Реквием по мечте

      Кажется, у Итэра приступ: он готов прямо здесь и прямо сейчас вызывать себе катафалк и уезжать на нём первым классом, вёсла сушите. Чужая гитара в трясущихся руках ходуном ходит, почти как одна большая маракаса, только не трещит, из ослабелых пальцев выскальзывает; юноша давно бы её оборонил, если бы не выразительный взгляд незнакомца. Тот абсолютно нечитаемый, прожигает насквозь, даже кожу печёт. Итэру страшно, в таком первобытном ужасе он не был ни разу, если не считать выступления перед Асмодей.       Пострадавший медленно выпрямляется, — о господи, несите нашатырь, он почти на голову выше, — лицо задирает, и кровь багровым ручьём скользит по запястью, ниже струится. Злые глаза с предупреждающим прищуром смотрят на незадачливого музыканта сверху вниз, напрочь игнорируют застывшего альбиноса поодаль, и Итэр под холодным янтарём невольно сжимается, кажется меньше, чем есть — вот как ощущается истинный ужас. Словно коброй загнанный кролик, та едва уловимо шипит, к жертве приглядывается. У незнакомца смазанный кровавый подтёк на напряжённой шее, дрогнуло адамово яблоко на судорожном вдохе, и, не будь футболка его чёрной, её можно было бы смело выбрасывать. Он на рычащего зверя похож, словно вот-вот вцепится в подставленную глотку. Итэр погибать очень не хочет, мысленно молитву возносит, треклятым словом в самый неподходящий момент куда-то запропастившегося Венти поминает.       Казуха, наконец, отмирает, — в ярких рубинах плещется беспокойство, — куда-то в сторону бросается и роется где-то за одним из диванов. За что он боится сильнее: самоконтроль раненного, больное сердце Итэра или себя самого — закрытый за семью печатями важный вопрос. Его яркое кимоно мелькает по комнате с завидной скоростью, в глазах Итэра слепящая рябь.       Парень терпеливо кровью окроплённую руку от лица отнимает, и бурного потока, вроде бы, нет; длинными пальцами другой руки тёмные волосы зачёсывает наверх, не запачкать старается. Те обсидиановым каскадом ниспадают назад. От его конца предплечья и выше зигзагом тянется цветная татуировка, изумрудные чешуйки складываются в цельный узор, и Итэр безвольно бы ею залюбовался, не сгорай он сейчас от стыда.       Тяжёлым движением ватного тела светловолосый гитару к стенке хочет приставить и поспешить к Казухе, — настолько неловко, ужас, сейчас бы под землю свалиться, спрятаться дайте, — но пострадавший таким низким рыком заходится, будто волк пред прыжком. Итэр застывает, по спине диким табуном пробегают мурашки, громко икает с испугу.       Брюнет руками нос прикрывает, чтобы говорить было проще, на гриф своего инструмента косится. Будто сохранность того ему сломанного носа важнее.       — На стол, — хрипит он гнусаво, громкость на самой границе слышимости.       Что-то шваркнулось о спинку дивана, тот чуть не сдвинулся с места. За мебелью маячит в поворот не вписавшаяся голова, Казуха будто под воду ныряет, как рыба от выдры спасается. Того Итэр боковым зрением ищет с надеждой, словно утопающий за последнюю соломинку хватается, но белошёрстная норка как в воздухе растворилась — не слышно, не видно. Господи милостивый, он что, в прятки играет? Итэру не весело, Итэру хочется плакать: играет здесь только он и со смертью.       — Я-я? — блондин от первобытного ужаса почти задыхается, воздуха катастрофически мало. Под его рёбрами будто ноет вулкан, готовый взорваться.       — Гитару, блять, на стол.       Итэр вообще не соображает, мозг как будто отшибло, и помощь приходит в виде аптечки. Казуха ту быстрой рысью ему сунул в руки, электрогитару забрал и подтолкнул в напряженную спину. Во взгляде у него искренняя поддержка вперемешку с тревогой; он также на безопасное расстояние вместе с музыкальным инструментом отходит. И, как ни странно, тоже гриф проверяет. Выживает хитрейший, и блондин генерирует мысль, что прямо сейчас его в жертву приносят разъярённому богу. Его руки так сильно трясутся, коробка из них почти что выскальзывает, а содержимое в ней наверняка превратилось в какой-то салат.       Дверь открывается, на остервенелой скорости с оглушительным грохотом об стену хлопается. Влетевший, будто на крыльях внесённый, в помещение Венти в спину неизвестного впечатывается. Тот и без него кромешно в пространстве дезориентирован, вперёд пошатывается и нависает над окаменевшим блондином. Итэр сильно-сильно зажмуривается, к столкновению готовится, да только того так и не следует. Незнакомец на одной ноге подпрыгивает раз-другой, подошва высоких кроссовок скрипит по паркету, инерцию пытается обойти.       Итэр, кажется, умирает.       Вокруг него кружит лёгкий аромат миндаля, масла розы, словно для него сама Афродита пролила свою кровь, и приторные ноты железа.       У Венти в руках упаковка с пышными булочками и небольшая бутылка минеральной воды, в той гарцуют пузыри газа. Светловолосого пучит, почти что тошнит; кажется, есть после всего он захочет не скоро. Старший улыбчивое лицо к Казухе вертит, у того будто слова в глазах отражаются, в незримые предложения строятся, руки быстрым театром что-то показывают. Альбинос демонстрирует почти пантомиму. Поэт, будто всё поняв в безмолвной беседе, с собой принесённое в звенящей тишине в кресло сгружает, взгляд трёх пар глаз на себя обращённых не замечает, насвистывает мелодию звонкую. Итэр едва ли не плачет: ничего обалдуй этот не понял.       Тот взгляд изумрудов весельем искрящихся к друзьям обращает, плавным движением по лицам скользит, багровую дорожку прослеживает. Губы растягиваются в нахальной широкой улыбке, по нижней губе язык пробегается юрко. Венти ближе подходит, заговорщически наклоняется, на пострадавшего смотрит снизу-вверх с тенью немого вопроса.       — Ох, Сяо-Сяо, — нараспев тянет юноша, будто соловей по ранней весне. Косички подобно крыльям раскачиваются. — Наконец, свой свету лик явил боец, что сможет демона сразить, стервец?       Виновник произошедшего выше голову вскидывает: тон говорившего этому Сяо отнюдь не понравился. Барбатос руки аккуратные простирает вперёд, рядом с окостеневшим Итэром становится, тонкие пальцы эфемерным касанием чужого горла дотрагиваются — раненый дёргается, как от удара, назад. В зелёных бардовских глазах что-то быстрым ягуаром мелькает, таинственно машет хвостом, на момент загорается и исчезает за тенью тёмных ресниц; в воздухе висящие руки с запозданием опускаются, будто порвались кукловода скрытые нити.       Возможно, Итэру только мерещится остекленевший янтарь, возможно, лишь видится странная дрожь.       Венти голову набок склоняет, как цапля, на ногах покачивается взад и вперёд; позади себя замком руки сцепляет, пальцы сплетаются в сложный макет. Тот карточным домиком осыпаться в любой может момент. Носок его лофера в витиеватую багровую каплю на полу опускается. Его веселье будто бы убывает в долгожданном отливе.       — Кто вообще осмелился?..       В потолок смотрящий, Сяо взгляд в сторону косит, по широкой дуге на Итэра медленно переводит, с лёгким прищуром в самую душу проглядывается. Тому и без этого тяжко, стыд рвётся наружу, словно Итэр и вправду совершил преступление. Он отчего-то припоминает Раскольникова, его душевные муки и в беспамятстве бред.       Венти за игрой взглядов следит, медленно очи переводит с одного на другого и, кажется, всё, наконец, понимает. Куропаткой подстреленной вскидывается, изумруды блестящие словно орбиты. Он встревоженно Итэра оглядывает непроницаемым взором, на руках внимательнее останавливается и, не обнаружив ничего сверхъестественного, к поодаль молча стоявшему Казухе поворачивается. У того на руках всё ещё гитара лежит; Венти даже икает, побледневший как призрак маячит. Он руки к раскрывшемуся в обескураженном выдохе рту подносит, на блондина воззривается со смесью наигранного испуга и странного воодушевления в глазах, будто испытал уважение:       — Срань господня…       Казуха с этого хлипко посмеивается. Не веселящихся в комнате, кажется, только двое.       Темноволосый взрывается рыком в ловушку загнанного зверя, от него исходят волны агрессии; Итэр под его боком уже не дрожит, но косится с сомненьем — мало ли, если вдруг хищником кинется. С раненным рядом противоречиво тепло, пусть и выглядит тот холодным, как зимний снег, и, вообще-то, должен пугать, но на бледной коже поигрывают переменчивые солнечные блики — ими Итэр любуется и успокаивается. Блондин смущённо прослеживает алые нити, золота взор плавно скользит по чужому предплечью, наблюдает за падающей капелькой крови. Итэр как-то вовсе не думает, когда с тихим щелчком открывает аптечку и ищет в ней перекись с облаком ваты.       Сяо с волнением шипит, неприрученным пятится волком, едва чует резкий запах медикаментов. Итэр за футболки короткий рукав его ловит, взгляд леденящего душу янтаря старательно ловит: в нём отражается ничем не прикрытые недоверие, он как будто ищет подвох. Светловолосый уязвлённо губы поджимает, нижнюю до боли закусывает, но не отворачивается, будто старается пройти важное ему испытание. Под его пальцами медленным импульсом сотрясается чужая артерия: Итэру кажется, сердце Сяо почти и не бьётся.       Раненный хмурится, но более не отступает, будто ему всё равно. Сейчас Итэр готов довольствоваться даже этим. Он страх и стыд затыкает за пояс, тянет его за собой, спиной пятится к диванам, пока не наталкивается на подлокотник, ведомого на мебель усаживает. Натянутая кожаная обивка скрипит; Сяо смотрит на него настороженно, в ярких глазах стынет изморось. Рядом с ним опускается Казуха, у того коробка влажных салфеток в руках и большая бутылка чистой воды.       Итэр секунду смотрит на принесённое. Мыльный с нервов взгляд почти за слова не хватается, он уточняет, перекись в дрожащие пальцы берёт:       — На спиртовой основе?       Венти подбирается к нему сзади, через плечо заглядывает, будто хорёк, его косички щекочут кожу ключиц. Вчитывается в неброскую этикетку, на его устах застыла мягкая полуулыбка.       — Нет, — отвечает он. — Но антибактериальные.       Говорит он, как ни странно, значительно тише, певучим голосом словно всех успокоить пытается — ему удаётся. Блондин полной грудью выдыхает, угроза словно растворяется в воздухе. Венти салфетки легко открывает, те пахнут приятно, пару выхватывает и передаёт пострадавшему. Тот, на цель не глядя, испачканную в багровом геме руку оттирает, Казуха в этом ему помогает: аккуратно касается, почти что не давит.       Итэр на лице сидящего перед ним фокусируется, внимательней всматривается. Хочет помочь и жаждет свою вину загладить.       — Сяо, да? — привлекает к себе внимание он, чужое имя манящим шёпотом отдаётся на языке. Светловолосому думает, что оно ему подходит — столь же опасное и плотоядное. — Позволишь мне помочь?       Янтарные очи немного сощурены, тень от длинных ресниц причудливой фигурой ложится на точенные скулы, похоже на шипы эглантины. Уголок бледной губы дрогнул, немножко вверх извернулся, до того незаметно — будто не было движения вовсе. Длинный язык слизывает застывшую на коже капельку крови; солнечный блик опускается на белёсые клыки, в свете мелькнул вертикальный прокол языка. По итэровской спине необычные побежали мурашки, шею пощекотали, напряжением скапливаясь в кончиках пальцев. Те тяжёлые дико, свинцом будто налитые. Дышать стало сложнее — словно раскалённую лаву глотаешь. Итэр напрочь не понимает, что происходит.       — Хочешь сломать мне что-нибудь ещё? — вопросом на вопрос отвечает Сяо тоном до того ровным, нет в нём ни сарказма, ни желчи. Будто ему, и вправду, всего лишь интересно, будто ему вовсе не больно.       Но, как ни странно, шею он изгибает, как кобра сдувает ядовитый свой капюшон, лицо подставляя. Рядом с собой Итэр слышит обескураженный бардовский выдох, внимания на него абсолютно не обращает и предоставленной водой щедро смачивает ватки шматок. Ближе маленький шажок совершает и застывает, нервничая, пальцы мелко дрожат. Колени в прорезах джинсов соприкасаются с чужими ногами, по телу бешеным импульсом струится электрический ток. Итэр наклоняется ближе, в нос сразу же бьёт разящий запах металла, куда руки свои деть абсолютно не знает. Взяться за Сяо он не решается, — обжечься боится до жути, — невесомо чужой нос мокрой материей промокает. Тот глаза прикрывает и протяжно шипит, будто уличный кот на чужого, его рука подлокотник сжимает; светловолосый щеку от усердия кусает, старается быть аккуратнее — чужая боль словно на собственном теле блуждающим отражением мелькает.       У Сяо на переносице рассечённая рана, кровь на ней вязкой корочкой уже запеклась. Итэр надеется, что перелома здесь, всё же, быть не должно. Он пальчиком кромки носа касается, будто крыла бабочки прикосновение; пострадавший вздрагивает и глаза открывает. Яркий-яркий янтарь горит как костёр, музыканту становится жарко, уши сильно печёт.       — Б-больно?       Юноша сцеживает горький смешок:       — Съездим по тебе гитарой и проверим? — вопросил Сяо; Итэр как полотно побелел. — Расслабься. Прописал не слабо, но вряд ли сломал.       Косится на красные разводы на ватке. Добавляет:       — Крови было бы больше.       Итэру кажется, что только что с него смыли непостижимо тяжкий грех, над головой будто более не висит ржавая гильотина. Он неуверенно подтягивает уголки губ своих выше, на них потрескивают иссушенные коросты.       Сяо взгляд его ловит, в янтаре неуловимыми рыбками плещется острый смешок; он корпусом легонько вперёд накреняется. Околдованный игрой света и тени в чужих глазах, светловолосый как-то опускает момент, когда вокруг него сочным полем цветёт аромат чайной розы. Сяо змею подобно прищуривается, голову в бок наклоняет; длинная боковая прядка, мшисто-зелёным окрашенная, соскальзывает с мужского плеча. Он словно что-то высматривает, будто хищник к жертве своей примеряется.       Итэр дёргается как прокажённый, чужая рука невесомым воришкой тянет его телефон из заднего джинсового кармана. В золотом взгляде непонимания полный короб, непонимания и возмущения. Сяо голову набок склоняет, это можно было бы расценить в качестве приглашения, тёмные брови вопросительно выгибает. По чужим губам Итэр читает норовистый вызов: «Попробуй». И не решается ни на что вовсе. Выдыхает неестественно шумно, воздух выходит с беспомощным свистом.       Сяо хмыкает тихо, отчасти довольно, частично разочарованно, и отстраняется. Глаза отводит в сторону краденного и единственное, что интересует его в итэровском телефоне — собственное отражение на зеркальной панели дисплея. Увиденным вполне удовлетворённый, фыркнул разве что по-кошачьи, он также невозмутимо чужой гаджет толкает обратно в карман.       Венти под боком сдавленным смехом заходится, того гляди захлебнётся, и Казуха пяткой его в лодыжку пинает, но тому хоть бы что — в сторону прыгает аксисом прытким и рукою лицо прикрывает, скрываясь будто под маской. Беловолосый рубины свои в бок простирает, к лицу пострадавшего присматривается с внимательным щуром, губы сжимает тонкой полоской бескровной. В руках сжимает бутылку воды, та трещит пластиковым перезвоном.       — Продолжим знакомство в больнице? — спрашивает он, поднимаясь. Кожа дивана тихонько скрипит.       Казуха в бардовские руки изведённые салфетки и ватки пихает, в изумрудных глазах того недовольство вперемешку с тёплом. Венти филином смотрит на весь этот ворох, старательно кровь на том игнорирует, гордой птицей нос воротит, но согласно кивает и юркает в коридор. Там, судя по звуку, либо обо что-то спотыкается, либо же просто переворачивает мусорное ведро.       Сяо смотрит на альбиноса без малой доли эмоций, в глазах пустоты млечные просторы, плечами медленно жмёт и головой несогласно качает. Окрашенные кончики в противоречии ласковым каскадом скользят по шее и ниже. Он застывает и лицо тянет повыше — как бы порочным каскадом не рухнул вновь кровоток.       — Я не оставлю здесь байк, — кукожится он, морщится будто аристократ в заправском кабаке, столь же хладен. — И за руль с этим, — рука его возле обработанного носа скользит бледной лентой, — не сяду.       — Нужно проверить перелом, — встревает Итэр. Должное себе отдаёт, не передёрнувшись под коротким нечитаемым взглядом, в том только безмолвие и крупицы солнцем освещённого льда. Он руки скрещивает на груди, будто это отгородит его от запала мерзлотного янтаря, в чужом взоре только зимний ветер да морозная стужа. Сяо хмурится, едва ли не скалится. Блондину кажется, тот сейчас зарычит озлобленным зверем, в голосе сквозит мерзлота да отзвук металла:       — Я же сказал…       — Поедем на такси!       Венти возвращается невероятнейшим образом вовремя, примирительно смотрит на злостного друга. Под успокаивающим светом изумруда тот отворачивается, на лице его грозные морщинки разглаживаются. Венти свой телефон тянет из-под полы лёгкого блейзера и сразу же номер вбивает, то слышно по ритмичному клацанью клавиш. Брови Итэра вверх ползут в удивлении: до того быстро печатает, почти что машинка для счёта.       Сяо с минуту молчит, пока старший адрес твердит непонятливому водителю, куксится в неприятии и выдыхает как обречённый. С дивана поднимается абсолютно бесшумно, тот не поскрипывает, покачивается в бездвижном воздухе, балансирует. Итэр шаг ступает вперёд, руку тянет, чтобы поддержать, да осекается под инеем темноволосого, тот отмахивается от помощи, сам равновесие ловит. У блондина досадливо под ложечкой ноет, его коробит словно от холода, будто маленького зайчонка под воющими ветрами зимы.       Итэру дискомфортно, над душой дамокловым мечом зависло собственное непонимание. Ему искренне понравились Венти и Казуха — как личности, — лёгкие на слова, как дуновение ласкового весеннего бриза, домашнее тепло источающие, светловолосому они казались ниспосланными свыше проводниками. С Сяо всё как-то иначе: тот представляется психопомпом непостижимым, далёким как звёзды; от него веет дикими грозами и пустотой.       Сяо на него уже вовсе не смотрит, в падпарадже тускнеет блеклыми искрами интерес. Итэру это не нравится, как не нравится собственная от этого неприкаянная досада. Привлекать к себе внимание не хотелось напрочь, но неистовое желание понравиться неистовыми когтями впивалось по самые кости, грудную клетку раздирало на тонкие лоскуты.       Венти кивает в сторону выхода, новичку ободряюще улыбается:       — Карета на подходе.       На первом этаже также всё пусто, как и у Итэра в мыслях — перекати поле. Венти здесь позволяет себе расхлябанно похихикать: пострадавший волком голодным косится в окно, весь напряжённый, как электрический проводник, того гляди заискрится, над ним едва ли не сумрачным полем сходятся облака. Уличный шум на мгновение глушит; послеполуденное солнце нещадно слепит глаза, тонет в панорамах окон, те будто море охватывают улицу, в них почти как круги на воде отражаются безликие люди. Итэр жмурится сильно-сильно, в глазах остервенелые скачут зайчики света, веснушек золотистая корочка налилась на носу. Им светловолосый двигает быстро-быстро из стороны в сторону, ищет заказанный автомобиль. Под его боком Венти как первопроходец простирает руку вперёд: такси подъезжает.       Машина не то чтобы маленькая — крошечная, вообще-то. Сяо рассерженной рысью косится на старшего, но, как ни странно, молчит. Только губы кривит неприязненно.       По ту сторону окна жёлтым лакированного транспорта водитель им приветливо улыбается, тому Казуха любезно кивает и на переднее сидение садится, легонько прикрыв за собой дверь. Сразу же адрес нужного пункта указывает, звук голоса понижает до шёпота, ехать просит помедленнее. Мужчина смотрит на остальных в зеркало заднего вида, задерживается на лице Сяо и понятливым кивает болванчиком. Темноволосый сесть хочет сбоку, да только быстрым тайфуном перед ним проносится Венти, тот в дальний угол гнездится, ладошкой приглашающе хлопает рядом и улыбается Сириусом. Сяо смотрит на чужую руку так, словно откусит, но следом садится. Итэр с удовольствием бы отлучился, ему, право, не только неловко, да и места в салоне не так уж много, но чувство вины и ответственности бьют таким громким набатом. Он осторожно следом влезает, изворачивается как маленький уж, радуясь своим маленьким габаритам, и дверцу с хилым хлопком прикрывает.       Музыкант ёрзает мелко, ищет удобную позу: здесь как в коробке, он чувствует себя дряблой покинутой куклой. С неуверенностью влево косится, но Сяо на его старательные потуги, кажется, наплевать. Он волосы тёмные зачёсывает назад, чёлка мягким каскадом струится по бледным вискам, смотрит строго вперёд, в его ярких глазах плещется солнце. Итэр невольно нахмурился. Итэру кажется даже, что он какой-то пустой: будто бездушная статуя тот взгляд янтарей простёр в никуда.       Такси с мерным урчанием тронулось в путь, выехало на оживлённую магистраль, на радио зазвучала волна винтажного джаза, в нём порочным дуэтом сошлись саксофон и старая скрипка. Венти что-то тихо мулыкает под нос, незамысловатой поэмой льются слова, длинными пальцами постукивает по коленям, то складывается в ритмичную трель; Казуха переговаривается с водителем о погоде, оба жалуются на засушливую жару и обсуждают скорый дождливый циклон. Всё это Итэр в пол уха слушает, ум, уставший от потрясений, за информацию лениво цепляется. Он голову к оконному прохладному стеклу прислоняет, глаза хочет прикрыть, но через пару мгновений глухо стукается о него же, сдавленно ойкает — такси налетает на яму. Юноша шипит как новорождённый котёнок, пальчиками трёт ушибленный лоб, тот слабо саднит, и своим боком возню ощущает. Сяо рядом с ним на груди скрещивает бледные руки, ногу закидывает на ногу — Итэр невольно задумался, не уступает ли он ему большее место. Сам возится малиновкой хрупкой и полной грудью вздыхает: рёбра больше не впечатаны в дверцу, сидеть стало комфортнее. Настроение ввысь вспархивает маленькой птичкой, на лице нежным бутоном расцветает улыбка скромного мима. И, возможно, одобрительный смешок слева ему только лишь слышится.       Автомобиль легонько тормозит у самого служебного шлагбаума. Итэр первым выныривает из маленького салона, слышит, как Казуха благодарит за поездку водителя и его вежливости поражается. Раненный вылезает со стороны Венти, тянется будто пума и первым движется к клинике, больничный сад по пути встречает их морем астр цвета крайола.       Внутри оживлённо, в приёмной снуют люди в белых халатах и прихожане. В нос сразу же бьёт сильный запах медикаментов и аптечного спирта, где-то позади звонким чихом заходится бард. Казуха осматривает всё своими рубинами, те сияют как марсовы всполохи, раскрыты широкими блюдцами, рот приоткрыт. Итэр про себя улыбается: мондская клиника заслужено одно из самых крупных медицинских учреждений в Тейвате. У регистратуры очередь в дюжину человек, и Сяо стоически направляется в самый конец, каменное лицо метаморфозой куётся в выражение отчаянной безнадёги.       Итэр как утка голову в стороны вертит, щурится на белых стен кафель, взгляд акцентирует на кассе платных медицинских услуг. Венти от следующего за пострадавшим Казухи отделяется, тормозит посреди коридора, смотрит непонятливой мышкой, вопросительно гнёт тёмные брови да руки вопрошающе в стороны водит. Светловолосый на то таинственно улыбается, указательный палец задерживает у своих губ; старший на это моргает заинтересованным филином, но согласно кивает и ждёт.       Музыкант ближе подходит к стеклу, приветливо машет, и девушка, едва ли старше его самого, по ту сторону прозрачного ограждения с места подскакивает, — одними карими глазами просит подождать, в них яркие крапинки оранжевого цвета сверкают, — и исчезает где-то за стенами. Итэр ждёт чуть меньше минутки, когда сбоку на него налетает знакомая: от бега растрёпанная, будто кошка, на носике поправляет оправу толстых очков и тихонько посапывает, дыхание выравнивает. В нагрудном кармане наспех застёгнутого халата пара колбочек, те тихо друг о друга бряцают как кастаньеты.       — Неужто приболел? — приветственно кивнув, интересуется девушка, облачёнными в перчатки руками выкрашенные в светлый зелёный прядки пушистых волос заводит за уши.       Итэр головой отрицательно машет, в сторону регистратуры кивает. Собеседница в нужное направление поворачивается: в очереди там Венти виснет на Казухе, тот едва ли не валится под чужим весом, бард только звонко хохочет — у смирно стоящего рядом Сяо нервно дёрнулся глаз. Девичьи губы складываются в понятливо «О!» выдыхает, неловко хихикает от представшей картины. Итэр идёт пунцовыми пятнами и, кажется, теперь понимает, чем же на самом деле является стыд, тем паче — испанский.       — Он простоит дольше, чем его осмотрят, — понимающе кивает девушка. — Альбедо сегодня на месте.       — Я надеялся на это.       Девушка хмыкает добродушно — конечно, на него надеются все, — и просит немного подождать, из кармана белого халата достаёт телефон и движется обратно, откуда пришла, параллельно объясняя ситуацию на ту сторону провода. В отдаляющихся шагах и словах блондин своё имя улавливает, частично что-то слышит про «потёсанный нос».       — Сахароза? — окликает её Итэр. Мнётся неловко на месте, от работы всё же её он отвлёк.       Она останавливается, смотрит на него в полоборота, в глазах застывает вопрос. Юноша одними губами шепчет слова благодарности; на то Сахароза расплывается в дружелюбной широкой улыбке, на прощанье кивает, машет свободной рукой и скрывается за крутым поворотом. Стеклянный звук колбочек постепенно стихает.       Когда парень к друзьям возвращается, то ощущает себя знаменитостью: под пристальным взглядом трёх неистово горящих пар глаз ему не то чтобы некомфортно — как-то не по себе, он будто лягушка на лабораторном столе. Венти порывается что-то спросить, льнёт ближе к младшему, ласковой птичкой трётся о его руку. В изумрудах неспокойным морем плещется смех, в лазоревых всполохах любопытство бурлит.       — В очереди нет смысла, — говорит Итэр, переводя взгляд на Сяо. Тот у груди руки складывает крестом, голова немножко набок кренится, бровь изгибается, допрашивая без слов. — Мой знакомый сможет помочь в обход всех формальностей.       В глазах Венти искрит уважение, он немой рыбкой приоткрывает свой рот, но спросить конкретнее не то чтобы не решается — просто не хочет, спойлеры есть сущее зло, — а Казуха легонько кивает, чужую инициативу нахваливая. Сяо, вообще-то, гитарист, но Итэр думает, что ему абсолютно по барабану: ни один мускул не дрогнул, стоит себе греческим изваянием, его можно было бы сравнить с Аполлоном, не будь он столь хмур. Итэр напрочь не понимает, чем заслужил такой холод: да, чуть не сломал ему нос, но сейчас всячески сложившуюся ситуацию исправляет. Тому хоть бы что: вольным соколом смотрит, в гордых глазах льдинкой мерцает затишье.       К нему чем больше ластишься, тем дальше отходит. Светловолосый хмыкает прочти что неслышно: как Онегин. Итэру, впрочем, больше нравился Ленский.       Сяо смотрит на него где-то с минуту, люто молчит. Музыканту кажется даже, что он сейчас что-нибудь скажет — у того дрогнули губы, — но по коридору разносится громкий девичий писк. Альбинос по правую руку вздрагивает всем телом, как сурок трясётся и, кажется, вот-вот кинется наутёк. Венти, смотря на него, широко улыбается, по сторонам озирается, шума источник стремится найти. Травмированного всё это, кажется, вовсе не задевает: он ещё пару долгих секунд смотрит на Итэра, тот думает, что ещё чуть-чуть — и утонет в падпарадже цвета шафрана. Сяо веки свои опускает умиротворённо, будто решил для себя нечто важное, и честно, от этого у юноши под ложечкой мучительно тянет: Итэру он рисуется непостижимой и сложной загадкой.       Из-за поворота выпрыгивает дивное нечто. Пред реактивно движущимся красным пятном в стороны разбегаются не только пациенты, но и врачи, те испуганно охают. Неопознанный объект шумно жужжит, в стороны руки расставив, как если бы за спиной у него был пропеллер, скользит по до блеска натёртому кафелю и диким бычком тормозит у самых итэровских ног. Парни смотрят на это, будто инопланетянина повстречали, Казуха даже к стене отшатнулся, боясь на пути оказаться.       Итэр на корточки опускается, обветренные губы растягивает в нежной улыбке, рукой треплет светлые волосы, те заплетены в два низких хвостика. У малышки красный берет съехал набок, юноша старательно его поправляет, пока девчушка к нему свои маленькие тянет ручонки.       — Что ж с тобой поделать? — усмехается он, на руки её поднимает.       Девочка смеётся заразительным колокольчиком, пока блондин поднимается на ноги, за шею его обнимает и быстро чмокает в щёчку. Венти рядом теряет дар речи, впервые не шутит. Итэр взглядом обводит компанию, легонько пожимает плечами:       — Детей никогда не видели? — беззлобно фыркает он, глаза к потолку возводя. Малютка возится у него на руках, игривой кошечкой тянется ближе, её платьице ненароком голую кожу щекочет, и руку к парням простирает, словно представиться хочет. — Знакомьтесь, это Кли.       Малышка не смущается вовсе, носик поднимает зазнательно выше, в ярких глазах цвета заходящего солнца пенится счастье. Венти опомнился первым: в театральном склонился книксене, одну руку над сердцем держа. Из-под приспущенных век лукаво искрит озорной изумруд, он губы растягивает в улыбке широкой, в бок локтем пихает застывшего Сяо, и тот страдальчески охает; Кли на итэровских руках довольной хихикает бестией. Пострадавший ограничивается лёгким кивком, но девочка, кажется, не обижена вовсе: фыркает на него молодой кобылицей, но на лице очаровательные появляются ямочки. Казуха единственный, кто пожимает маленькую ручонку: аккуратно держит детскую ладошку, почти невесомо, будто эфир — хрупкости её он боится, навредить не желает. Кли всё это словно бы понимает, вошкается, устраивается поудобнее, будто в гнезде. Итэр представляет ей всю свою свиту. Малышка искренне старается слушать, запомнить, но такими большими-большими глазами глазеет на сяовский нос, словно видит волшебного единорога. Музыкант наблюдает за ними украдкой, думает, кто кого гипнотизирует. Кли спохватывается, дёргается вспуганной ланью, из кармашка выуживает миниатюрный платочек и вытягивается стрункой — Итэр едва успевает её перехватить понадёжнее. Она хлопок тянет свой к темноволосому, у Сяо в глазах загорается понимание. Юноша предложенное твёрдой принимает рукою, нос прикрывает и голову закидывает немножко повыше; на белой материи тут же наливается багровая длань. Кли так внимательно за ним наблюдает, с интересом приглядывается, словно кровь её не пугает.       — Ты Дракула? — искренне спрашивает она, глаза почти как у стрелой поражённой сипухи.       Венти замер, мелко затрясся и, вроде бы, хрюкнул? Едино что свинка морская, у блондина уши закладывает от его ультразвука.       — Если только мудакула. — Смеётся он выпью. Казуха даёт ему смачную оплеуху с размаху, и бард хохотом едва ли не давится, сильно вперёд накреняется — язык прикусил. Сяо взгляд по диагонали косит, орлом сверху-вниз, в янтаре огненным жаром пышет немая угроза, да и весь он напрягся, как волк молодой на дикой охоте, того гляди матёрым оскалится.       Итэр искренне хочет прикрыть руками лицо, господи, как ему неловко — даже перед ребёнком, — уши печёт. Кли только весельем фырчит, в шею ему журится и мелко трясётся, как погремушка.       Его спасает тихое шарканье, будто от домашних тапочек звук; юноша отчего-то вспоминает тапки в виде лягушек — те валялись в шкафу пару лет, квакали звонко, когда на них наступали, их близнецы использовали заместо звуковых мин. Итэр одной рукой крепко малышку прихватывает, назад прогибаясь, второй приветственно машет кому-то, парни заинтересованно оборачиваются.       Молодой врач свободной рукой застёгивает медицинский халат на ходу, во второй держит пузатую кружку. Та вдвое больше обычной, на керамике принт с рекламой какой-то передачи о животных, над круглым ободком клубится облачко пара. Не короткие волосы холодного блонда собраны в хвостик небрежный, тот смешно топорщится вверх, будто наспех завязан. В голубых глазах у него волнуется прохладное озеро, то прозрачно как лёд. Доктор останавливается рядом, он чуть-чуть ниже, треплет малютку по голове с нежной полуулыбкой и протяжно зевает без звука — на адамовом яблоке поблёскивает золотая татуировка, геометрический ромб дёргается в такт дыханию и оседает бездвижимо. Кли свою ладошку освобождает, тянется бурундучком, и Итэр передаёт её медику, кружку того забирая; едва не смеётся: в ней белым маревом плещется молоко с одной лишь щепоточкой кофе. Юноша выверенными движениями устраивает девочку у себя на руках, та тут же сцепляет пальчики за его шеей, устраивает голову на плече, но всё с таким же явственным интересом глазеет на всех.       — А вампиры пьют кровь носом? — спрашивает она, пальчиком тыкая в щёку врача. Лицо того неподвижно, восковая маска почти.       Венти так спешно рот свой захлопывает — зубы щёлкают громко, — рукой прикрывая, в узде старательно держит себя, пока Казуха смотрит на него внимательной выдрой, щурится демонстративно.       Итэр спешит разбавить этот комеди-клаб, неловко прокашливается, внимание привлекая. Он набирает полную воздуха грудь, начинает:       — Венти, Казуха, Сяо, представляю вам Альбедо, — и всё на одном лишь дыхании. Врач степенно кивает, как если бы в самом деле запомнил. — Наш спаситель.       Две пары глаз ресницами хлопают непонятливо, в янтарных сквозит подозрение. Альбедо взгляд свой задерживает на пострадавшем, в инеевом поле сугубо профессиональный горит интерес. Он легонько голову набок склоняет, безболезненно стукается виском о лоб Кли, пропитавшийся кровью платок сверлит гипнозом внимательным. Сяо передёргивает плечами невольно, по коже бежит малоприятный мороз, его рассматривают как экспонат на застеклённой древней витрине.       Врач расслабленно выдыхает, просит компанию следовать за собой.       — А братик-Дракула останется с нами? — интересуется Кли, через плечо оглядываясь назад. Сяо искренне старается выглядеть доброжелательным, но это оказывается непостижимо сложно с травмированным носом, а малышке от его потуг только весело.       Альбедо мотает головой отрицательно, легонько щёлкает её по носу, слышится задорный девичий писк.       — Осмотрим и отпустим.       В его кабинете оказывается очень светло, широкие окна выходят прямо на сад; в том на летнем ветру колышатся ветви барбариса, через приоткрытую форточку в помещение проникает аромат цветущих астр. Итэр переступает порог и с любопытством осматривается: в прошлый раз здесь было более… пусто. Кли сразу соскальзывает с рук, теряет интерес к новым знакомым и пулей мчится к кофейному столику на другой стороне комнаты; на его светлой поверхности хаотично лежит стопка раскрасок и пара декоративных подставок с фломастерами и цветными карандашами, а на раскрытом развороте — недорисованный феникс. Юноша непонятливо сводит светлые брови у переносицы: девочка выбрала необычное сочетание цветов, раскрашивая крылья зелёным и голубым карандашами.       Альбедо проходит вглубь кабинета, на его рабочем массивном столе ворох из книг, медицинских журналов и собственных записей. Он склоняется над массивной тумбочкой возле стола, вместе те образуют угол, из выдвижного ящика достаёт белую коробку. «Аптечка», — думает Итэр и опускает кружку чужую на столик.       — Вам стоит присесть, — говорит доктор Венти и Казухе. Те заметно дёргаются, увлечённые осмотром интерьера. — Дело займёт некоторое время.       Бард понимающе кивает, на его лице маска серьёзности, но сам проходит к малышке, рядом присаживается и тихонечко с ней говорит. Кли счастливой звездой улыбается, резво ему отвечает и тянет фломастеры, предлагая вторую страничку раскраски — на той ещё не тронутое поле из лилий, а над ним парящий дракон.       Казуха остаётся на месте и мнётся немного, старается себя пересилить и просит:       — Не будете против, если я почитаю? — вопрошает он, в сторону взглядом рубинов косится. Альбедо следит за чужих глаз направлением, легонько кивает, впрочем, почти не заметно, словно на лишние движения не жаждет размениваться, его губы пропускают приглушённое «Конечно».       Итэр смешок сцеживает в вовремя поднесённый кулак, улыбчиво щурится: к его другу все обращаются с таким уважением, это вызывает катарсис. Юноша видел того и с подпалёнными от химического эксперимента волосами, и дремуче уставшего после дежурства, и в образе няньки — но то было в квартире Альбедо. Молодой доктор производил впечатление Пьеро: эпатажный со своими и сдержанный на работе.       Альбинос тянет уголки бледных губ в сумрачную улыбку, благодарно моргает и направляется к высокому стеллажу, движется без малейшего шума.       Блондин ближе к застывшему Сяо перемещается, в янтарных глазах у того осколки стекла. Итэр думает, он встревожен; юноша аккуратно ладошку кладёт ему на лопатку, привстаёт на носочках, говорит едва слышно:       — Он тебя не укусит, расслабься, — как можно больше мягкости вкладывает в голос, тот звучит шёпотом лоснящегося тигра.       Сяо неестественно встрепетнулся, по открытым рукам пробежались мурашки. Проходит пара долгих секунд, пока он свою голову не поворачивает влево и вниз. На светловолосого смотрит притаившийся хищник, почти не дышащий — от того же Альбедо он слышал, что животные так делают на охоте, — в падпарадже теплится тлеющий огонёк. Впрочем, будущей жертвой Итэр себя не ощущает. Брюнет медленно голову приклоняет, крашенные кончики мягких волос невесомыми пёрышками щекочут Итэру скулы, он морщится от эфемерных прикосновений. Он осознаёт, насколько близко стоит, кончики ушей медленно пунцевеют, но неприрученный зверь на него не рычит — тот изучает.       Уголок тонких дрогнул, Сяо усмехнулся бесшумно; рядом с ним не только тепло, рядом с ним витает холодный аромат розы.       — Ты тоже не планировал на меня нападать, — резонно подмечает он, ведёт немного плечами. — И каков результат.       От его урчащего голоса покалывает кончики пальцев, тот будто бы дразнит нарочно, так под солнцем мурчат громадные вольные львы. Итэр воспринимает движение как знак, на шаг отступает и за спиной руки сцепляет в крепкий замок. Улыбается как-то неловко, контакт считает отчасти налаженным.       — Нашёл.       Оба отвлекаются на голос Альбедо, неспешно от золота янтарь отрывается, будто нехотя. В руках у врача ворох всякого разного, тот кивком подзывает к себе пострадавшего. Сяо приближается к нему уверенным шагом, пока он сгружает всю свою ношу на стол, та шумит и шуршит.       — Посмотрим, обработаем и, вероятно, возьмём один анализ, — оповещает Альбедо, разворачиваясь. — Присаживайся. Долго ли было кровотечение?       Юноша подчиняется, опускается в напротив стола стоящее кресло, ногу закидывает на ногу и ожидает. Итэр подбирается ближе, вдруг пригодится, останавливается за мебельной спинкой и отвечает на ранее заданный вопрос:       — Дважды с коротким перерывом, наверное, около двадцати минут.       Врач наклоняется с облачком ваты в руках, то оглушительно спиртом воняет, и Сяо от лица отнимает обагрённый платок. Альбедо хмыкает отчасти довольно — кровь не идёт, — мокрой материей стирает запёкшиеся следы, носовые ходы промывает и, что удивительно, кожей рук чужого тела не касается вовсе. Вид у него до невероятного сосредоточенный.       — Сейчас я проверю целостность кости, — сообщает он. — Сообщай о малейшем появлении боли.       Сяо положения головы не меняет, моргает согласно, и врач потирает кончики тонких пальцев о ладони, разогревая: Итэр не понаслышке знает, сколь холодные у него руки. Альбедо осторожной пальпацией проходится от верхушки переносицы к крыльям носа, аккуратно ощупывает кончик — его прикосновения выглядит как мановение крыльев колибри, точные, быстрые и невесомые. Сяо стоически держится, шипит тихой кошкой, когда у верхнего хряща чувствуется вес, и Альбедо тут же руки свои отнимает. Спрашивает:       — Ноющая боль или моментная?       Юноша прислушивается к своим ощущениям, отвечает: «Моментная». Врач удовлетворённо кивает.       Казуха от чтива отвлекается на мгновение, спрашивает, немножко голос повысив:       — Ну что там, док?       — Перелома нет, — поясняет Альбедо, вновь к столу оборачиваясь, шуршит каким-то пакетом. — Сильный ушиб, без нагрузок пройдёт за пару дней. Как так вышло?       Итэр ёжится, с ноги на ногу переминается, ему неловко об этом говорить, и Сяо, в сторону покосившись, его не сдаёт, просто изрекает туманно:       — Меня приняли за ударную установку. Вместо палочек оказалась гитара.       Врач усмехается, халат медицинский расстёгивает, дышать ему становится проще. Собеседнику он подаёт маленькую таблетку.       — Это обычное успокоительное. Любое волнение может скомпрометировать очередное кровотечение.       В руках у Альбедо странная вещь, Итэру она напоминает губку для мытья посуды — такая же жёлтая и пупырчатая. Он отрывает от материи две равные части, размером с напёрсток, тоже протягивает в сторону Сяо. Тот непонятливо смотрит, вопросительно бровь изгибает, напрочь не понимая, что это и под каким соусом подаётся.       Альбедо вздыхает, на свой стол облокачивается, поясняет, старательно слова подбирая попроще:       — Это гемолитическая губка, можно найти в любой аптеке. На случай еще одного кровотечения. Не будет пропускать ток крови и поможет ей быстрее остановиться.       Дальше Сяо понимает без слов, под руководством сам устанавливает, и инородную вещь вовсе не видно. В дверь кто-то негромко стучится. У вошедшей Сахарозы в руках лабораторный колбодержатель и пара одноразовых лезвий. Альбедо кивает ей с благодарностью, та только отмахивается не без улыбки.       — С вашего позволения, мы хотели бы провести анализ крови на свёртываемость. У вас сравнительно долго не прекращался эпистаксис, — говорит он. — Это не обязательная процедура, но я бы порекомендовал сразу, не отходя от кассы.       Сяо размышляет о чём-то целую минуту, на его лице мелькают смутные тени. Итэру мерещатся тускнеющие глаза, в тех угольками тлеет затхлое пламя. Юноша смотрит в окно будто мимо стекла, фокусируется мало, интересуется:       — Я могу получить результаты лично?       Итэр краем глаза замечает, как Венти птицей замирает пропащей, пальцы, сжимающие лазурный фломастер, дрожат над белёсой бумагой; глаза у него стекленеют, весь как напружиненный соловей, губы легонько дрожат. Светловолосый спросить не решается, заталкивает слова в самую глубь, те голодным зверем урчат из бездны души.       — Без перевода в вашу поликлинику? — уточняет Сахароза. — Да, вполне.       Темноволосый степенно кивает, словно готов передумать в любое мгновение. Смотрит Альбедо в глаза, и в инее что-то мелькает.       — В таком случае я не против.       — Чудно. Сахароза, приступай.       Девушка исполняет свою работу быстро и ювелирно, с филигранностью мастера колет мягкую податливую кожу, на той блестит-собирается капля граната. Сяо даже не морщится, за манипуляцией приторно наблюдает. Напоследок Сахароза клеит ему пропитанный этиловым спиртом тоненький пластырь, на жемчужного цвета поверхности нарисованы графические химические формулы и элементы.       Пока она всё собирает, Альбедо протягивает Сяо маленький бланк с собственной личной печатью и гелевую ручку, у той паста из лиловых чернил и наклейка с Хэллоу Китти на ком-то пожёванном колпачке.       — Просто впишите себя, год рождения и свою контактную информацию, — просит он. — В свою очередь, я обещаю полную конфиденциальность.       Порученное исполняется быстро, на автоматизме сложены действия. Итэр невольно задаётся вопросом, как часто его новый знакомый в больницах оказывается.       Сахароза исписанное забирает с собой, прощается с каждым, напоследок треплет усердную в рисовании Кли по волосам, те наэлектризованным пушком поднимаются, и удаляется.       Сяо смотрит на заклеенный палец на берег выброшенной рыбой, клыками терзает губу, пока тонет в омуте мыслей, пока Альбедо не заговаривает с ним вновь.       — Результат будет известен уже завтра, — заверяет врач, и юноша фокусирует на нём рассеянный взгляд. — До завтра избегай резких движений, не сморкайся, даже если очень захочется, никакой горячей еды. И умоляю, не трогай лишний раз нос.       Брюнет хохлится как пастухом обруганный волк, но кивает, со стороны смотрится довольно комично.       Казуха чувствует завершение, с сиплым хлопком закрывает толстую книгу, оставляет на полке:       — Где мы можем оплатить…       Альбедо прерывает его взмахом руки. Таинственно блондину кивает.       — По старой дружбе, — Итэру он улыбается, уставшие руки разминает до хруста в дробных костях. — Если появятся жалобы, навестите меня снова.       И врач выпроваживает их восвояси под аккомпанемент смеха работящей малютки.       Из клиники компания выходит в приятной тиши; Венти в полголоса обсуждает с новеньким Кли, навыки малышки нахваливает, и Итэр луковой усмешки не сдерживает.       — Это всё влияние Альбедо, — объясняет он заинтересованному другу. — Он очень круто рисует.       Венти присвистывает, удивлённый, явно не понимает, как удаётся врачу в успешности сочетать два начала. Он кажется, подзарядился, улыбается постоянно, в разговор втягивает парней остальных. Казуха устало зевает, разморённый больницей, и старший треплет его по плечу, ободряя. Альбинос тянется беленькой норкой, того гляди бросится наутёк в поисках мягкой перины, но легонько хлопает ладошками себя по лицу, трясёт головой — пепельные прядки раскачиваются на ветру шёлковой паутиной.       Итэр притормаживает у поворота, ждёт немного отставшего Сяо. Тот дышит свободно, в янтарных глазах отражаются всполохи солнца. Юноша равняется с ним, смотрит заметно теплее, Итэр больше не чувствует зимних ветров, не сравнивает себя с отчаянной Гердой в белой пустыне льда и снегов. Сяо, кажется, этот жест оценил.       Они остальных нагоняют; севшим голосом Казуха интересуется, в ярких рубинах волнуется озеро переживаний:       — Как ты?       Брюнет невнятно руками разводит, изменений не отмечает, но и хуже не стало. Венти изучающе смотрит, изумруды на мгновенье темнеют, отливая древним нефритом. Старший подныривает со спины, под локти ловит Сяо и Итэра, он весь тёплый-тёплый, как самая жаркая печь, от него веет уютом.       — Человеку надо мало: чтоб искал и находил. — Поёт он ласковым гласом, смотрит на чистое небо, то издали застилается тёмными тучами. — Сяо, ничего личного, но я благодарен Итэру: такие моменты сближают.       — Ой, любезный, иди ты нахер, — скалится Сяо почти что беззлобно.       Казуха мягко смеётся, проступившие слёзы невесомо стирает, змейка бинта намокает от соли, а Итэр краснеет неловко, свободной рукой потирает затылок, щурится на ярком свету. Ранее пострадавший хмыкает добродушно, и блондин впервые видит у него слабую, но настоящую полуулыбку.       — В следующий раз пусть припечатывает гитарой тебя, — фыркает он на Венти, и Итэр с этого прыскает.       А Венти ничем не проймёшь, он выворачивается на свободу, вперёд движется широкими шагами-прыжками, руки в стороны распростёр, будто крылья.       Они разъезжаться решают, Казуха вместе с Сяо покидают их первыми, прощаются до вечера завтрашнего дня. Альбинос дружелюбно пожимает Итэру руку, крепче, чем прежде, в его алых глазах теплятся задорные искры фейерверков. Брюнет ограничивается только кивком, но юноше искренне кажется, что в янтаре у того одобрение мелькает.       Старший пристально смотрит на новенького, дожидается единения один на один, губы растягивает в радушной усмешке, на щеках красуются ямочки. Венти похож на Пана хтонического, в пару шагов подлетает он ближе, тычет длинным пальцем в итэровскую грудь, тянется ближе и шепчет в самое ухо:       — Кажется, он тебя принял.       Юноше становится жарко, он будто окунулся в жаровню, исплясался в белом огне, горло сдавило словно тисками, дышать получилось не сразу.       Венти наблюдает за ним, осклабливается довольным котом: Итэр отчасти смущён. Юноша в сторону отворачивается, пунцовые щёки прикрывает рукой, та мелко дрожит в напряжении.       Но, если честно, Итэру нравится, как это звучит, пусть признавать то не хочется вовсе.