Irremeable

- Для круглосуточной? - Да, мы ещё заявку у вас оставляли, - Эмиль, явно не замечая своего напряжения, тихо стучит носком кед по полу. - Мой человек вчера к вам приезжал, но получил только две камеры, хотя мы в запросе указали пять. - Хм, одну минутку, я посмотрю в списках. Номер заявки скажите пожалуйста.       Не нравится. Нет, не так. Заебали - звучит даже как-то правильно в голове, на что Иманов кивает сам себе. Он всё сделал, как у них на сайте: оформил заявку, указал дату, когда нужно получить, сохранил квитанцию, заплатил. А они что? А они выдали непонятный хлам, скорее всего, работающий через раз. Команда ещё не проверяла, но, когда Эмиль получает фото аппаратуры, ощущает неприятный осадок от такого обслуживания. Да, внешне он не поменялся, но внутри так всё натянуто, о чём говорят губы, которых кусают в одном и том же месте, оставляя очень маленькие трещины. Казалось бы, ничего такого в этом нет, всё можно решить диалогом с администрацией, но парень слишком эмоционален. - Да, я её нашла... И как раз указано пять. Странно, - девушка по ту сторону звонка явно слишком взволнована. - Давайте... Вы сможете подъехать через два часа? Я постараюсь найти вам недостающее оборудование. - Давайте я тогда подъеду через три, чтобы наверняка, - Эмиль честно старается держать яд при себе, но он всё равно выходит вместе с саркастичным тоном. - Все оформленные документы тоже привезу.       Ответа от человека не дожидается, произносит несколько ругательств едва слышно, кидает телефон на кровать. Подготовка к съёмкам полным ходом и всё делается, как надо, да, Эмиль, мы заметили. Особенно заметили твоё состояние, которое за километр прочувствуешь. Весь его вид говорит о недостатке сна, желании выкопать себе яму на заднем дворе, лечь туда и, наконец, почувствовать покой. Почему всё так печально? Два слова - ночные кошмары. Да, именно они: приходят посреди ночи, парализуют тело и показывают уже до боли знакомое место, людей. Человека, если быть точнее. Снова это лицо, пустые глаза, оскал, изуродованное тело. Эмиль устал просыпаться в холодном поту, задыхаться из-за острой боли в сердце и чего-то давящего в горле. Он скучает по тем дням, когда ему снилось ничего после тяжёлого дня, а не вот эти стивенкинговские карусели.       Снова уходит в раздумья. А Дима тоже так страдает? Тоже видит такие сновидения, чувствует холод некоторых комнат того подвала? Тоже не может лечь спать обратно и поэтому вынужден сидеть на подоконнике, наблюдая за редкими машинами? Отрицательный ответ появляется спустя две секунды. Хотя... Откуда ему знать? Вдруг, Дима всё-таки не такой храбрый и против его нервной системы даже мысли настроены? - Эмиль, я по поводу камер пришёл узнать, - если бы с ним был кто-то в комнате, то этот кто-то тоже смог бы подлететь над постелью, как Иманов. - В-входи, я объясню.       Надо же, вспомнишь солнце - вот и лучик. Масленников прямо перед ним, присматривается к его лицу, чуть прищурившись. Опять этот говорящий взгляд: из-за него в груди спазм, а по телу жар и холод одновременно пробегает. Ну давай, задавай этот до боли очевидный вопрос... - А ты... - Бессонница. - Поэтому весь... - Да, напряжение вместе с этим в подарок идёт. - Пытался... - Я просыпаюсь спустя полтора часа. Снотворное тоже пробовал, - Эмиль закатывает глаза на такой вялый диалог, который переходит в разговор сам с собой. - Ты за камерами, вроде... - Да, Даник сказал, что... - Через три часа поеду за остальными, не волнуйся. - Может я тогда за ними отправлюсь, а ты отдохнёшь? - Дима никогда не думал, что сможет удивиться произнесённому вопросу. Его не прервали на начале, обалдеть. - Я этим занимаюсь и не доделал вовремя, так что нужно исправлять. Если бы эти грёбанные работники не потеряли мою заявку, то мы бы получили весь комплект, - Иманов слишком неожиданно начинает говорить на одном дыхании, буквально выплёвывая каждое слово в такой интонации, что без щита из криптонита тут не обойтись. - Эмиль, легче. - Да, чё легче? Выполняют свою работу, хрен знает, как, а я должен за них ошибки исправлять! Какой смысл, тогда, так делать? Ещё не удивлюсь, если плату будут требовать! - Родной, осади, - парень вынуждает перейти на серьёзный тон, смотреть строго в глаза и всем своим видом показывать, до чего он человека доводит. - Главное - проблему можно решить на месте, остальное уже не важно. - Да... Да, ты прав. Я слишком на взводе, - много не надо: увидели грозного Диму на несколько секунд и хватит. Эмиль садится перед ним на край кровати, сжимает между фалангами одеяло, отводит взгляд с его лица на свои колени. - Нужно снова попробовать поспать... - Поэтому я заберу оборудование, хорошо? - ладонь едва заметно опускается на плечо, водит, передаёт поддержку. - Давай ложись. - С радостью. Наверное.       Эмиль не расскажет о том, как он боится засыпать. Не расскажет, что видит одно и тоже место, слышит тот же противный голос, отдалённо похожий на скрежет ржавого металла. Не расскажет, как пытается проснуться сквозь удушье и плотный туман вокруг него, в котором эхом раздаётся: Ты не спасёшься.       Он всё больше чувствует страх, огромную тяжесть, что привязана к его шее верёвкой. Ему не хочется осознавать, не хочется верить в то, что он сходит с ума. Он ведь не один, но так ли это? Да, вокруг него есть люди, друзья, Дима. Он в любой момент может позвонить своим родителям, поговорить с ними. Вот только он этого не ощущает, не знает, сможет ли и от этого ещё страшнее становится. - Ты не хочешь поговорить? - Масленников вытаскивает его из прострации, коснувшись макушки. - Может, тебя что-то беспокоит или... - Я в порядке, - ложь и Эмиль не сразу осознаёт смысл ответа. - Просто очень устал. Чай волшебный какой-нибудь выпью, посплю и буду в строю. - Родной, ты ведь знаешь, что можешь рассказать мне о чём угодно, - не смей, держи дистанцию. Иманов аккуратно убирает его руку от себя, но не отпускает, слыша мольбы своего подсознания. Нужно заглушить. - Ты после той проверки заброшки сам не свой. Я переживаю. - Говорю же, всё в порядке. Просто объём работы по ней больше, чем был до этого. Чем тебе поклясться? - запрещённый приём, перед которым Дима держаться ровно не сможет, да и, когда младший так уверенно говорит, то ему сложно не верить. - Ладно, твоя взяла, - вздыхает, заметив ликование в глазах напротив. - Но вечером снова зайду, чтобы тебя проверить. - Без проблем.

*****

      Серые стены и ни одного окна. Что-то новенькое, даже слишком, из-за чего впервые за всё это время Эмиль хочет не бежать, а рассмотреть. Ничего не чувствует, но медленно появляется нечто странное, смешанное, такое непонятное, что вызывает интерес, заманивает. Тишина не давит, как делала это в прошлых снах, не пугает тем, что скрывает внутри себя. Иманов может вздохнуть с облегчением: прошло, как ему кажется, несколько минут и его до сих пор не избивают, не пытаются разорвать на части и вытащить душу, какое счастье. Это люди называют спокойным сном? Неожиданно. Наверняка он это забудет и проснётся с мыслью "я смог поспать. Нормально поспать.". Или нет...       Серость внезапно растягивается, превращается в коридор со слишком ровным проходом. Людей пугает перфекционизм, однотонность, но всё равно мысль пройти дальше поселяется паразитом, заставляет сделать шаг, второй, третий... Эмиль оглядывается назад. Пусто. Один и тот же цвет. Это напрягает, однако путь продолжать придётся. Где-то в закоулке его разума просыпается тревога, умоляет остановиться, сесть, свернувшись калачиком, и ждать пробуждения. Нельзя дальше - говорит подсознание. Тебя могут убить - вторит его эго. Ты больше не вернёшься - отзывается эхом по стенам такой знакомый голос... - Дима? - имя эхом пробегает куда-то дальше, плавно исчезая. - Ты здесь? Быть того не может... Дима! Ответа нет. - Дима! Даже шагов не слышно.. - Дима, прошу... Но никто не пришёл...       Наивный. Почему так надеялся, что Масленников появится перед ним? Откуда ему здесь быть? Это ведь очередной кошмар, возобновившаяся пытка, чтобы показать Эмилю всю его ничтожность, сломить до конца, привести к поражению со всех сторон. И как только мог надеяться на будущее? Дима с ним не будет, а их контакты моментами - лишь развлечение. Эмиль Диме друг, коллега, человек, которому можно довериться по всем фронтам. Эмиль от него гораздо дальше, чем на самом деле... - Бедный... Так страдаешь... Но он старается держаться, лечит сам себя, как может! - Помочь тебе?       Вот и она. Стоит прямо перед ним в ничтожном метре, смотрит своими большими тёмными глазами в его, улыбается натянуто даже для искусственной ухмылки, что не может не вызвать неприятные мурашки по спине, холод по шее. Её кожа такая же бледная, как и в те их встречи. Вдох - веет сыростью и гарью. Эмиль знал, что она от него не отстанет, понимал, что одним коридором не отделается. Стены теперь совсем не серые, а чёрные, как если бы покрывались сажей от большого огня.       Но сегодня всё не так. Не чувствует страха, не чувствует боли в груди и давления на тело. Дала ему возможность говорить... - И как же? - Заберу то, что тянет тебя на дно. - Саму себя? Тогда удачи. - Ты знаешь, кого, поэтому отшучиваешься...       С этого момента он ненавидит щелчки. Слишком громко, заставляет отозваться болью в висках и затылке, вызвав противный звон в ушах. Она с места не двигается, продолжает смотреть, слегка покачиваясь. Пальцами опущенных рук водит по воздуху, рисуя понятные только ей фигуры. Эмиль себя позже за такое ударит, но либо сейчас, либо никогда. Интерес - штука страшная и смертельная, поэтому первый шаг навстречу делает он. Не реагирует. А должна? Эмиль для неё игрушка, тот, кто в момент слабости открылся и запустил подобие паразита в измученного себя. Эмиль для неё словно ребёнок, который загнан в угол и не знает, как выйти, у кого попросить помощи, куда бежать, если есть развилка. Эмиль для неё идеальный шанс... Идеальный шанс отомстить и плевать, что страдает именно он...       Теперь она улыбается ещё шире, стоит только опереться головой на чужое плечо, а Иманов выть белугой хочет, но молчит. Хочет побежать, но ноги не слушаются, подкашиваются и сгибаются в падении. Хочет дотянуться - руки опускаются, как и голова, словно на ней держится несколько валунов. Он просто хочет свернуться, спрятаться от всего этого, чтобы не видеть дальнейшего ужаса. Он чувствует, как задыхается от слёз, что бегут по стенкам горла, а не по щекам. В нём огромный шар с миллионами игл, растущий с каждой секундой, давящий на самые потаённые точки. Ведь перед ним ОН: смотрит насквозь, сжигает медленно, давит морально и физически, а Эмиль ответить не может, даже пискнуть. Как будто вырвали язык, связки натянули до крайности, а в лёгкие залили воды так, что она обратно выйти хочет. Тошнит. - Нельзя его трогать, да? А кто мне запретит? Ты? Сука. Смеётся, плюёт своим положением ему в лицо. Понимает, что здесь она может всё, а Эмиль... А Эмиль умрёт, если сейчас же не проснётся...       Дима прямо перед ней. Стоит, кажется, не дышит, но глаза его. Этот огонёк жизни в его зрачках всегда узнаешь, будешь наблюдать из интереса, а потом захочешь видеть всегда и везде. Она тоже его видит, поэтому закрывает их своей ладонью, улыбается ещё шире, постепенно надавливая. Медленно, по щеке до подбородка, несколькими дорожками стекает нечто тёмное. Дима молчит, совсем не дергается, только голова немного качается, из-за чего эти странные слёзы попадают на её руки, пол, пачкают его одежду. Эмиль беспомощен, смотрит на всё это, трясётся, но хочет дотянуться до него, чтобы оттащить, чтобы притянуть к себе и спрятать последнее, что связывает его и умирающее в этом безумии сознание. Только бы перестала, отпустила, получила свободу и вознеслась. Почему она не может успокоиться? Почему именно он? Почему? П О Ч Е М У ? - Потому что я тоже любила, но из-за какой-то мрази лишилась своего счастья. Потому что ты так похож на меня, но идёшь ко дну быстрее. Я хочу помочь тебе забыть это, иначе оно убьёт тебя.       Снова этот противный оглушающий щелчок. Дима исчезает, оставив после себя те самые тёмные капли, что становятся лужей, приближаются к Эмилю. Нужно встать. Нужно бежать и кричать, но кто его услышит? Это его сон, его личная боль, бросающая каждый день вызов и никто ему не поможет. Никто не захочет его слушать, наблюдать, чтобы он ничего не натворил. Даже Дима. Походит, ещё пару раз спросит про его состояние и всё. Исчезнет, больше не будет пытаться встретить на мосту, что укажет выход в светлый мир с его идиллией, о которой пишут романтики. - О, бедный мальчик, если бы ты понял, как любишь и ненавидишь на самом деле, то мучилась бы сейчас только я...

*****

      Холодный пот на лбу, испарина по всему телу. Его словно лихорадит и морозит, пробегая короткой судорогой по всему телу. Руки не слушаются, цепляются за одеяло, подушку, угол тумбочки, пытаясь добраться до телефона. Вдох-выдох. Вдох. Он жив, может видеть потолок, окно, что передаёт ему свет от уличного фонаря, вот только боль в глазах, грудной клетке и руках его совсем не радует. Но жив, это именно он хмурится, цыкает, смотря на экран телефона, где часы отвечают на его немой вопрос часом ночи. Чёрт, пропустил разборки по поводу камер. Поясницу сковывает сильным спазмом, когда Эмиль пытается сесть. Он спал или марафон бежал, что за ерунда? Стена перед глазами на несколько секунд покрывается фейерверками, ощущение от всей этой пошатаности такое, как на утро первого или второго января. Теперь тошнит от самого себя, прекрасно. А встать как? Ноги, слава всему сущему, работают, но всё равно ватные, ноют. Ерунда какая-то.       Однако пять минут, дверь комнаты едва открывается и в коридор, волоча тапками по полу, Иманов выползает, крадётся, как ящерка. Тихо. Слишком тихо. Кажется, он здесь один, но в гостиной или на кухне явно кто-то есть, о чем говорит слабый свет с их стороны. Шагает осторожно в попытке уловить звук, тень, что угодно, главное - понять, кто это. - Ты чего так идёшь?       Вся боль, какая только осталось, исчезает махом под громкое "сука, блять!", сопровождается дрожью в коленках и руках, что не остаётся без внимания. Иманов точно такими темпами либо в дурке окажется, либо умрёт на месте от сердечного приступа. - Нельзя так делать! А если бы ударил?! - Я бы увернулся. - Не ври! Я чуть на месте к прадедушке не отправился, ты совсем уже?! - Прости, не подумал. - Поздно уже! Придурок, блять, да и только...       Стоит отдать Масленникову должное - младший окончательно просыпается, широким шагом направляется к кухонному гарнитуру, где стоит графин с водой и несколько стаканов. Взять один и как швырнуть - звучит в отдалённом углу внутреннего Я Эмиля, но рука не поднимается. Не сможет, цель в виде Димы. Будь это кто-нибудь другой, то угрозы не заставили бы себя долго ждать. Масленников молчит, наблюдает за каждым его вздохом, недовольным щёлканьем пальцев и попытками привести себя в порядок. Волосы - взрыв макаронной фабрики, на коже следы от постели, одежда мятая до безобразия, а лицо передаёт весь калейдоскоп усталости. Хочет подойти, прижаться грудью к его спине, обнять, на выдохе прошептать в шею "ну, родной", но такого у них не будет. Будет только ощутимая дистанция, интерпретация друзей и улыбки, за которыми прячутся лавины недосказанных слов, желания стать ближе, понять, узнать, что внутри них на самом деле. Они сами это выбрали, сами договорились и не рискнули ломать то, что выстраивали всё это время. Больно. - Снова кошмары? - Просто плохо сплю. - Я ведь говорил, что зайду к тебе вечером, - Дима делает неуверенный шаг, старается держаться спокойно. - Ты плакал во сне, Эмиль... - Тебя это не касается. - Родной, почему ты давишь себя этим? Почему ты не хочешь рассказать об этом? Ладно, мне, но другим? - Дим, сейчас не особо подходящее время, чтобы... - У меня больше шанса не будет. Ты же всё на корню порубишь, как докопаешь, разве нет? - снова шаг, Иманов заметно напрягается, сжав стакан так, что вены на руке проступают. Прекрати, остановись, не мучай. - Ты мне выбора не оставляешь. - Как не оставляю? - Вот так. Ты давишь. Держал меня на дистанции, когда это всё началось, помнишь? Когда я тебе первый раз признался, - Эмиль поворачивается к нему с покрасневшими глазами, выпивает воду залпом, жадно вдыхая через нос. - А твоя фраза "я не могу пока быть с тобой"? Думал, пройдёт время, а я дождусь, когда ты созреешь и приму по первому зову? Это так не работает. - Я знаю, но... - Дим, я устал, - теперь его очередь идти навстречу, его очередь открывать проход по ту сторону сцены. - Меня сводит это с ума: твои касания, обращение ко мне, забота. Я места себе не нахожу, когда ты мне улыбаешься, но... Но мне больно, Дима. Ужасно больно, когда перед глазами те дни и отрывки того, как меня накрывало отчаянием от моих же чувств. Ты как был кремнем, так и остался, а я... А я всё. Выдохся. Ещё это чучело во снах добавляет, пользуется наболевшим... - Эмиль... - Раньше надо было. Ой, а я знаю, чем ты тогда был занят, - останавливается к нему вплотную, глаза в глаза, только у одного боль и немой крик, а у второго паника. - Ты с бывшей сошелся. Со мной тогда в этот пиздец зачем полез? Чтобы не обидеть? Самая отвратительная причина, которая только может быть.       Дима остаётся один в тишине. Едва слышны шаги Эмиля, но и они пропадают через пару секунд, расплываясь в чётком звоне. Облажался. Нужно развернуться, побежать за ним, притянуть к себе и сказать те слова, что разобьют их прошлое, как старое зеркало, оставляя пространство для будущего. Нет, он стоит на месте, с шоком в глазах замечает стакан, на стенке которого видны полупрозрачные красные пятна. Губы. Он и до этого их по привычке кусать мог, но здесь... Надо было ему ещё тогда уйти...