Реквием по мечте

      Тем же тёплым вечером Итэр получает своё электронное удостоверение. Стоящий под массивными дверьми центра развития, он бесцельно пролистывал новостные рассылки, кликал по иконке корзины, очищая ненужные переписки, среди них находились столь необычные рецидивы, вроде подборки шокирующих фактов и нашумевших скандальных историй. Он хмурится недоумённо, всматривается в строку отправителя, но на том внимания своего не заостряет — в важном спаму нет места. Среди многочисленных окошек и ссылок теряются сообщения одноклассников; пусть с ними Итэр связи не держит, он искренне радуется каждой весточке от старых знакомых. В собственной комнате под кроватью он прячет коробку, в её ветхом картоне умещаются дней ушедших воспоминания: кроткие записки на вафельных листах, дурашливые фотографии и с трудом сложенные оригами на геометрическом дне.       Закончившая свои занятия Люмин застаёт брата за глупой, но широкой улыбкой: он светится ярче всех вместе собранных звёзд Андромеды, блёклые веснушки в молочном свете несчётных ламп блуждающими светлячками гарцуют на светлом лице. Юноша почти батарейка, будто молнией прокажённый, он пританцовывает на каждом шагу, нетерпеливо переминается с ноги на ногу, едино что кролик на цветущем лугу. На месте подпрыгивает, пока косится на отсчёт светофора; Люмин его за рукав лёгкой тянет рубашки, удержать ближе старается — у Итэра плавится золото в омуте шафрановых глаз, в тех подобно кострам сияют крапинки заходящего солнца. В свете заката он похож на павшего бога, за спиной готовы подняться когда-то давно разбитые крылья.       Девичье лицо застывает в немом удивлении; Итэр в кои-то веки зовёт себя целым. Юноша с нежной улыбкой на румянцем залитых устах повествует о минувших событиях дня, без умолку трещит о новых знакомых, с весельем упоминает о поездке в больницу; говорит, будто сумел отыскать недостающую деталь к сложному паззлу, тому, что составлялся годами. Он прыгает по белым полосам зебры, балансирует в потоках вечернего бриза, пешеходы вокруг оборачиваются непонятливыми тенями, но Итэру на то наплевать: он смеётся заливисто, это похоже на пение на свободу отпущенной горлицы. За его спиной развиваются полы охристой ткани, та переливается цветами кармина и лепестков георгина — тлеющие угольки разгораются фениксом в свете багрового солнца, и Люмин видит вновь затанцевавший пожар в братских глазах.       Всю дорогу домой телефон Итэра заходится трелью, то Венти шлёт нескончаемые стикеры, смайлики, многие из них отправлены невпопад, через раз посылает голосовое, в нём повторяет одни и те же слова, витиеватыми поздравляет стихами. Юноша застывает с занесённой над порожком ногой, Люмин с шумным ойканьем в его спину врезается, тот в лицо ей суёт телефон. На дисплее бешенным калейдоскопом сменяются сообщения капсом в групповом чат-мессенджере, в который его только что пригласили, близнецы диву даются, как так быстро можно печатать. Венти всё никак не устанет, запас рифм в его памяти всё не иссякнет. В чате Казуха просит его успокоится, ссылается на рамки приличия, но тот, как тайфун, неумолим. Неумолим, ровно пока Сяо не гаркает на него текстом-лапслоком, старший даже притих на пару мгновений. Люмин под боком у Итэра сдавленным смехом заходится, хихикает брату в плечо; говорит, что этот языкастый ей по душе, хоть один мозг будет на труппу. Итэр обиделся бы, надулся рыбкой морской, не будь он так счастлив — почти опьянён.       Ключ попадает в замочную скважину только на седьмую попытку, да и то лишь благодаря заканчивающемуся запасу терпенья Люмин. Та уставшая после занятий, с почти севшим зарядом слухового аппарата, а Итэр всё никак не уймётся: его улыбка всё шире и шире, завязочки отнюдь не нужны — девушка искренне беспокоится, не может ли треснуть лицо. Юноша эйфорией охвачен последние пару часов, по пути сшибает все двери в квартире, с трудом вписывает в узкую арку меж коридором и кухней. Сдавленно чертыхается, когда почти что мимо стула садится — всё внимание на телефоне и творящемся в нём мракобесии, там Казуха разнимает баталию Сяо и Венти. То выглядит до одурения комично, почти что мем категории «Б»: у барда на аватаре Кермит красуется, на картинке лягушонок опрокидывает в себя непочатую бутылку вина с видом до того опечаленным, ужас, в глазах земноводного уныние вселенной. Итэр щурится на свой гаджет, пристальней всматривается и секунду спустя взрывается хохотом громогласным, задыхается через раз: боже, помилуй, это не плюшевая игрушка из «Маппетов», это, чтоб его, сам Венти с головой от костюма на своём блаженном челе. И, кажется, прорезь в ней для алкоголя он сделал собственноручно. Итэру плохо, ему нечем дышать, но старшего он теперь искренне уважает.       С другой стороны, у Сяо на изображении профиля — пирог поглощающий Каонаси. Музыкант ставит себе заметку мысленную: поинтересоваться у того в будущем, не смотрел ли он ещё что от студии «Гибли». Итэр напрочь не понимает, как столь серьёзное предприятие обернулось цирком подобного рода. Парень считает, что как влитой вписывается в этот квартет — со своей улиткой Гэри в профиле, и нет, он не жалеет, что согласился дать старшему номер своего телефона.       Казуха — единственный в чате с реальной фотографией на аватаре, на ней он сидит за ударной установкой с видом сосредоточенным, в холодном свете софитов, будто в море заиндевелом, очерчены точенные скулы, — призывает друзей к успокоению. ☆ Вен-вен: Да какое спокойствие, тут пить надо и праздновать! К.К: Дядь, угомонись ☆ Вен-вен: Итти, ну скажи им!! пэн: отъебись от ребёнка       Итэру уже страшно пить свой свежезаваренный чай, над кружкой клубится густым облаком сизый пар, тот пахнет корицей и шоколадом; Люмин в проём арки выглядывает, стуком по деревянному покрытию привлекает внимание брата, оповещая его, что душ займёт первой. Юноша вовсе не против, ей он кивает и внимание возвращает в свой телефон. ☆ Вен-вен: Вообще-то это ты кошмарил нашего ребёнка весь день ☆ Вен-вен: Зыркаешь как ужастик какой-то ☆ Вен-вен: Мы с Казу боялись, ты ему голову откусишь пэн: но не откусил ☆ Вен-вен: НО ДУМАЛ ОБ ЭТОМ пэн: я что блядский богомол? К.К: Разве они не спариваются перед актом насилия? пэн: я клянусь ещё один выебон и       Юноша гулко смеётся, всё это кажется настолько комичным; кончиками расцарапанных струнами пальцев он утирает проступающие слёзы веселья, подживающие ранки солью печёт. Он глубоко выдыхает, успокоиться жаждет, и тут его осеняет: он горбится над столом, в напечатанные слова вчитывается словно в молитву, шёпотом повторяет каждую букву вроде бы шутки. Глаза отворяются шире, что-то щёлкает в голове, и в плавленном золоте разгорается лихорадочный блеск; по коже рук крадутся мурашки, вовсе непрошенные, выше ползут и пробираются под самые рёбра. Мышцы над сердцем сводит судорогой эфемерной, словно кто-то за ниточки потянул, вдохнуть до умопомрачения сложно, и тело, оцепеневшее, отказывается повиноваться. Кисти рук мелко-мелко трясутся, почти вибрации крыльев колибри, с трудом печатают текст. Итэр судорожно сглатывает, адамово яблоко резво поддёргивается — воображение рисует ему явно не то. За плотно сожмуренными веками радугой расползаются столпы искр; в памяти мелькает чужой прокол языка, усмешка будто бы хищника, как в мареве горящий янтарь — так не сверкает даже драконье золото. Как наяву юноша чувствует терпкий аромат миндаля, вдыхает неосознанно глубже.

Вы: Сяо хотел что?

      Ему кажется отчего-то, что Сяо тоже отчасти неловко: он ответил не сразу, столь ёмкий ответ печатался почти что минуту, часы тяжело отмерили сорок вторую секунду — Итэр считал, считал каждым сердца ударом, — и музыканту кажется даже, Сяо пару раз стирал свой ответ. пэн: ни че го       Сжимающие ободок телефона руки теплеют, футляр с трудом не скользит, по тонким косточкам утробной волной распространяется всепоглощающий жар. Тело почти что вибрирует: у больших кошек так происходит во время охоты, они подбираются на лапах бесшумных и мягких, коготки выпускают, мышцы свои напружинивают, связки скрипят в напряжении, и по их вздыбленной шерсти азартом проносится электрический ток. А у до невероятного малых животных это — прямой признак страха, страха быть пойманным в цепкие когти, страха стать лёгкой игрушкой. Итэр не знает, что он чувствует прямо сейчас. Не понимает, что чувствовать ему стоит вообще.       Телефон трелью заходится, сообщения посыпались вновь: Казуха удивительным образом чувствует атмосферы угнетающийся градус, быстрее возжи подхватывает и вывести старается всех на тропу света, чтобы без отчуждений и недомолвок. К.К: Пока мы основательно не закибербуллили Сяо К.К: Итэр, это наш личный чат группы, здесь будут важные новости ☆ Вен-вен: Или мы будем троллить друг друга по очереди пэн: угомонись чумной пэн: итэр, лучше пиши в личку пэн: здесь процветает абьюз ☆ Вен-вен: Смотрите как он подобрел! ☆ Вен-вен: Пишет без мата, вао

Вы: Ребят, хватит скамить

пэн: поэтому я пишу в его адрес без выражений пэн: у него есть совесть ☆ Вен-вен: ПХПАХАХ СПАСИБО РОДНОЙ ☆ Вен-вен: ЗА КОМПЛИМЕНТ ОТ ДУШИ К.К: У Сяо нет души пэн: как выйти нахуй из этого чата

Вы: Не слушай их Вы: Хочешь, я проедусь гитарой по Венти?

пэн: ... пэн: хочу ☆ Вен-вен: СЯО ПРОСТИ       В коридоре слышится двери хлипкой хлопок, в арке показывается Люмин в домашнем махровом халате и полотенце, на влажных волосах закреплённом. От сестры пахнет клубничным гелем для душа и фисташковым маслом, последнее, вообще-то, собственность Итэра. Юноша даже не думает говорить что-то против: все эти скляночки-баночки до того одинаковые, жуть, парень и так определяет их только на запах. На молочной девичьей коже жемчужными нитями блестят капли воды, по запястьям струятся; Люмин играючи брызгается — Итэр маленьким котёнком шипит, вода ведь холодная.       К тому моменту, как он открещивается от сестры, Венти в чате действительно извиняется, отправляя голосовое, в свои слова вкладывает долю вины и раскаяния, говорит без стихов, словно взаправду он уязвлён. Казуха ограничивается текстовым сообщением, но до того сложным и витиеватым, Итэр то сравнивает с хокку, и Сяо, кажется, этого более чем достаточно — он отправляет смайлик в виде красной рожицы недовольной, та похожа на маску кабуки, но в следующем же сообщении утверждает, что не в обиде — привык.

Вы: Я здесь, потому что вы хотели что-то сообщить?

      На долю секунды чат замирает, будто затишье перед грозой долгой и бурной. Венти смайликом отвечает, анимированным Флэшем, тот согласно кивает. Старший в курс дела его вводит неспешно, печатает без голосовых сообщений, в тексте без грамма бравады — поэт словно бы подменён на кого-то иного. Или же только теперь Итэр ощущает того настоящим: с их знакомства прошло без малого два долгих дня, а Венти за собой оставляет лишь мутные осколки зеркал вместо подсказок, они ложными следами ведут в туманный тупик.       Юноша читает внимательно отправленный ему текст, для себя подчёркивает важную информацию: группа берётся за репетиции, спевки, близок промоушен. Венти всё пишет и пишет, остальные его не перебивают, разве что в короткие паузы Казуха отправляет небольшие пометки вроде места и времени, а Сяо молчит, словно в мессенджере нет его вовсе. Старший в команде, наконец, заявляет — с завтрашнего дня они начинают натаскивать Итэра, наставлять в музыке, юного дарования направлять вектор развития. К.К: Вен рассказывал, ты выступал с двенадцатиструнной?       Парень задумчиво длинную чёлку свою поправляет, выбившиеся из ослабленной косы боковые прядки за уши убирает, те мягко лоснятся по коже; суть вопроса он понимает не сразу. Спохватывается через мгновенье и легонько стучит себя по лбу, звонкий щёлк раздаётся — под вечер память напрочь отшибло, ей богу. Люмин заглядывает брату через плечо, в полголоса бубнит, что устала, и направляется спать, напоследок приобняв. Итэр спиной назад отклоняется, жмётся теснее, как ласковый кот, нет мурчания только, и спокойных снов ей желает. Каэдэхара, меж тем, продолжает. К.К: Принеси её, пожалуйста

Вы: Зачем? В студии же есть бесхозные

пэн: хотим услышать тебя, а не кого-то ещё пэн: инструмент мастера стоит ☆ Вен-вен: Сяо прав ☆ Вен-вен: Сыграешь на чужой — выйдет абсолютно не то К.К: И мы никогда не работали с такими акустичками пэн: мгх ☆ Вен-вен: Сяо имел в виду, что мы в принципе не играли с акустикой раньше       Итэр смайликом отвечает, мол, всё принесёт и всё сыграет. Выступить перед своими не страшно, как перед той же Асмодей: от неё всё те же мрачные мурашки по коже, юноша морщится как от стужи.       Венти, как лидер их маленькой группы, справляется об удобном для каждого времени, и парни решают собраться пораньше: так выйдет больше времени на прогон, даже новенького успеют поднатаскать. Итэр вовсе не против, сам настаивает, чтобы его лишний раз не жалели, и жалуется на свою запущенную физическую подготовку, пару грустных эмодзи отправляет. Поэт на то в голосовое мягко смеётся, уверяет ласковым тоном, тот тёплый словно костёр, что всё поправимо, тем более в столь большой срок. Юноше кажется, что старший каждого под своим крылом опекает, зоркой птицей следит: в чате он напоминает всем захватить с собой перекус и просит до позднего не засиживаться. Сяо на заботу лишь хмыкает, текстом, так ёмко, что слова иные здесь не нужны, да только Венти не обижается вовсе и каждому в отдельности спокойно ночи желает, первым из сети исчезает. Казуха напоследок пишет, чтобы Итэр не боялся звонить, если вдруг будут вопросы ― номера ведь есть в доступе мессенджера для своих, ― это так вдруг, если в чате молчание стоит. Юноша благодарит его с помощью каомодзи.       Ещё утром от итэровской руки пострадавший, Сяо молчит, хотя всё ещё в сети пребывает. Музыканту отчего-то неловко, он задумчиво чешет под основанием длинной косы, тонкие пальцы путаются в пшеничных локонах как в шёлковой паутине. Он хмурится еле заметно, напрочь не знает, что стоит напоследок сказать: всё-таки он Сяо оставил неприятный осадок в виде припухшего носа, и уйти просто так, без ответа, как-то невежливо даже. Итэр изнутри свою щёку несильно прикусывает, себя пересиливает: они отнюдь не близки, но «спокойных снов» рядовое отправить следует всё же. Сообщение секунду спустя мигает прочитанным будучи, но чат-поле далее неподвижно. Пожелание Итэра тот наверняка прочитал, но соизволить ответить хоть смайликом тем же не попытался: иконка его профиля статусом «в сети» подсвечивалась еще ровно минуту и, деактивированная, вскоре погасла. Светлые брови сходятся у переносицы, сморщен веснушчатый нос, юноша утробно фырчит: что он сделал не так ― не понимает. На душе зазубренными коготками скребутся отчуждённые кошки.       Спать Итэр направляется сравнительно рано, дверь в сестринскую комнату уже плотно закрыта. В его спальне кромешно темно, сквозь плотные шторы едва проникает лучик света неонового, и он наощупь ищет ночник. Облачённые в тапочки ноги тихонечко шаркают по ковру, ворс заглушает всякие звуки. Итэру неспокойно немного: за короткий день потрясений было не мало. Он нервничает бесконтрольно; запас эндорфинов подходит к концу, разум скрупулёзно оценивает произошедшее. У него подгибаются колени у самой постели, Итэр грузным мешком на неё оседает, сдавлено писком заходится наполнитель в антистрессовой игрушке. Её юноша в руки берет, жмёт плюшевые бока, подушечками пальцев под плотной тканью катает наполнитель шуршащий. В этой темени разобрать, что конкретно он держит почти невозможно, но это хотя бы отчасти его успокаивает. Итэр дышать старается глубже, на десять счётов, до полного наполнения лёгких, как его учили годы назад. Отнюдь выходит не сразу, над головой тяжёлыми сталактитами превалируют мысли непрошенные. Их разогнать очень сложно, те низким шёпотом что-то непонятно урчат, тенями ластятся поближе. У Итэра едва вновь не спирает дыхание. Он откидывается спиною назад, матрас под ним легонько пищит, прогибаясь.       Итэр в грязь лицом ударить не хочет, потерять только достигнутое не желает. И разочаровывать новообретённую команду тоже ― не хочет. Оттого и боится сейчас, осознавая, что не репетировал долгих два дня, гитара забытой так и стоит где-то в прихожей. Юноша ладонями накрывает лицо, несильно бьёт себя по щекам, после их старательно растирая, крыльями в стороны руки разводит. Стало немножко полегче. Итэр выдыхает протяжно, вместо разгорячённым воздухом уходят и ненужные думы. «Пусть всё завтра решится», ― мыслит он про себя. Юноше не то чтобы страшно, скорее тревожно, и это его тяготит. Венти ведь одобрил игру, но сколь велика вероятность, что она столь же понравится и остальным? Парень глядит в потолок, а в его голове будто разыгрывается партия в шахматы; волнением разогретые мозги просчитывают все вероятные ходы, в одних он теряет своего короля, в других ему ― шаг и мат. На месте соперника он воображает то Казуху, на лице того мягкое снисхождение, в рубинами горящих глазах, будто в кострах, бушуют непредвзятости искры, то Сяо ― тот рисуется вовсе не оппонентом, он предстаёт в роли судьи. Итэр видит словно бы наяву, как тот методично руки скрещивают на груди, голову набок склоняет и щурится, будто змей ядовитый.       Итэр подскакивает на кровати, ровно садится, в золотых глазах озарение. Он светильник включает настольный, мельтешит и ищет свои старые ноты. В зубы берёт карандаш, в руках блок листов и две записные книжки, те толстые-толстые, из них едва не вываливаются до краёв исписанные вставные листы. На часы он косится затравленным зверем, понимает, что до утра сыграть не успеет. Низким рычанием почти что заходится, но сам себе хилую влепляет пощёчину ― чтобы собраться, а не тряпкой здесь распластаться. Он на постель оседает, сгружает ношу на одеяло. Остервенело листает все записи старые, глаза бегают туда-сюда как у совы на охоте. На чистых страницах он вновь и вновь что-то пишет, ноты наспех рисует, свободной рукой в воздухе такт отбивает, как дирижёр, только палочки не хватает. Сколько просидел так он не знает, под ногами и на полу много в комки смятых черновиков, от стиралки стружки бесчисленное море на покрывале постельном.       И, когда он заканчивает писать новую музыку, за окном брезжит ранний рассвет. Итэр голову поднимает, усталый, но такой довольный взгляд устремляет в окно на восходящее солнце, то видно в узкой щёлочке штор.       Итэр искренне верит, что возьмёт эту партию. И неважно, кто будет по ту сторону клетчатой доски.       Проспать в конечном итоге он всё же не смог, как, впрочем, и просто нормально поспать. Так и отключившегося во всей это куче бумажной юношу Люмин обнаруживает в девять утра, когда сама поднимается по сигналу будильника. Девушка ступает аккуратно, на цыпочках, переступает ворохи упавших на пол игрушек, брата лёгкой рукой треплет по плечу. Тот свернулся комочком, всё в той же одежде, в которой пришёл, под боком у него торчит карандаш, а где-то под головой виден угол блокнота. Люмин улыбается нежно, с лица спящего убирает прядки длинных волос, те золотистыми волнами раскинулись по постели, ветвились по юношеской шее, оплетали запястья. Итэр морщится сквозь потревоженный сон, так он похож на впавшего в спячку сурка ― сестра негромко хихикает. Её стараниями парень ворочается с боку на бок, будто медведь, но в конечно итоге всё же садится, сонными глазами смотрит словно сквозь и протяжно зевает, потягиваясь. Люмин момент не упускает, щекочет его незащищённый живот. Итэр ойкает сдавленно, на вдохе воздухом давится, и приваливается к сестре, лбом утыкается ей в ложбинку плеча. Девушка тихонько мурлычет, пальчиками массирует его шею, плечи ему разминает, напоминает о времени. Юноша вздрагивает, неестественно выпрямляется, смотря на часы, пулей подскакивает: до встречи с группой времени ещё много, но в студию заявится помятым он вовсе не хочет, не респектабельно. То он озвучивает сестре, пока по комнате тайфуном летает, Люмин мягко смеётся и говорит, что сегодня с завтраком поможет ему.       ― Я заходила ночью, ― тихо оповещает сестра. Так девушка говорит только в моменты без аппарата, и юноша то про себя отмечает; оборачивается к ней, отрываясь от своего шкафа. ― Дверь была приоткрыта, увидела свет. Будить, правда, не стала ― просто всё выключила.       Итэр солнечно улыбается, благодарит, чётче слова выговаривая, и Люмин учтиво кивает. Музыкант давно понял, что чем отчётливее звуки он произносит, говорит с полной амплитудой движений, тем выше шанс, что сестра считает всё визуально, поймёт по губам. Со временем этот навык привился, ради сестры он посещал короткие курсы, там ему поставили хорошую дикцию. Посреди ночи его подними ― скороговорку воспроизведёт без запинки, без заиканий. Если, конечно, не нервничает. Юноша кроликом диким мельтешит в ванной, контрастный душ принимает, ёжится под холодной струёй, но зато просыпается окончательно, длинные волосы феном просушивает. Те пушатся безумно, со стороны он похож на переросшего пуделя, выглядывающая из кухни Люмин с него хохочет громко, заливисто, кипяток почти мимо кружки идёт, девичья рука как в мандраже трясётся. Итэр наигранно дуется, пшеничные локоны в расслабленную косу собирает, передние прядки беспощадно держаться стянутыми не стараются ― тут же лезут обратно, по бокам лица опадая; за собой парень оставляет шлейф тонкого ягодного аромата. В своей спальне он в бежевые хлопковые брюки влезает, те лёгкие-лёгкие, как самое настоящее пёрышко, наспех натягивает персикового цвета свитшот. Тот интересно скроен: под ним будто бы белая рубашка надета, но её вовсе и нет ― так, декоративные вставки, ― на груди надпись, говорящая о вечной дороге. Её Итэр заказывал около полугода назад: повёлся на эстетичный слоган на ткани, тот показался ёмким, красивым. Таким он казался ему по сей день: юноша сам находится в поиске, а чего ― непонятно. Итэру хочется якоря, найти что-то определённое, что-то своё.       Он заходит в кухню полностью собранным, спокойным как уж, на нежных губах запечатлена довольная полуулыбка. Сестра в пижаме всё ещё ходит, та кигуруми в виде динозавра барвинкового цвета, босая, собирает ему перекус. Итэр завтракает яичницей по-тейватски, та щедро приправлена перцем, кунжутом посыпана, а на выход получает кусочек лунного пирога. Его Люмин аккуратно пакует в контейнер небольшого размера, под крышечкой прячет чайную ложку. Необходимые вещи юноша собирает в свой шоппер, на том вышивка сестринская в виде двух зайцев ― кремового и белого ― и прорва деревянных значков. В него идут ночью записанные ноты, будущий перекус, телефон с беспроводными наушниками и повер банк, медиатор сугубо на всякий случай. К нужному времени Итэр с Люмин расстаётся до вечера, говорит, что принесёт что-нибудь к чаю. Гитару в футляре хватает, в белые кроссовки влезает и отправляется в путь.       В студию он приезжает до невозможного быстро: людей на улицах и в транспорте мало. Солнце поднимается ближе к зениту, но не греет так сильно, как раньше, застилается редкими перистыми облаками. Итэр козырьком ладошку приставляет ко лбу, поправляет на плече лямку футляра, чтобы поменьше сползала. Он шёл как-то быстро, немного запыхался и сейчас отдышаться старался, грудь прерывисто то поднимается, то оседает. Здание Селестии под солнечными лучами светится клубным диском; юноша заинтересовано склоняет голову набок, чёлка скользит по переносице и веснушчатые щёки щекочет: на парковке стоит умопомрачительный байк. Парень нерешительно ближе подходит, сие творение осматривает воодушевлённо: однажды и сам мечтает на таком прокатится, но страшится скорости и неконтролируемого адреналина. Он заворожённо прослеживает солнечные блики на чёрном корпусе, как в гипнозе любуется аппликацией в виде золотого дракона на боку мотоцикла, тот пасть раззявил в рыке беззвучном, в его рогах запуталась длинная грива. На одном из зеркал заднего вида висит фенечка, она сплетена из нескольких ниток пряжи, разных цветов, в плетении видны бусины, а на конце ― миниатюрный любанский замок.       ― У тебя нездоровый интерес к моим вещам.       Итэр на месте подскакивает, как с поличным пойманный жулик, к лицу жар приливает. Он за сердце хватается и в сторону прыгает, почти что поскальзывается, огорошенный бесшумным появлением другого, поворачивается и едва не врезается в стаканчик пряного кофе.       Сяо удачно на шаг отступает назад, спасает и себя, и Итэра всполошённого, и свой напиток от краха, сверху вниз смотрит с ленцой в янтарных глазах, в них отражается солнце, в них будто бы пылает пожар. Юноша светлые свободные прядки за уши себе заправляет, их кончики самую чуточку красные: ему неловко, пусть он и не совершил ничего незаконного, но партнёр по команде глядит на него беспринципно, прочесть его вовсе не удаётся. Сяо наблюдает за его паникой долгих девять секунд и хмыкает еле слышно, но в голосе нет отчуждения, только… смешок? Его глаза немного сощурены, уголки губ извиваются в стеклянной усмешке; Итэр только сейчас замечает тонкую полосу красных стрелок под его ресницами длинными, те кромешны как самая тёмная ночь, в которой нет звёзд. Юноша свободной рукой свои волосы зачёсывает назад, чёрные прядки с зеленоватым отливом обсидиановым шёлком путаются меж длинных пальцев и пары минималистичных колец. Тех музыкант насчитывает ровно три: на безымянном, среднем и большом пальцах. У Итэра выходит непрошенный выдох: руки Сяо так эстетичны, как из-под кисти и красок самого Рафаэля, под молочной кожей прослеживаются дорожки извилистых вен, те на ярком свету видятся сизыми змеями, их цвет с предштормовым небом сравним. Темноволосый расслаблен, ведёт плечами в лёгком ветру, кожаная куртка тихонько поскрипывает на сгибах локтей; внимание новенького ему немножечко льстит.       Он отпивает глоток из стаканчика, осевшую на губах капельку слизывает языком, под клыками юркает вертикальный прокол. Итэр щипает себя за запястье: так внимательно за этим следить он явно не должен.       ― Интересуешься байками? ― осведомляется Сяо.       Итэр смотрит в ответ боязливо немножко, не может понять, сарказм то или явственное любопытство, золото едва ли прожигает янтарь. Юноша уголки губ приподнимает в улыбке, неуверенной отчасти, голову поворачивает в сторону, вновь взгляд кидая на мотоцикл. Тот изящен по-своему, в его дизайне нет нарочито громких деталей, лишь парочка иероглифов-кандзи в стилистике старой школы.       ― Просто твой выделяется, ― говорит он, погодя. К собеседнику всем корпусом поворачивается, гадая, дал ли он нужный ответ, а у Сяо на лице читается едва уловимое одобрение; Итэру кажется, что его вкус мало хвалили.       Брюнет хмыкает вроде нейтрально ― добродушно, с натяжкой, ― представленная картина видится ему немного забавной: огромный байк цвета вороного крыла и невысокий парниша, светлый-светлый, как будто живой человечек ванильный, до того силён тот контраст. В итэровских глазах теплится увлечённость напополам с непонятной надеждой, и Сяо, право, не понимает, что такого нашёл этот солнечный лучик в его сумрачном образе. Эти коричные крапинки в раскалённом золоте очей неестественно согревают, пробираются глубже до самых костей, гитаристу жарко немного, но он вовсе... не против: это ощущение для него необычно. Сяо становится интересно.       Итэр рассматривает его очень внимательно, будто статую в Эрмитаже, древнюю и по-особенному притягательную. Задерживается визуально на чужой переносице, на той как мишень приклеен миниатюрный пластырь телесного цвета, в дизайне самый простой, темнее на тон-другой его бледной кожи, но вчерашней припухлости будто бы нет и в помине. Сяо замечает направление его взгляда, бровью дёргает вопросительно ― всем своим видом демонстрирует силу и независимость, таким казаться, во всяком случае, желает. Итэр на ногах неловко покачивается, не понимает, почему преступником себя ощущает, но мысли всё же озвучивает:       ― Прости, ещё раз, за нос. До сих пор стыдно.       В его голосе слышится стрекот костра, такой тёплый и волокнистый, искренний жутко, будто пушистый котёнок мурчит на коленях, тугим калачиком свёрнут. Того только почеши за бархатным ушком ― растает.       Уголки губ Сяо дёргаются еле заметно, будто бы без контроля, дрогнули из-за слабого ветра, собеседника он одаривает снисходительной усмешкой и изучающим прищуром глубоких глаз, в них разливается ветхозаветный янтарь.       ― Ты не был намерен, ― отмечает он, моргает, и то, кажется, невербальный сигнал. Итэру понять его сложно, юношу он внимательно слушает, словно пред ним раскрывается откровение, словно ягнёнок перед жертвенной чашей. ― Не надумывай: не понравься ты мне, разошлись бы плачевнее.       Светловолосый вздрагивает, как встревоженный соловей, гитара в футляре тяжелеет как будто, ступни налились свинцом. Ему кажется, он побледнел: кровь центробежно отхлынула вниз, кончик носа и щёки покалывает как бы иголочками, тонкими-тонкими. Итэра немножко морозит, под лёгкой тканью по предплечьям гуляют мурашки, хотя на улице стоит конец лета.       ― Но ты показал себя с… необычной стороны, ― продолжает Сяо, и в голосе его слышны далёкие искры веселья, будто всё произошедшее ранее его забавляет, его тон отдаётся рыком задорным и призрачным. С таким урчанием в утренние часы резвятся вольные тигры.       ― Знаешь, вчера я почти что сунул голову в львиную пасть, ― сдавленно говорит Итэр, руки свои заламывает за спину. Вообще-то просто мысли озвучивает, но замечает это не сразу: голову вздёргивает по завершении фразы, напуганной ланью смотрит на соучастника группы, будто детёныш в свете машинных фар, добровольно на дорогу скакнул.       Темные брови удивлённо вздымаются вверх, ранее Итэр не видел у Сяо более эмоционального вида, сейчас тот действительно выглядит как живой: подвижный, отчасти задетый, но главное ― чувствующий. Взгляд его более не спокойный, он бегает по сторонам, Сяо явно найтись не может с ответом: у него рот приоткрыт, да звуки издать тот не может, раскрывается и закрывается вновь. Юноша свободной рукой прикрывает лицо, в другой мелко дрожью стаканчик кофе заходится, слышен плеск звонкий. Итэр понимает не сразу, что тот смеётся. Тот мягкий звук, такой тихий, сдерживаемый исподтишка, будто мелодия сакра, похож на енохианское песнопение, таковым для себя его слышит Итэр. Он сам давит невольный смешок: и вправду ― сморозил невесть что, теперь вот расхлёбывай.       Сяо кистью руки чёлку заводит назад, на фалангах морской цинерарией блестят кольца, его волосы тут же шенилловыми нитями рассыпаются по бокам от лица, мечутся в летнем бризе, то гипнотизирует будто, до Итэра доносится мускусный аромат розы. Он дышит немного поверхностно, грудь вздымается часто. На собственном лице растекается улыбка счастливая; Итэр думает, что после искреннего смеха Сяо прекрасен, впредь это видеть он хотел бы почаще.       ― Ты тот ещё фрукт, знаешь, ― тянет Сяо, на его лице расслабленное веселье. Такое тонкое, призрачное будто, моргнёшь лишний раз, и всё это развеется пылью по ветру.       Он сверяется с временем на наручных часах, те не электронные, на чёрной кожаной ленте, обычные самые, разве что на монохромном циферблате Итэр цифр вовсе не замечает ― только две медные стрелки. Сяо голову клонит в сторону здания, и музыкант согласным кивает болванчиком, следом за ним направляется. На входе у них ничего не требуют и не спрашивают, разве что провожают взглядом глаз удивлённых: Итэру кажется, что ранее Сяо всегда заявлялся в студию в одиночестве, гордом и тёмном. В лифте он замечает, как тот смотрит на тяжёлый гитарный футляр: в янтаре плещется интерес неподдельный, и блондин вспоминает вчерашнюю переписку в их чате ― заявление о впервые встреченной ими акустике оказывается сущей правдой. Итэр заискивающе прищуривается, в глазах пляшут бесята, сверкают неистовым пламенем; Сяо усмехается отчасти довольно, когда юноша к нему ближе склоняется, будто ведает тайну, томным шёпотом вопрошает:       ― Хочешь увидеть её первым? ― со стороны Итэр сейчас похож на пуму степную, столь гибкую, на вид ласковую, но опасность таящую.       В усмешке темноволосого проглядываются клыки заострённые, по ряду зубов ловко проходится шарик от серебряной штанги прокола. Они словно на долю секунды обменялись ролями. Итэр восторжествовать не успел, как вновь оказался в роли жертвы невольной: Сяо голову приклоняет пониже, кажется неожиданно выше, как раздувшая капюшон яда кобра, пламенем горящие глаза гипнотизируют будто, в них вальсируют призраки давно утерянной пылкости ― блондин сглатывает напряжённо немножко, во рту пересохло, как у смертника перед плахой. Но волнения он более не ощущает. Только азарт.       Сяо смотрит в самую его глубь, отыскивает суть естества; кончики итэровских пальцев прошибает высоковольтным током, тот тёплом отдаётся всё выше и дальше.       ― Я уже увидел достаточно.       В интонации Сяо слышна нота жантильности, Итэр поклясться на крови готов, что ему вовсе не показалось. За этим жеманным фасадом заточена изувеченная чем-то душа: юноша словно боится свободы ему предоставленной, проводит меж ними незримую линию, сам преступить её он боится и Итэру не даёт ближе шагнуть.       Лифт мелодичной трелью о прибытии на необходимый этаж их оповещает, и видение исчезает: когда они подходят к из бука вырезанной двери, на лице Сяо вновь надета маска из камня и льда.       ― Чувствуешь, какой твёрдый?       Итэр даже подвисает немного в проходе, когда слышит полный горечи стон, и Сяо останавливается за ним в полушаге, гриф от чужой гитары в футляре едва ли проходится по его только-только оправившемуся носу. Он изящной рукой аккуратно отводит инструмент в сторону. Тоже, кстати, мало что понимает.       ― Венти, подожди немного, я сейчас что-нибудь придумаю.       ― Поторопись! ― стенает старший, голос его срывается на фальцет.       Над зардевшимся от неправильных мыслей итэровским ухом раздаётся приглушённое фырканье. Сяо плечом опирается на наличник, свистом к себе привлекает внимание:       ― Что вы на это раз не убрали в холодильник?       ― Х-холодильник? ― неуверенно уточняет блондин. С опустившегося плеча футляр почти что на пол сползает, лямку в последний момент подхватывает рядом стоявший.       Венти назад нагибается через высокую спинку дивана, за ней не понятно, что происходит, в руках держит пустой пакет целлофановый, а в бирюзе глаз полное море наигранных слёз и отчаяния. У него губы так натурально трясутся, Итэр его актёрской игре поражается.       ― Хлебницу, ― поправляет Казуха. Он появляется как обычно, будто бы древний фантом из пустоты, хотя, на самом деле, просто не был виден в занятом им кресле-гнезде.       Юноша лениво потягивается на своём месте, как куница под солнцем палящим, руки вверх тянет, слышен тонкий звук словно бы хрустящего снега. Вошедший вглубь помещения Итэр видит у него на коленях большую сдобную булочку, та щедро припорошена сахаром и корицей. На недоумевающую физиономию новенького альбинос сдавленный тянет смешок, прячет его в кулаке; на его коже всё те же бинты, плотно стянутые, они похожи на балдахин. Он своими красными глазами сверкает, привстаёт самую чуточку, чтобы полы рукавов кимоно ему не мешали, и ловким броском направляет хлебородный снаряд прямо вошедшим. Музыкант довольно легко его ловит, вертит в руках, на пол бесчисленной мириадой сыплются крошки, и только погодя понимает, что здесь не так ― сдоба напрочь засохла, корочка ладони царапает, ею почти можно убить. Сяо рядом с ним хмыкает, многострадальный хлеб забирает и прямиком в мусорное ведро доставляет под аккомпанемент воплей ужаса Венти. Тот причитает как самый настоящий старик, жалуется на свою память ― именно он позабыл о сохранности их перекуса, хотя вчера так нравоучительно всем напоминал о здоровье. И, пока тема их разговора далеко не ушла, в исправление ситуации направляет принесённое парнями съестное по назначению, в маленький холодильник.       Венти фырчит что-то о мыши с петлёй на полках камеры холодильной, а Казуха подбирается ближе к месту событий, движется без лишнего шума, почти борзая охотничья, только шифоновая ткань кимоно тихонько шуршит. Итэр им невольно любуется: юноша изящен до ужаса, в каждом движении грация ― Каэдэхара явно самоэстет. Он останавливается рядом, шершавая ткань эластичных бинтов прикосновением бабочки проходится по итэровскому предплечью, так с ним здоровается юноша, параллельно забирает принесённую сумку и укладывает на рядом стоящий диван. Казуха заворожённо осматривает изгибы футляра, словно видит сквозь тёмную ткань, и Итэр уже сам в предвкушении, мысленно вспоминает ночью составленные ряды нот, улыбается довольным котом, когда припоминает их все. Адреналин начинает выделятся сильнее, импульс даёт ему в голову, в висках стучит пока что тихим набатом: то вовсе не страх, то явственное желание себя показать.       ― Ты только взгляни на их голодные лица, ― смеётся под боком оказавшийся Венти. Старший руку ему закидывает на плечо, ненавязчиво приобнимая, держит легко, как пушинку, от него веет тонким ароматом цветов и свободы. ― Не будем заставлять их ждать.       Итэр согласно кивает, боковые прядки чёлки пшеничной невесомо пружинят, кожу щёк щекочут лёгкими пёрышками. Он спускает лямку футляра и вжикает бегунком молнии, тот сыром по раскалённому маслу проходится вдоль материи. В естественном освещении комнаты корпус его гитары отливает оттенком топлёного молока, тёплым-тёплым, словно бы светится, на лакированной поверхности пестрят разнообразные стикеры. Юноша самыми кончиками пальцев проходится по жёстким струнам, их натянутость проверяет, удовлетворённо кивает. Подушечки на задворках восприятия игольчатыми покалываниями саднят, неглубокие царапинки потревожены вновь.       ― Дебют пройдёт в живом исполнении, с инструментами, ― уведомляет Венти. Он опускается на диван, ногу закидывает на ногу, на груди руки складывает крепким крестом; манжеты на его хлопковой рубашке расслаблены, верхняя пуговица расстёгнута, но на лице нет ни грамма былого веселья, только непоколебимая твёрдость лидера. ― До того момента сосредоточимся на музыке и вокале: посмотрим на Итэра, по необходимости подтянем.       ― У нас должно быть и дополнительное время, ― дополняет его Казуха, вопрошает отчасти, в глазах блеск неуверенный. Юноша на ходу перезавязывает свои волосы в слабенький низкий хвост, те нитями шёлковой паутины сочатся сквозь резинку и пальцы, будто вода посеребрённая, причёска выходит сделанной наспех, какой-то домашней и уютной по-своему. По паркету за ним струится хвост кроваво-красного кимоно, то с плеч было приспущено, в длинной ткани его босые ноги чудом не путаются. Он присаживается на угол кофейного столика между диванами, полы одежды откидывает в сторону, кимоно каскадом багряных листьев опадает на пол и поверхность столешницы, струится осенней волной, оседает водопадом гранатовым.       Венти согласно кивает:       ― Да, промоушен. Его запустят незадолго до нашего дебюта. Небольшая передышка для нас, потому постараемся выложиться на максимум до него. ― Он поворачивает голову в сторону новенького в их маленькой группе, взглядом указывает на противоположный диван.       Итэр повинуется и присаживается посередине, кожа под ним немного поскрипывает, натянувшись. Он укладывает гитару себе на колени, та кажется непривычно лёгкой; взглядом встречается с заинтересованными рубинами Казухи, тот в руках вертит тонкие палочки из матового гикори, на их концах обмотка из пряжи, то цвета киновари плетение, с брелоками в виде узорчатых листьев клёна.       ― Я с сюрпризом, ― юноша свои губы в заговорщической улыбке растягивает, пшеничные волосы заправляет за уши, они будоражат мочки ушей невесомо.       Венти любопытен, он с вниманием подаётся вперёд, в его глазах читается уважение и одобрение, в лазоревом мареве беснуются пробуждённые чертята.       ― Вот же лис! ― щурится он добродушно, во взгляде разгорается кострище задора, и Итэр в ответ на это довольно приосанивается, будто кот персидский пушится.       ― Я могу сыграть то, с чем приходил на прослушивание, или попробовать удивить вас чем-нибудь новым, ― объясняется он, смотрит поочерёдно на каждого с вопрошанием. ― Что предпочтёте?       Губы Казухи вытягиваются в обескураженном выражении, буквой «О» строятся, он неуверенно в стороны руками ведёт, за телом следует шлейф кимоно:       ― Был бы рад услышать любое.       Волосы на итэровской макушке обдаёт волной втревоженного воздуха, призрачного такого, его волна показаться могла, но задней стороной шеи юноша чувствует чьё-то присутствие и уверяется в своих ощущениях, когда до его носа добирается химеричная розовая волна с нотками миндаля. Кожаная обивка дивана за его плечами под весом чужим прогибается.       ― Венти не должен быть в выигрыше. ― Задумчиво говорит Сяо прямо над ним, кончики итэровских ушей обдает волной жара на каждом выдохе. Блондин изворачивается, смотрит наверх, голову задирая, мышцы шеи дёргает с непривычки, почти что в сторону рыпается, только вовремя берёт себя в руки: тот до невероятного близко, хищником под покровом теней подобрался к нему со спины, их разделяет только тонкий каркас дивана. Итэровскую переносицу легонько покалывает, на щеках ирреальными бутанами расцветают пунцовые кущи, от такого расстояния между ними становится сложнее дышать, словно горло опаляется бурей песчаной.       ― Хо-о-о, ― певуче тянется старший, щурится трикстером. ― Сяо, это самый настоящий бунт, мой корабль этого не потерпит!       Брюнет за спиной Итэра фыркает, словно тигр, тому вольный лис досаждает.       ― Шлюпка, ― поправляет выражение он. ― Да и та протекает.       Венти хмурится театрально, наигранно всплескивает руками, мол, что с тобой сделаешь, уже не исправишь. Он к Итэру поворачивается с вожделением во взгляде, шоу явно сам ожидает, будто критик в первом ряду большого амфитеатра:       ― Гитара опять не хочет молчать — поёт ночами лунными, как в юность мою, своими семью серебряными струнами… Хотя струн у тебя двенадцать, ― юноша хихикает тонко, звонко как сойка, кивает призывно; косичек кончики крашенные мятником покачиваются на весу. ― Пусть в нашей группе царят равноправие и демократия.       Музыкант воспринимает это сигналом к началу. Рукой скользит по узкому грифу, про себя считает нити натянутые, вторую кладёт над резонаторным вырезом, вокруг того Люмин когда-то красками пририсовала солнечные лучи, те языки золотистого пламени. Юноша нервничает самую малость, под ложечкой ноет немножко; он глаза опускает на корпус своего инструмента, в последний раз внимательным взглядом окидывает, цепким таким ― и не важно, что каждый дюйм от самого низа деки до кончика грифа он даже лихорадочным вспомнит.

▶ Lenni-Kim ― Stressed Out (Twenty One Pilots) (Acoustic)

      Итэр легким касанием трогает струны, вибрацией по комнате разносится мягкий звук, тёплый как летнее солнце, ясный и яркий в воцарившейся тишине. Левая рука вольной птицей парит над полем, третий лад отмечается каподастром, наблюдающие за ней следят как в томном трансе, зрелищем опьянённые; бойкие пальцы зажимают нужный исполнителю тон, проигрыш ласковой мелодией перебоя витает в застывшем воздухе. На подушечках правой руки запекается соль, взбередённые ранки томятся от пробудившейся боли. Юноша своим вниманием их обделяет, полностью сосредоточен на воссоздаваемой музыке.       Ко второму кругу громкого перебоя он закрывает глаза, собирается с духом, боится промахнуться с нужной струны ― её он исполняет впервые, но играет не просто прямо здесь и прямо сейчас. В эту игру он вкладывает всю свою душу, сердце выворачивает наружу. Дыхание позади него становится глубже, кажется ближе, на нём Итэр сосредотачивает всё своё восприятие, пространство будто сужается до него одного; то, размеренное и мирное, успокаивает и баюкает его беспокойство, оно уменьшается с каждой секундой. Юноша ясно осознаёт: к этому моменту каждый из группы должен узнать некогда популярную песню.       Соль диез мажор гарцует динамичными переливами; за очами плотно закрытыми фейерверками взрываются искры. Итэр носом тянет воздух холодный, до полного наполнения лёгких, по пересохшим губам проходится языком. Возможности думать себя он лишает, без оглядки соскакивает на фа минор, и, наконец, начинает:

Wish we could turn back time to the good old days Я хотел бы, чтобы мы могли вернуться в старые добрые времена, When our momma sang us to sleep but now we're stressed out Когда мама убаюкивала нас перед сном, но сейчас мы под стрессом.

      Голос его самую малость дрожит на первых словах, крепнет с каждой протянутой нотой, тенором отражается от светлых стен.       Итэр глаза страшится раскрыть, едва мимо струны не промахивается, когда в звуки мягкой акустики вплетается дрожь нитей к сети неподключенной электрогитары. Её голос тяжёлый, исполняется осторожно, аккомпанируя ведущему инструменту, нежность его оттеняет. Вовсе не заглушает, не поглощает. Итэр спиной чувствует чужое тепло: словно Сяо плотно прислонился к каркасу дивана, кожа обивки поскрипывает от движений его быстрых рук ― налету он схватывает заданный новеньким темп игры, подстраивается под навеянную тональность.       Итэр сдержаться не может, обрадованный нежданной поддержке, губы изгибает в улыбке, яркой-яркой, как первые лучи златого рассвета. И, когда он продолжает второй песенный переход, к нему присоединяется чарующий голос Венти.

Used to play pretend, give each other different names, Когда-то мы играли, давая друг другу разные имена, We would build a rocket ship and then we'd fly it far away Мы строили космический корабль и улетали на нём далеко, Used to dream of outer space, but now they're laughing at our face Мечтали об открытом космосе, а теперь нам смеются в лицо Singing "Wake up, you need to make money", yeah И поют: "Очнитесь, пора зарабатывать деньги!". Да!

      Юноша на задворках сознания слышит, как Казуха ритм своими ударными палочками отбивает, их общее исполнение обращается баюкающей акапеллой. Каэдэхара старательно отлавливает песне необходимый ритм, и его старания вкупе с вокалом старшего группы голос Итэра поддерживают наплаву, усиливают каждый его звук, каждую пропетую ноту.       Окончание песни он исполняет самостоятельно, под парней музыкальный аккомпанемент, ― закалённый покровительством их маленькой труппы, в своих силах уверенный, преисполненный пламени музыки и искр даруемой ею свободы.

Wish we could turn back time to the good old days Я хотел бы, чтобы мы могли вернуться в старые добрые времена, When our momma sang us to sleep but now we're stressed out Когда мама убаюкивала нас перед сном, но сейчас мы под стрессом.

      На самой границе слышимости ему кажется, что на словах последних он улавливает хриплый голос позади стоящего Сяо. Но кажется ли или то происходит на самом деле ― Итэр не знает. Он доводит инструментальный проигрыш до конца; гитара усталой опускается на колени, итэровские руки легонько дрожат.       Поднимая тяжёлые веки, Итэр встречается с взглядом глаз Венти, в них лазоревое море беснуется, в них пляшут омуты зверских ветров и радостных гроз. Старший смотрит на него с немым обожанием, словно услышал не кавер самый обычный, а настоящий божественный рейв. За его плечом виден Казуха, он призраком возрождённым светится словно бы изнутри, довольный до невозможности ― в рубиновых очах революционное пламя горит, в его ловких пальцах пляшут ударные палочками, за их витиеватыми движениями уследить сложно, до того быстрые.       ― Да-а, ― упоения преисполненный тянет Венти, подбирается близко-близко и руки кладёт на плечи Итэра. В лазурной бездне торжествуют с самого дна поднятые осколки надежд.       Сяо опускает свою электрогитару на пол, прислоняя к дивану. Вен улыбается ото сна гением пробуждённым, загорается спичкой лучистой:       ― Это ― столь необходимое нам лето.