Вероятность падения

      Дождь на удивление закончился, и улица встретила следователя летней свежестью и насыщенной зеленью травы. Юра покидал больницу с чистым сердцем и даже лёгкой улыбкой. Он был совершенно точно убеждён, что Миша в порядке. С несколькими ранениями, но живой, с опускающейся и поднимающейся грудью, выразительными бегающими по комнате глазами, слегка неуклюжими движениями.       Его присутствие в стенах больницы выглядело чужеродно — обычно, сколько Юра себя помнил, Шибанову всегда удавалось увиливать от пуль, кружится в танце со смертью (и не просто кружится, но ещё и вести) и выходить из потасовок и перестрелок более или менее целым. Но на этот раз что-то, видимо, пошло не так — простая случайность.       Признаться, Брагин не хотел думать о том, что было бы, попади пули выше или ниже, от этих мыслей начинала безумно болеть голова, и возрастать ноющая, как рваная рана, тревожность.       Атмосфера располагала к чему-то лёгкому, солнце ещё не успело пробиться через серые облака, а капли стекали с крыш, ударяясь об асфальт. Юра вдохнул полной грудью и двинулся к своей машине, в мыслях пообещав себе по приезде домой позвонить Мише.       ***       Вера возникла на пороге, стоило ему с щелчком закрыть входную дверь. Её черты лица казались острее, а руки напряжённо покоились на груди — женщина будто собиралась с мыслями, внутренне готовилась к чему-то серьёзному. Карие глаза казались темнее и ловко наблюдали за всеми движениями Юры — за тем, как он снимал с себя обувь, аккуратно отставляя её в сторону, и за тем, как вешал на крючок верхнюю одежду, тоже. Юра не потянулся к ней с поцелуем и не одарил нежным прикосновением, только молча чувствовал, как её пронзительный взгляд следил за каждым движением.       Вопрос «что случилось?» не успел прозвучать, как Вера уже выдала:       — Мы должны поговорить.       После из её груди вырвался тяжёлый медленный выдох, и она покачала головой, прикрыв глаза. Её брови хмуро сдвинулись, но тут же вернулись в изначальное положение как только она снова посмотрела на мужа. Юру сбило с толку только то, что они должны, так безапелляционно и резко, но он удостоил Веру слабым кивком головы, и она поманила его в сторону комнаты. Обстановка в квартире была серой, светлость и свежесть улицы, казалось, не пробивались через плотно закрытые форточки и погибали в лёгком сумраке помещений.       В спальне Вера отвернулась к окну, а Юра так и остался стоять в дверном проёме, не понимая, что происходит. Мысли не стояли на месте, от одной к другой не становилось проще. Брагин попытался прислушаться к своему дыханию. В груди волнами нарастало болезненное ощущение — чувство беспокойства. Зажатая и напряжённая Вера не вызывала в нём никаких положительных эмоций. С такими хмурыми лицами обычно сообщают о морально страшных вещах — болезнях, убийствах, потерях. Юра встряхнул головой, поправил выбившиеся пряди и мягко произнёс:       — Что случилось? Если что-то серьёзное, расскажи, мы всё решим без проблем.       Она вздрогнула от звука его голоса, но сама не сказала ни слова.       — Вера? — Брагин быстрым шагом подошёл ближе и потянулся ладонью к её плечу. — Поговори со мной, пожалуйста.       — Я… — её горло дёрнулось, а пальцы рук сильнее сжались. — Я хочу подать на развод.       На протяжной «р» юрино сердце зашлось в рваном ритме, а на тяжёлой «д» дало сбой и остановилось. Или ему просто показалось. Потому что на деле он остался стоять на месте, с рукой, замершей на чужом теперь уже дрожащем плече.       — Подожди-пожожди-подожди, — словно мантрой повторяли его губы. — Давай сейчас сядем, — Юра выскочил из ступора, осторожно потянул Веру к дивану, почти неосязаемо придерживая, — и всё решим, ладно?       — Нет, Юр. Я уже всё решила.       Сипловатый голос Веры срывался на шёпот. За эти короткие шесть слов она проглотила ровно столько же всхлипов и из последних сил удерживала себя от слёз с помощью сжатых век. Почему тогда плачет, раз всё для себя решила? Почему бесконтрольно дрожит? Зачем пытается казаться уверенной пока на самом деле борется с комком боли, застрявшем где-то между горлом и душой? Юра задаёт себе все эти вопросы, но они остаются безответными. Теперь и его невыплаканные за долгое время слёзы просятся наружу. Руки сами отстраняются от тела рядом, и Брагин создаёт дистанцию между ними, отворачивается, не хочет видеть её слёзы, понимая, что не может дать волю своим.       ***       Он не спрашивает ничего. Не ломает её обвиняющими «почему» и «за что», потому что честь и многолетняя любовь не позволяют словами ударять эту прекрасную женщину. Она сама говорит и говорит много. О наболевшем, о болящем, обо всём, что прямо или косвенно является причиной такого решения. Глаза у Веры припухшие, красные, щёки ещё блестят. Она тонкая-тонкая, хрупкая-хрупкая сидит со сведёнными коленями на диване и стучит пальцами о пальцы.       — Извини, что я так внезапно…       Извинения — не подходящий вариант для ситуации, Юра про себя думает о том, что за такие вещи не извиняются. Это не унимает душевной боли, которая уже ощущается физически. Юре кажется, что Вера могла быть менее радикальной и вызвать его на разговор, а не на дуэль, в которой она попала прямо в сердце одной фразой, но не вышла победителем.       — Просто, — её голос сбивается, — я не могу больше. Думала, что получится справиться: поговорить, рассудить и далее, чтобы только всё исправить… — женщина сцепила тонкие пальцы в замок, руки начинали трястись и она отчаянно хотела это скрыть. -… опять. Но поняла, что…       Их глаза встретились.       -… что исправлять нам нечего, Юр. Уже нечего.       Юра разглядел, как последнее сомнение расщепилось в черноте её зрачков. Она проморгалась, отвернула голову в сторону, отвлечённо осмотрела знакомую комнату и едва слышно прошептала:       — Мне жаль.       ***       Брагин возненавидел браки впервые за всю жизнь. Эти документы, деление — мерзотное слово — детей и прочая официальная шелуха возвращали его в один и тот же день. Юра не помнил, как они донесли эту новость до Макса и Ксюши, не помнил их лиц и эмоций и, честно, помнить не хотел. Он помнил только молчание и будто траурную тишину. Они хоронили свой ещё дышащий на последних минутах брак.       По связям их развели без свидетелей, планировалось никого дальше ближнего круга в это не посвящать. Они разошлись очень быстро, но язык не повернётся сказать, что безболезненно.       Брагин хотел зайти к Мише, как губка впитать его эмоции и живость, чтобы получить глоток воздуха в круговороте будней. Также ему хотелось поставить именно Шибанова в известность о происходящем самым первым — было бы кощунством поступить иначе. В юриной голове даже созрел план, который включал в себя все аспекты, необходимые для упоминания в рассказе для друга о причинах и протекании развода. Всё было идеально и постоянно мысленно повторялось, но, неудачно, новость о разводе как-то подозрительно распространилась среди коллег. Таким образом первое «планировалось» пошло наперекосяк. Второе пошло ровно по тому же направлению, разве что немного позже.       Оказавшись в больнице перед мишиной палатой, Брагин понял, что не готов. Не готов к чему угодно: от принятия важных решений до объяснений. Всевозможные планы рассеялись туманом, и с полностью пустой головой, жжением в глазах и общей усталостью он остался стоять посреди больничного коридора. Потом отчего-то, правда, всё равно зашёл, вероятно, храня надежду на то, что от участия друга в его жизни станет легче. Не стало, а если и стало, то хуже.       ***       — Вы — чего-чего, прости? — Миша может только недоумённо хлопать глазами.       Обиду — даже шуточную — он держит в себе из последних сил. Расстройство по поводу того, что о таком важном события в жизни друга он узнаёт едва ли не последним съедало, но не кричать об этом вслух, правда же? Юра и так на ногах с трудом держится, того и гляди сознание от неудачных слов потеряет. А Миша уверен, что таких неудачных слов Брагин успел услышать очень много. Иногда чем тактичнее пытались быть люди, тем хуже у них это получалось — по себе знает.       В голову оперу лезет ещё с десяток идиотских вопросов, но озвучить их он не решается. Юра правда выглядит пусто и плохо, даже не пытаясь, вопреки всему, этого прятать.       ***       От Брагина оторвали часть. Вырвали из привычных условий и бросили во что-то новое. Туда где он пока, что с трудом барахтался. Ему показалось, что он коснулся дна ногами, когда по возвращении с улицы первым делом крикнул «я дома» в пустоту квартиры. Его никто не слышал, он себя — тоже. В ушах зазвенело, а голова пошла кругом от гремящего пульса — хотелось упасть, рухнуть лицом в пол. Избавиться от наполнявшего грудь отчаяния и не думать. Прекратить излишне обвинять себя и фантазировать о возможных вариантах разрешения ситуации. Как минимум потому что решать уже было нечего — поздно и бесполезно к тому же. Они уже всё решили оставшись семьёй лишь в воспоминаниях.       Юра не включает свет, по памяти двигаясь до спальни: не хочет придаваться семейным воспоминаниям из которых была сделана эта квартира. Для него в её углах ещё звенел смех, кричала гитара и раздавались голоса. На деле же шумел только пустой холодильник.       ***        — Не говори так, будто они умерли, а, — замечает Миша, обеспокоенно глядя на юрины мешки под глазами.       На самом деле было бы проще сделать вид что это он умер для них       — Лучше сюда иди, — он привычным жестом постукивает по койке. — Иди-иди, не надо глазами в меня стрелять. Был один такой, пострелял уже, только пулями, из-за него я тут и застрял.       И это вроде такое очевидное и простое предложение, но оно заглушает весь шум в голове у Юры. От этой желаемой тишины он застывает, как ледяная фигура, на своём месте.       — Мне долго ждать? Ты идёшь, не идёшь?       Идёт. С ним — куда угодно.       От тёплых рук, по-медвежьи сжимающих в объятиях, барахтаться во всем этом становится немного проще.