Реквием по мечте

      Антонио Вивальди ― музыкальный гений своего времени, прославившийся на века благодаря четырём скрипичным концертам, посвящённым временам года. Как сменяются сезоны, так и в его композициях красочная весна пробуждает ото сна ласковое лето, то сменяется багряными ветрами алой рапсодии осени, и в конце всё поглощает неуступная, одинокая в своей мёрзлой вечности первобытная зима ― рейв вечного круговорота жизни и смерти.       Итэр, обескураженно замерший, во взгляде Венти ловил отражение собственное, посеребрённое и драгоценное, как в постаревшем стекле; в глазах старшего он видел надежду и скорый успех, фениксом воспрявший огонь и лютые искры страсти. Пальцы сжимают узкий гриф, легонько-легонько, струны вибрируют от напряжения, но на подушечках уже запекаются следы свежих царапин, на них несмелым балеринами кружит солоноватая боль, тупая и мало приметная. Почти что ложка дёгтя в податливой бочке мёда.       Казуха поднимается со своего места, тихий, как мраморный лис, полы кимоно оправляет грациозным движением, ударные палочки прячет в широких своих рукавах, те исчезают как по мановению древней магии. Приближается вовсе неспешно, крадётся затаившимся лунным зверем, как призрак движется в мареве и аккуратно бедром Венти толкает, тот в сторону подаётся немножко, кряхтя, и Каэдэхаре этого места, вроде, хватает. Юноша филигранным жестом итэровские руки приподнимает, смотрит внимательно, готовый в любой момент отстранится, но новенький вовсе не против. Охотнее сам подаётся, куклой безвольной не остаётся и помочь дозволяет, и Казуха дарит ему улыбку с лёгким прищуром, в рубинах признательность плещется. Он его ладони переворачивает наверх, самыми кончиками пальцев проходится по саднящим подушечкам, самую малость надавливает, повреждения проверяя. Венти быстро смекает, ойкает воодушевлённо, в карманах брюк своих роется, выглядит как пчела мельтешащая, но это по-своему уютно и мило. На свет выуживает три маленьких пластыря, на прозрачной клейкой основе; на пару с Казухой ювелирно обрабатывают тоненькие царапинки. Итэр нашкодившим котёнком шипит, тихо-тихо, Венти на то давит добродушный смешок, быть терпеливым тихонечко просит.       ― Лето? ― наконец уточняет Итэр. Вертит своими руками, осматривая тонкую медицинскую деятельность парней, пару раз кисти рук в кулачки зажимает и сосредоточенно концентрируется на компании перед собой, напрочь забывая о боли тупой.       Венти ему согласно кивает, пуфик ближе пододвигает и плюхается в него прямо напротив, как птица в гнезде, говорит параллельно:       ― У многих групп есть своя концепция, своя история, ― объясняет он, руки его активно жестикулируют. Вен почти дирижёр, так экспрессивен. ― Так чем мы хуже? Мы с ребятами давно работаем вместе, вот и остановились на этом. Как тебе идея?       Под выжидающими глазами юноше немножко неловко, столько внимания к своей персоне ― в новинку. Он свою гитару откладывает на другой угол дивана, придерживает, чтобы не соскользнула, себя лишь бы занять и дать лишнее время на адаптацию; ёрзает немножко, как кролик, нос пару раз морщится-дёргается неподконтрольно.       ― Нравится, но… почему лето? В смысле, почему не ты? Больше подошёл бы на эту роль.       Казуха рядышком прыскает, прокашливается в сторону, извиняясь, будто бы слышит подобное не впервые. На лице старшего что-то мелькает, какая-то странная тень, вороными крыльями исчезает тут же почти, быстро настолько, Итэр думает, что ему показалось. Показалось, если бы Вен левой рукой не сжал обивку своего пуфа, на длинных фалангах блеснуло кольцо с лилией, холодными искрами полыхнуло, как на руке мертвеца. Он словно бы цепляется за отголоски давно отстроенного кем-то плана, следует указаниям фанатиком преданным, ― а может и сам является тем кардиналом.       ― Потому что из всех нас ты самый тёплый, ― терпеливо он поясняет, словно нечто само собой разумеющееся говорит, нравоучительно палец кверху поднял. В голосе нет и ноты малейшей от раздражения, лишь трепет терпения, менторский тон и желание донести свою мысль.       Итэр моргает пару раз неуверенно, как непонятливая коала, со спины слышен хмык приглушённый.       ― И яркий, ― сообщает Сяо. Обходит спинку дивана и прислоняется бедром к подлокотнику рядом с Итэром, того немного ведёт от чужого тепла, греет как от вина, в голове на мгновение помутилось. По его предплечью крадутся волны мурашек, вибрацией отдаются всё глубже, выжигая до самых костей ― он ёжится и руки ладонями растирает.       Светловолосый искренне сконцентрироваться больше старается, но всё ещё от игры не оправился, дышится тяжело, адреналин не отхлынул, он вбок косится невольно, влекомый как магией, будто к полю магнита прикованный. Венти на то лишь загадочно улыбается, следит внимательно за каждым телодвижением с прищуром заинтригованным, будто сканер, в бирюзе глаз что-то горит диким всполохом, как изумрудное пламя. Итэр берёт себя в руки, выдыхая под мысленный счёт, прокручивает пару раз в голове свой вопрос и задаёт его только спустя пару секунд томлённого ожидания:       ― И в чём же сюжет?       Венти, опомнившись, в ладоши хлопает звонко и радостно, будто бы только этого он и ждал:       ― Круговорот смерти и возрождения.       А в голосе ликования столько, кажется даже, что вовсе не он говорит о фундаментальном тезисе мироздания. Итэр молчит, услышанное обдумывает слишком глубоко, смакует на вкус, выражение на языке перекатывает, как мантру. Казуха поддерживающе похлопывает его по плечу, рядом присаживается, осторожно сдвинув акустическую гитару чуточку дальше.       ― Во-первых, это слишком громкое заявление, ― заверяет он новенького, на груди руки складывает крестом. ― Для начала мы хотим показать равенство на сцене: как равноправны в своих возможностях сезоны, так и мы.       Сяо фыркает сравнительно тихо, невзначай к себе привлекает внимание. Итэр вверх голову задирает, смотрит на него выжидающим кроликом, кажется до невероятного маленьким под его ярким взором. Но жертвой себя более не называет, мысли отдёргивает как непутёвую собаку за поводок.       ― И потому соперничаем, ― добавляет Сяо, погодя. Прищуривается, красные стрелки под ресницами кажутся хищно длинными, словно обрамление соколиное, зрачки его очень сужены, как крапинки маленькие.       Новенький внимает ему как святому отцу, только под ликом того наверняка скрывается нечто тёмное, будто дно айсберга ― сокрытое и опасно глубокое.       ― Сяо верно подметил, ― кивнул Венти. ― За основу мы берём смену времён года и показываем, как они противостоят друг другу. Но в то же время и дополняют, как бы то ими не отрицалось ― ведь противоположности притягиваются, словно магнитом.       Итэр дух переводит, ― то таким романтическим эпосом прозвучало, ― потянувшись немножко, позвонки ритмично хрустят, и Казуха рядом давит смешок. Итэр облокачивается на спинку дивана, сидит глубоко, залез на мебель с ногами, кроссовки скинув на паркет с глухим стуком, устроился почти в позе лотоса. Светлые прядки он заводит за уши, недавно заклеены подушечки пальцев цепляются за пористые волоски, путаются в них и с лёгким стрекотом отпускают.       ― И мы, значит, изображаем эти самые времена года? ― озвучивает он свой вопрос. Тот риторический, правда, музыкант задумчиво жуёт свою нижнюю губу, прикусывает ненароком и тут же зализывает. ― А более глубокий контекст?       Вен хмурится напротив него, его брови сходятся у переносицы и изгибаются мягком углом, вопросительно, мол, уточни. Взглядом он гипнотизирует итэровские носки ― белые-белые, и на ступнях рисуночек в виде подушечек кроличьих лапок. Старший старается не улыбаться как самый настоящий придурок, но поражение терпит: младший до того милым выглядит, таким непорочным, само воплощение нежности ― защищать даже хочется.       Итэр с чувством руками разводит, наблюдения не замечая, ладонью случайно задевает бедро рядом стоящего Сяо, тот и глазом не повёл, плечами только передёрнул немного. Блондин про себя чертыхнулся, носочками дёрнул, ― Венти истерично хихикнул и тут же рот руками зажал, ― ладони ребро обожгло. Юноша выдохнул шумно, смущение старательно подавил, только уши жжёт от огня, и мысль свою расширяет до полноценного умозаключения:       ― Не просто так же сезоны выступают друг против друга, в чём же смысл?       Венти усмехается поощряюще, руки от лица отнимает и губы тянет в широкой-широкой улыбке, светится солнцем рассветным; на щеках обворожительные ямочки расцветают. Итэру думается, он смотрит на с небес сошедшего Аполлона: Вен светится словно бы изнутри, естественным светом, неугасимым и ослепительным ― тот прелые разгоняет тени, настоящие и душевные.       ― Господство над колесом года, если выражаться поэтом. Это вечное соревнование за звание лучшего, за титул покорителя, ― старательно он поясняет, но Итэр уже, если быть честным, потерялся во всех этих метафорах. ― Будь вечным лето, всё бы погорело. Будь вечной осень, всё бы отсырело. Зимою вечной всё б оледенело. Вот вечная весна... Или, быть может, сражаться мы будем за валькнут?       Венти головой трясёт из стороны в сторону, себя обрывая, словно бы зашёл далеко, куда не следует вовсе. Его косички лазоревыми соловьями разлетаются в воздухе, рассекают его как масло; на таком расстоянии сквозь завесу плотного холодного миндаля пробиваются редкие ноты аромата свободных лилий и тягучих яблок.       ― Как ты, верно, понял ― моим лицом мы обозначаем весну. Я есть погибель зимы, и я несу рождение долгожданного лета. ― Продолжает старший, во взгляде у него будто бы пелена забвения, будто бы всё это транс. Одёргивается, опомнившись, и замолкает. Глазами-изумрудами стреляет в сторону Казухи, мол, давай, продолжай, чего расселся как пиреней.       Краем глаза Итэр видит, как Казуха кивает, эстафету свою принимает. Тот усаживается поудобнее, затекшие кисти рук разминает движением плавным, будто в танце, красную прядку чёлки сдувает с глаз и смотрит на новенького с долей одобрения, с уважением. Альбинос к сердцу забинтованную ладонь прислоняет, веки его немного опущены, светлым бархатом ресницы дрожат.       ― Я представляю осень, ― начинает он, слова старательно подбирает, но то так плавно звучит. Расстановки в речи переливаются звоном колоколов, тон его тих и спокоен, как недвижимая водная гладь. ― Тёплую и красочную, ветреную и холодную, первобытно сумрачную ― стану тем, кого захотят вообразить зрители.       Подобная конфигурация Итэра удивляет: он натягивается словно струной, в спине выпрямляется, а в глазах ― исступление. На рядом сидящего он воззривается с громким непониманием в ярких очах. Казуха смотрит на него мягко, то согревает; лёгкая улыбка на бледных устах просит молчать и не требовать объяснений. Юноша самую чуточку прищуривается ― не требовать хотя бы сейчас. Итэр мелко сглатывает, пересохшее горло жжёт от бедной влаги; он абсолютно уверен, что за теми словами кроется нечто большее, но Казуха скрытный настолько, словно давний беглец. И не ясно, от кого тот бежит: от людей, от правды или от себя самого. Покрытую плотными бинтами руку барабанщик старательно прячет среди багровых всплесков ткани своего кимоно, как в бурную реку падают все догадки.       Итэр рот раскрывает, языком проходится по обуянным засухой мягким губам, силясь озвучить хоть что-то, лишь бы не было неловкости паузы; над головой витает набат недосказанности и треском пошедшей тайны.       ― Зима.       Новенький дёргается, на загривке волосы встают дыбом от неожиданности, от утробного, немного рычащего голоса сбоку. Итэр оборачивается к источнику звука, снизу-вверх смотрит на Сяо, но взор того сосредоточен на дальнем окне, в янтарных очах его отражается морозно-голубое небо, блики бросает ― глаза стеклянными, кукольными кажутся, словно и не живые. Его профиль словно застарелая ледяная скульптура, кованая в диких вьюжных ветрах, неподвижная и эмоций лишённая.       ― Концепция группы будет часто сталкивать нас на сцене как противоборствующие силы, ― продолжает он, погодя, скашивает взгляд по диагонали.       Итэр игрой света на его коже заворожён, то напоминает северное сияние, студёное и мрачно играющее. Знамя заиндевелой зимы подходит ему как никому иному: мрачным жнецом он сидит вроде бы близко, но музыкант чувствует ― меж ними бесконечные мили вьюжного льда и мерзлоты, как бы то не виделось остальным со стороны. Укрытый ароматом холодного кофе и пышного миндаля, Итэр как никогда прежде ощущает их разницу: контраст инь и ян, противоборство вечности мерзлоты и мгновенности нежной теплыни.       Венти наблюдает за беглыми взглядами со стороны, руки сложным домиком складывает и улыбается как-то потерянно, блуждает мысленно где-то непостижимых далях, а в глазах, как в императорских изумрудах, переливаются искры запутанных талых огней. Задумчиво вертит на пальце кольцо, выступающий блок в виде раскрывшейся лилии, словно ключ, поблёскивает в лучах солнца.       ― Мы должны изобразить… ненависть? ― неуверенно вопрошает Итэр. Пойманным кроликом ёрзает, будто в силках, кожа дивана скрипит; по его шее крадётся непрошенный холодок: слова звучат так омерзительно, на кончике языка запекается неприятная горечь.       Сяо сам поражён такому вопросу, поворачивается всем корпусом сравнительно медленно, как будто демонстративно, как с полёта вольного пикирует огромная птица. Глаза у него расширены очень, зрачки, в противовес, узкие-узкие, в них мало бликов. Со стороны он похож на потревоженного выстрелом зверя, напрягшегося и подобравшегося. Итэр думает, что из всех затаившихся хищников Сяо сравним с чёрной пантерой: юноша обычно столь неподвижен, нет лишних движений ― и не заметишь, если тот сам не позволит.       ― Противостояние, ― твёрдо отрезает Сяо, чеканит каждую букву, челюсть напряжена.       Венти, напротив, прыскает тихим смехом. Назад отклоняется, с шумом выдыхая куда-то наверх, голову задирая, плечи его мелко трясутся от мягких смешков.       ― И это мы попробуем изобразить на репетициях! ― звонко хлопает старший в ладоши, выпрямляется резко и поднимается. ― Настало наше время тебя удивлять.       Тон его был до того задорным, манящим; Вен улыбается очень таинственно, в глазах озорной дикий блеск, а ухмылка лукавая всё шире и шире с каждой секундой. Он руки к барабанщику простирает, бровями играет, к себе подзывая, и Казуха ленивой куницей встаёт, не без помощи, тянется ненавязчиво. В глубоких рукавах его кимоно ударные палочки появляются, звенят брелоками-бубенчиками на конах. Альбинос их прокручивает в ловких руках, жонглирует ими на кончиках бледных пальцев, будто шериф играет с огнестрельным оружием. Итэр улыбается, наблюдая: это сравнение радует, да и наблюдать за тем интересно, ведь чужие плавные движения его завораживают ― Казуха словно танцует, и новенький ловит себя на навязчивой мысли, что хотел бы на то взглянуть. По-настоящему.       ― У нас готовы собственные песни, ― уведомляет он, в спине прогибаясь. Юноша тянется вверх, пока удовлетворённо не выдыхает. Взгляд рубинов скашивает в сторону, в них мягкими искрами горят бесчисленные мириады сверхновых. ― Наверняка хочешь послушать?       Итэр так быстро кивает, почти что фигурка-болванчик, какие не раз видел в машинах, в голове оттого мутит немного, перед глазами поплыли мутные бляшки. Венти пару раз похлопывает его по плечу, вид у него такой понимающий.       Блондин вскакивает с дивана одним лёгким движением, ― Сяо рядом дёргается от неожиданности и морщится котом потревоженным, ― выбившиеся из косы прядки заводит за уши и страдальчески ёжится: пол холодный. Он наспех влезает обратно в кроссовки под заразительное Вена хихиканье, сам улыбается шире, а Казуха палочками несильно его в спину подталкивает. Самими кончиками попадает по рёбрам: Итэр подпрыгивает каждый раз и добродушно шипит ― щекотки боится. У Венти такие черти в очах просыпаются, яркий изумруд с каждой секундой темнеет. Он подкрадывается незаметно с другой стороны и юрко руку просовывает под свитшот, костяшками пальцев давит на дуги межрёберные ― Итэр от ужаса даже взвизгивает. Отпрыгивает назад ланью подстреленной, в глазах бесята и искры солнца; он настолько потерян в пространстве, что спотыкается о собственную же ногу. Не падает фактически чудом: вовремя оказывается в кольце рук их барабанщика. Итэр хлоп-хлоп глазами, всё ещё ждёт повторного нападения, но лицо Казухи до того невинное, ужас, ему бы в пасторы да в католическую рясу.       Парни тянут его в коридор, как на прицепе, юноша сам почти не идёт. Сяо плетётся позади них с двумя гитарами: по одной в каждой руке ― несёт и свою, и новенького. Со второй, кстати, Итэр замечает, аккуратен очень, как бы невзначай бесчисленные стикеры на его корпусе рассматривает.       В музыкальной студии очень ярко: в панорамные высокие окна напрямую попадают лучи зенитного солнца, вся комната словно притягивает светило ― чёрного цвета звукоизоляционные панели повсюду.       Казуха лисом метнулся вперёд. Итэр взглядом прослеживает за ним и обмирает, застывая на месте: посреди помещения громоздкая ударная установка, лакированная и до того яркая. Юноше она напоминает багряный лес: бас-бочка кем-то вырезана искусно в виде широкого листа клёна, тот как настоящий, на малом барабане и напольном томе ювелирной рукой изображены витиеватые ветра потоки, уносящие алые листья в долгий полёт. Итэр пшеничного цвета косу перекидывает за плечо ― сзади всхрапывают озадаченно, он, кажется, кончиком зацепил лицо Сяо, ― и ближе подходит, заворожённый. Держатели тарелок оплетены тонкими витками рубиновой нити, то кем-то выполнено вручную, крэш и хай-хет выкрашены тёмным золотом. Высокий и средний тома так фигурно устроены, формой напоминают листья каштана, устроены домиком.       Каэдэхара невесомо проводит рукой по своему стулу, установку проверяет и, наконец, садится за инструмент.       И палочки его начинают порхать над барабанами будто дикие бабочки. Райд сотрясается от череды беглых ударов, хай-хэт трещит от громогласного звона.

▶ MISSIO ― Sing to me

      В глазах Казухи разгорается бешенство музыки, неистовство разгоряченных огней, воздух тугой от запала ― Итэр прежде не видел его столь безумным.       Венти рядышком одобрительно хмыкает, в противоположную сторону отступает, к заранее настроенному микрофону. Старший садится прямо на пол, ноги лотосом скрещивает, заданный ударником такт отбивает пальцами юркими на коленях, тихонько под нос себе напевает. Голос его нежный нарастает с каждой секундой, разгорается манифестом, то будто крик революции, зов о помощи ― блондину становиться трудно дышать, адамово яблоко встало комом. То выглядит буйным бедствием, и из глубины его души что-то просится выйти наружу ― запеть в унисон, прокричать о своём и поскорее забыть.       Вен голову приподнимает, глаза его будто в трансе закрыты, динамики с к ним подключённым микрофоном чинно скрипят, а в чарующем некогда голосе скользит зов первобытный, древний и первозданный. Словно весна он пробуждает в сердце Итэра нечто сердитое, нечто не естественно громкое, требующее самовыражения и громкой свободы; слова яростной песни набатом звучат в голове.

I prayed, I prayed,

Я молился, молился,

God sent me right to voicemail

Но Бог перевёл меня на автоответчик.

It's like, all day my vanity is for sale

Кажется, мою гордость выставили на продажу.

Take it away, my head is in my own hell

Ну, понеслась, мои мысли — мой собственный ад.

      Итэр до глубины души поражён открывшейся ему столь рано свирепой картиной, рот приоткрывает в восхищении беззвучном и тонет в музыке и ощущениях, когда к дикому барабанному бою и гласу богов присоединяется рёв электрогитары. Будто разбуженный кем-то дракон она рычит, воет и кричит; напряжённые струны рассекаются не медиатором — быстрые руки ведут одичалого зверя будто бы под уздой. Сяо выглядит как велиар возрождённый, адского пламени за спиной не хватает. В застарелом янтаре глаз мечется горе, как предштормовое море, но взгляд яростный-яростный. И не ясно, на что.       На фоне звучит голос Казухи, мягкий для такой дикой песни, и оттого опьяняющий. Каэдэхара поёт с придыханием, голос звучит будто бы сдавленно, как после долгого плача; каждое слово отбивается громом ударных, то звучит как осенние грозы.

Somehow I got nominated as a king of sadness Каким-то образом я стал кандидатом в короли печали. Got so much I know that I could even feed the birds Я знаю так много, что могу даже покормить птиц And that's why И поэтому

      Венти партию оттеняет затишьем, слух ласкает бархатным пением, вторит припев. В голосе его звучат ноты затаённого страха, спрятанной боли.

I prayed, I prayed, Я молился, молился, God sent me right to voicemail... Но Бог перевёл меня на автоответчик...

      Итэр силится от него отвернуться, сбежать от пленительной игры печального Аполлона; в противовес смотрит на тёмный образ Сяо и его свирепой гитары — тот похож на Персефоной брошенного Аида. У электрогитары, к звукоусилителю подключённой, нефритом неоновым горят изображённые демонические глаза да рога. Итэр моргает, но вопреки ожиданиям наваждение не сходит — инструмент сизым дымом заходится, давится мерцанием призрачного фимиама. И, увлечённый, он не сразу осознаёт, что солист партии изменился. Глазами выше скользит, очерчивает наполненные кровью вены на руках гитариста, любуется игрой мышц и пляской теней на открытых ключицах. Ноги у Итэра слабо дрожат, икры сложены будто податливой ватой.       Сяо подпирает свою гитару бедром, та пышет дымом и жаром, как если бы в ней был заточённый сам дьявол. Плечом поправляет беспроводной микрофон, тот маленькой чёрной точкой теряется в шёлке волос. Гитарист взмахивает головой, чёлка гидденитовым каскадом осыпается по сторонам от лица, точит скулы, тенями ложится на бледную кожу, будто отрисованная чернокнижием картина.       Он ловит взгляд новенького, нетронутое золото сплелось с потревоженным янтарём, схлестнулось как в дивной буре, неистовой и по-своему дикой; Сяо самую чуточку щурится, то всего на секунду, словно жест вызова, но в то же время и одобрения. Губы его разлепляются, томным блеском показываются чужие клыки, и новый голос вытесняет ласковую партию Вена и громкий бой ударных Казухи, подобно рокочущему грому звенит:

Sing to me, I am not doing well Спой для меня, потому что мне плохо, Getting tired of my own words Утомил собственный голос. Sing to me 'cause I can't hear myself Спой для меня, потому что я не слышу мыслей Through the loudness of my own hurts За оглушительным гулом собственной боли. Call me selfish when I say this, say this Назови меня эгоистом после таких слов, но I'm kinda helpless, and I need you Я слегка бессилен, и ты мне нужен.

      Итэр застыл, как изваяние из мрамора, шаг ни влево, ни вправо — будто он под прицелом. В горле искрится от сухости, в голове — белый шум; в глазах отражается беззастенчивые вихри первозданного исступления, в нём, полном истлевших надежд, теплится и зарождается нечто иное. Под рёбрами у Итэра жжётся, грудную клетку изнутри опаляет, языками эфирного пламени лижет грудину и протяжно скребётся. Жалобно-жалобно. Так в одночасье траурным плачем заходятся брошенные кем-то близким котята. Юноша почти что расколот, и вот диссонанс: столь целым не ощущал он себя в жизни ни разу. Будто в щепки разбитый фарфор собирается ювелирно, по крупицам восстанавливаются по ветру развеянные остатки души. В самой его глубине маленькой звёздочкой вспыхнул всеми давно позабытый кусок уголька. Маленький-маленький, хрупкий такой — дунь, и тот рассыплется. Он разгорается медленно, тягостно, но Итэр явственно чувствует, как в жилах его кровь закипает. Словно в воду леденящую погружённый, он просыпается от долгого сна.       Электрогитара рычит и кричит, ревёт на волю отпущенным зверем, будто демон в блаженном храме; на задворках сознания отпечатался гром барабанов, первобытный и колдовской. Сяо глаза поднимает, в них беснуется легион адских духов, взгляд Итэра ловит. У юноши спирает дыхание, внутри тянется что-то, будто кем-то несильно натянутая нить. Он себя куклой в руках колдуна ощущает, и вот незадача: те так карикатурно ужасными казаться должны, но тогда отчего же Итэр чувствует лишь всепожирающее тепло?       Слов партии гитариста он почти что не слышит, как в Лету канувший старается вернуться к реальности, но душа возрождённая просит иного — в среди иллюзий оставаться как можно больше, чувствовать это и впредь. Итэру горько отчасти: от забытья пробудивший его столь громко звучит, в песне кричит о спасении. Но вот только о чьём?       На плече юноша ощущает лёгкое прикосновение, такое несмелое, как если бы мёртвого воззывали к живым. У него под боком Венти ютится, улыбается мягко, почти как сестра, от него исходит даже атмосфера успокоения, словно то навеяно домом — в их компании Итэр наконец-то обретает себя. Старший протягивает ему свой микрофон, в радужке изумрудной круговерть из осколков надежд и спелого упоения. Итэр даже ёжится от неожиданности: он не готов, он не столь же умел, как они. По плечам пробежались мурашки, так вор покидает обчищенный дом; от лица отхлынула кровь. Вен фыркает добродушно, за гвалтом музыки то вовсе не слышно, то юноша в мыслях рисует: он словно бы страхи его читает в глазах, смотрит как спокойную воду. Старший одними губами шепчет: «Попробуй».       Итэр мнётся немного. В золоте его глаз кружит водоворот из сомнений, пургой вьётся страх.       Венти давить на него вовсе не хочет, руки приподнимает, как будто сдаётся, и отходит назад. Но в группе лишь он мягок до одурения: Казуха бешенным перебоем проходиться по томам, как молния трещит от ударов хай-хэт. Нечто внутри дёргает Итэра, влечёт за собой и за музыкой. Он собирается с духом, последние волнения отринуть старается, дышит как утопающий; сердцем ищет опору, мысленный счёт уже не помогает. Затуманенный страхом взгляд отрывает от микрофона, вверх поднимает — и попадает в ловушку из янтаря.       Сяо выжидает проигрыш инструментальный, шум ударных становится мягким, как летний дождь; своим взором прожигает насквозь. Итэру жутко должно быть, но он почти как в гипнозе глубже начинает дышать, лёгкие расправляются шире; его голова блаженно пустеет. Гитарист невесомо трогает струны своей электрогитары, та более не рычит — так, урчит ласковым зверем, ластится прирученным львом.       Музыка становится тише, словно завершилось буйство первобытной природы; в глазах Сяо юноша видит своё отражение в ореоле из блестящего снега и древних звёзд. Струн перебой звенит медленным ручейком, и Сяо просит:

Sing to me 'cause I'm not doing well Спой для меня, потому что мне не хорошо.

      Этим шёпотом, тоски полном, Итэр заворожён. Взгляда от просящего не отрывая, в сторону тянет руку, словно бы наобум. Венти встрепетнулся радостной птицей, без слов понял всё; новенький холодеющими пальцами обхватывает ручку динамического микрофона, подносит к пересохшим губам, на них свежие пунцовеют зарубки. И голос его ложится на песню ласковым светом, звучанием своим разгоняет прелые тени.       Итэр плохо помнит, что произошло дальше. Помнит блеск в глазах каждого, улыбки поддержки и пропасть во времени; он словно ступил в коридор бездны, где нет ни пространства, ни дней.       Явственно он ощущает себя лишь здесь и сейчас, в свете софитов и кромешности тишины, в костюме цвета молочного золота и с вплетённым в распущенные волосы каскадом из живых ветряных астр и шелковицы. Считает про себя до десяти, по крупицам собирает осколки дат и недель, пока ведущий объявляет выход их группы. Считает обратно от десяти, путается в наплечной алебастровой шали, — та спускается точно в пол, — путается в череде спевок и многочисленных репетиций. В полосе слепящего света Итэр бредёт, как во сне; для тысяч сияющих в ожидании глаз, собравшихся в зале, он Солнцу подобен.       Мерный стук его каблуков невысоких, как маятник, отмеряет секунды. С глубоким выдохом Итэр притормаживает возле Венти. Тот ободряюще ему улыбается напоследок, в реверансе склоняется перед зрителями, те тенями плавают во тьме громадного концертного павильона. Старший кутается в короткий лазоревый плащ, полами его взмахивает, словно крыльями, к началу призывает свою музыкальную революцию — и грянул весенний гром, тот шумит, как майские грозы.       В багровые шелка облачённый, Казуха неспешно проходится палочками по чайне, ритм отбивает, и, когда к нему присоединяется Сяо и рык его диких струн, — белых, как снег, — по застывшему залу проносится рокот довольный.       Собственная акустическая гитара Итэру служит якорем, забыться в музыке, как в первый раз, не даёт.       Под аккомпанемент буйства песни природы он движется дальше по сцене, бредёт в своём личном потоке из грёз. Руки, облачённые в хлопок перчаток ванильного цвета, медленно простирает наверх, и с каждым пройденным дюймом толпа внизу громче кричит, молит о большем, просит на бис. Юноша всё также секунды считает и на последней останавливается на самом краю, к зрителям тянет руки, почти как Сивилл. Он слух их тешит подобно летнему бризу, пророком ласкает после отзвучавшей долгой грозы.       Итэр в блаженстве глаза прикрывает. Оттеняемый позади загоревшимся прожектором, он кажется несгоревшим в полёте Икаром: шаль крыльями феникса струится по распростёртым рукам, расшитая каплями золотистой росы разгорается в буйстве света, ниспадает всё ниже и теряется в облаке струящегося по сцене плотного дыма.       Последний куплет, исполняемый Веном, отзвучал с громким воем ударных. Итэр, пылающий в свете софитов, драматическим баритоном в свой микрофон выдыхает в начале пути обронённую просьбу, и сотни людей вторят ему наперебой, поют вместе с ним в унисон:

Sing to me 'cause I'm not doing well Спой для меня, потому что мне не хорошо.