Пролог
1 апреля 2022 г., 15:25
Декабрь 2004
«Ты когда-нибудь чувствовал себя разбитым? Ты когда-нибудь чувствовал себя не в своей тарелке? Словно ты здесь чужак, И никто не понимает тебя…» — Опять ты слушаешь это подростковое уныние? — Да, потому что оно отражает мои переживания! И это не уныние, а чувства! — Но ты даже ещё не подросток! — Ты тупой? Мне четырнадцать, а какое окончание у этого числа? И мне разбили сердце! Ты ничего не понимаешь! Оказаться бы тебе на моём месте, придурок! — О, я и так на твоём месте! Не успел гнусавый певец затянуть второй припев, как вилка магнитофона с треском вылетела из розетки, и спальню дома семьи Версини, принадлежавшую близнецам Алессандро и Аллегре, наполнила напряжённая тишина. Алессандро, которого мама и сестра для удобства называли просто Ал, торжествующе взмахнул проводом: — Концерт окончен! Аллегра уставилась на него немигающим взглядом. В её больших карих глазах заблестели слёзы, но она сморгнула их, вскочила с кровати и кинулась к магнитофону. Открыв отсек для кассет, она ахнула, а потом заголосила: — Мама! Мама! Ал опять всё сломал! Тот выронил провод и отступил в угол комнаты. Через секунду в дверном проёме появилась мама близнецов, Мартина, наскоро вытирающая мокрые руки о кухонное полотенце. — Что случилось? — тряхнула она длинными шоколадными локонами. — Смотри! — почти рыдая, дала Аллегра ей кассету, за которой тянулся длинный «хвост» из плёнки. — Как так вышло? — Это всё Ал! Я слушала музыку, а он выдернул шнур, и магнитофон «зажевал» кассету! Что теперь делать? Ты же только вчера мне её купила! — Алессандро! — строго глянула на жмущегося у стены сына Мартина. — Выйди в коридор! Тот, вжав голову в плечи, повиновался. — Милая, не плачь, какие слёзы в Рождество? — вытерла её лицо уголком полотенца мама. Та же зарыдала ещё сильнее: — До Рождества целых две недели! И всё ужасно! Всё в моей жизни ужасно! Ал сломал такой крутой сборник! И Тим не хочет идти со мной в бассейн! — Какой ещё Тим? — Мой одноклассник, он мне так нравится! — растирая и без того красные глаза, пролепетала Аллегра. — Я пригласила его пойти со мной в бассейн на праздниках, а он сказал, что не умеет плавать и не пойдёт! Мерзкий трус! — И правда, — мягко улыбнулась Мартина. — А зачем тебе трус? Так что даже неплохо, что он сам отвалился. Держи, — вложила она ей в ладони кассету, которой уже успела смотать «потроха». — Слушай, что хочешь, я позабочусь, чтобы Ал больше тебе не мешал. С этими словами она поцеловала не прекращающую хныкать дочку в макушку, и вышла в коридор, где её с виноватым взглядом ждал Ал. — Так, дружок, как ты всё это объяснишь? — подбоченилась Мартина. — Да она слушает какую-то тухлую гадость! Парни ноют и ноют, уши заворачиваются! Все одним голосом! Это разве сборник тогда? На сборнике все должны быть разными! — забубнил тот. — А ты бы что хотел послушать? — Мне очень нравится та песня про птицу, помнишь? — «Я как птица, я просто улечу прочь, я не знаю, где моя душа, я не знаю, где мой дом»? — звонко пропела Мартина. — Да! — Пойдем и поищем её по телевизору, заодно поможешь мне на кухне, я как раз готовлю колбасу, одной трудновато. Ал уже было поскакал к лестнице, но мама остановила его, положив руку на плечо. — И не трогай больше вещи Аллегры, ладно? Пусть она пострадает под свой рок, — театрально прижала руки к груди Мартина. — Но это глупо! И поют они просто гадко! — не сдался Ал. — Вовсе нет. Настанет время, сам поймёшь. — Типа, когда вырасту? Но нам же обоим по четырнадцать, куда мне ещё расти? — Девочки опережают мальчиков в развитии, без обид, дорогой. Поэтому подожди еще чуть-чуть, и тоже будешь бить подушки под песни каких-нибудь «Linkin Park», — похлопала она его по спине.***
Фрэнк с интересом смотрел в окно — в доме напротив красивая кудрявая женщина, и мальчик, очень похожий на неё, очевидно, её сын, чем-то увлечённо занимались на кухне. Мальчишке на вид было примерно столько же лет, сколько и самому Фрэнку, так что он даже улыбнулся — может, они подружатся? Ему, только что переехавшему в этот район и даже ни разу не ходившему в местную школу, друг бы точно не помешал. Тем более, наверное, какой-нибудь тупой хам не станет так радостно помогать маме на кухне… Его размышления о соседях прервал подзатыльник: — Эй, особо одарённый, ты так и не справился со своей бабочкой? Фрэнк обиженно засопел, но не повернулся к говорившему. Он терпеть не мог своего двоюродного брата, двадцатилетнего толстого Рокко. Как не особо жаловал и всю остальную часть семьи, носившую фамилию Карминди. Он, по-честному, вообще их своей семьёй не считал, для него существовали лишь те два человека, в фамилиях которых, помимо неприветливого «Карминди», звучало вполне приятное «Этано». И были это его мама и папа, Эрика и Фабрицио. Эрика принадлежала к властным Карминди, роду, много поколений промышляющему не самыми законными делишками по всему Западному побережью, а Фабрицио — к простым Этано, всего лет тридцать назад эмигрировавшим из Италии. И Фрэнк мечтал, чтобы зловещая первая часть исчезла из его фамилии, но это было невообразимо — его дед, Франко, в честь которого его и назвали, никогда бы подобного не допустил, он и так еле разрешил Эрике выйти замуж за кого-то не их «своих». Он всеми доступными средствами пытался сплотить раскалывающийся клан Карминди, поэтому все праздники тихому и скромному Фрэнку приходилось терпеть полный дом родственников. Самыми невыносимыми были его кузены — Рокко, Уберто, Джованни и Рита. Все они, кроме Риты, были старше Фрэнка, и всячески пользовались этим — шпыняли его, дразнили, пугали. И Фрэнк давно понял, что бурной реакцией он только раззадоривает их, поэтому приучил себя молчать. Но, похоже, сегодня Рокко был настроен решительно, потому что он вновь пихнул Фрэнка: — Ты язык проглотил? Отвечай, когда я спрашиваю! — Нет, всё нормально, — выдавил Фрэнк. — И это ты называешь нормальным? — выхватил у него из рук порядком измятый кусок алой ткани тот. — Эй, Убер, Джо, глядите! Этому идиоту только бабочка на резинке впору! Ещё два кузена материализовались, словно из воздуха, и весело заржали. Рокко же продолжил: — Или лучше вообще без неё, а? И поставим тебя ровно по центру, чтобы все, кто получит наше рождественское фото, сразу же понял, кто тут единственный дебил! На глаза Фрэнка навернулись слёзы, он с силой выдернул бабочку из рук Рокко, и побежал прочь, прямо на улицу. Там было тепло, непривычно тепло после вечных туманов и дождей Сан-Франциско. Возвращаться к семье совершенно не хотелось, поэтому он, коротко всхлипнув и справившись со слезами, присел на бордюр возле почтового ящика и уставился на бабочку. — Тупость, — процедил он. Отбросив тряпку подальше, Фрэнк взглянул в окна дома напротив. Они были здоровенными, прямо до столешниц, поэтому он рассмотрел, что соседи готовят колбасу: мама проталкивала фарш в мясорубку, а сын держал и вовремя скручивал кишку. «Быстрее бы все лишние уехали, мы с мамой и папой тоже могли бы вместе что-нибудь приготовить», — вздохнул он. Тут ему на плечо легла рука, отчего Фрэнк вздрогнул и резко обернулся. Слава Богу, над ним стоял папа. — Эй, — с сочувствием посмотрела он не него, — Рокко опять тебя достаёт? — Да! Придурок! — выкрикнул тот. Фабрицио грустно кивнул: — «Доброе» наследие Карминди, — показал он пальцами кавычки. — Сам жду не дождусь, когда они все отсюда уберутся. А ускорит этот процесс только удачное общее фото. Поэтому, — поднял он с земли бабочку, — давай, я тебе помогу, мы сфотографируемся, и нам останется лишь провести с ними ужин. Фрэнк поднялся на ноги и задрал голову вверх, позволяя папе завязать бабочку. Краем глаза он ещё разок глянул в окно напротив — соседи всё так же возились с мясом, и Фрэнк улыбнулся — как, наверное, прекрасно, жить без глупых, навязанных семейных традиций, типа этой никому не нужной, фальшивой фотографии-открытки к Рождеству. «В моей семье точно не будет притворства», — подумал он.
