разворачивается, подошва его лоферов неприятно скрипит. Старший из помещения нырь, только дверь за ним с хлипким хлопком прикрывается. Как только дробный топот по коридору стихает, Казуха руки свои убирает, ладошки друг от друга немного потирает, сумятицу стараясь замять.       Итэр только сейчас комнату в уютной тишине рассматривает, его внимание расширяется с концентрации на одном человеке до нескольких квадратных метров. Для отдыха, подсказывает сознание. Стены оформлены в стиле лофт, с потолка свешиваются миниатюрные цветочные горшки. Юноша про себя улыбается: как висячие сады Семирамиды, что в Вавилоне. Здесь пара двухместных диванчиков, те бежевой кожей обиты, один из них широким по-осеннему клетчатым пледом частично укрыт, напротив них — низкое кресло, ранее Казухой занятое. Посреди помещения приземлённый кофейный столик. Итэр поражённо замирает, кажется, даже рот безвольно приоткрывает: на его поверхности лежит кем-то оставленная электрогитара.       Ему кажется, он видит чудо: лакированный чёрным корпус, винтажный бридж, цельный гриф выполнен липой, двадцать один лад так и просится в руки, заострённые кверху углы стратокастер. Итэр заворожённо ближе подходит, будто влечённый святым: на гитаре пара рисованных чьей-то рукою штрихов — холодным синим пламенем горящие очи, золотые мазки возле них, белой кистью тушёванные клыки прямо под струнодержателем. Чей-то рисунок напоминает демоническую маску, такие Люмин ему как-то показывала в Ли Юэ. Местные жители с ветхих времён почитали незримых богослужителей, такого духа они звали якша.       Итэр к альбиносу поворачивается, строит самые жалобно просящие глаза, на какие только способен. Казуха с минуту стоит неподвижно, но всё же легонько кивает:       — Наверное, он не будет против.       Если честно, Итэру нефритово наплевать на этого неизвестного. Поэтому он осторожным движением гитару в руки берёт, словно иконы касается, взвешивает, та для него лёгкой оказывается, будто полое старое древо. Ход времени юноша напрочь теряет, когда холодные изгибы как влитые к телу его примыкают; пальцы по ладам подбираются выше, и на Итэра падает высокая тень. Юноша вздрагивает и зажмуривается, шагов позади себя не услышав, думает, что это Венти вернулся и вновь балагурит. Он так резво на все сто восемьдесят градусов поворачивается, гриф воздух рассекает со свистом. И с чем-то твёрдым встречается, глухой слышен хруст — словно крошится жеода.       Сзади раздаётся сдавленное шипение, то перебивается низким рычанием.       Итэр боязливо один глаз приоткрывает, электрогитару плотнее к себе прижимает, словно отгородиться пытается — земля уходит у него из-под ног. В поле зрения попадает застывший в ужасе Казуха, у того глаза будто блюдца. А перед ними — тот самый парень из лифта, нагнувшись, лицо рукой зажимает. Янтарные глаза злостно сквозь бледные пальцы сверкают, на них листьями шарлаха блестит свежая кровь, стройными каплями падая на пол. Багровый натюрморт будто китайской розой раскрылся.       Итэру плохо: кажется, он сломал ему нос.