My Mistakes Were Made For You

Июнь 2005

Когда ты подросток — жизнь меняется каждый день. Ты постоянно узнаёшь что-то новое о себе, своих чувствах, мыслях, теле, об окружающих, друзьях и семье. И Фрэнк познал всю прелесть этих изменений и мини-открытий, переехав в Лос-Анджелес. У него сменился круг общения, он стал увереннее в себе, будто резко начал расти, раскрываться и стремительно «убегать» из-под опеки родителей. Например, все каникулы он проводил не с родителями, которые странно не работали с самого переезда, а с Алом, Аллегрой и Тати. Ребята с утра отправлялись на ближайший пляж, в Санта-Монику, и сидели там весь день. Со стороны они выглядели довольно комично: Ал надевал светло-зелёный, светло-голубой или светло-розовый лёгкий костюм, круглые зелёные очки и обязательно повязывал платок на шею; Аллегра обожала сочетание чёрных кружев и плотного трикотажа, даже когда термометр шкалил за девяносто; Тати считала уместными такие комплекты, как малиновая туника и бирюзовые бриджи; а Фрэнк, чтобы не злить родителей лишний раз, всегда надевал рубашку и классические джинсы. Они болтали, играли в карты, часто купались, иногда просто занимались своими делами — Аллегра с Тати слушали через одни наушники на двоих любимую альтернативу, Фрэнк, чтобы не отупеть и не разучиться писать за лето, вычислял несложные математические задачки, а Ал рисовал. Он начал всерьёз увлекаться эскизами одежды, и не стеснялся показывать их друзьям, ведь они и вправду были оригинальными и красивыми. — Может, вы сейчас тусуетесь со следующим Томом Фордом, — подмигивал он. Иногда Фрэнк и Ал собирались без девчонок, и «зависали» дома у Версини, играя в приставку. Сидеть было неудобно, поэтому им приходилось лежать поперёк нижнего яруса кровати. Это было слишком близко, слишком интимно для друзей, но самым забавным было то, что Фрэнк знал почти наверняка, что Ал всё понимает и про него, и про себя, но молчит. Стесняется, боится, или просто привыкает. И такая двусмысленность, все недомолвки не нервировали, а интриговали. Они присматривались друг к другу, наблюдали друг за другом, причём каждый из них считал, что другой не замечает долгих влюблённых взглядов. В конце концов, им было просто приятно проводить время с тем, кто искренне нравился. Обычно Фрэнк приходил домой ровно в десять, как они с родителями когда-то условились, но одним дождливым июньским днём он засиделся у Ала — и игра не отпускала, и он сам. Когда Фрэнк отворил входную дверь своего дома, мама и папа, сидящие на диване в холле, встретили его молчанием и хмурыми лицами. Он нервно улыбнулся и сделал шаг назад: — Привет… Что-то случилось? Он думал, что мама вскочит и вскрикнет: «Да! Ты целые дни проводишь со своим новым другом! Что вы так долго делаете наедине?» Но вместо этого она пропела чересчур сладко: — У нас для тебя новости: послезавтра мы летим в Италию! В саму Сицилию! Фрэнк сделал ещё один шаг назад и врезался спиной в косяк: — Что? Почему? Навсегда? — Нет, нет, только в отпуск, — замотал головой отец. — Правда, до конца лета. Ты будешь отдыхать, причём мы организуем тебе приятную компанию, пока я и мама будем решать деловые вопросы. Дедушка Франко тоже будет с нами. — Какие деловые вопросы? — выплюнул Фрэнк, стремительно бледнея от страха и возмущения. — Вы оба даже не работаете! В Сан-Франциско вы хотя бы изображали, что что-то делаете, тут же… Мы больше полугода живем в таком дорогом городе, а вы так и не нашли работу, при этом с деньгами у нас проблем нет! — Это всё накопления… — начала было Эрика, но Фрэнк её перебил: — И какая еще приятная компания? У меня здесь есть свои друзья, и мне других не надо! — Какие друзья? — в ответ повысила голос та. — Педик, готка и оборванка? Ты опустился на самое дно, Фрэнк! Мы ничего тебе не говорим, думаем, может, сам поймёшь, но мозгов у тебя, похоже, не хватает! — Эрика… — попытался остановить её тираду Фабрицио, но она выставила руку прямо у его лица. — Ты всегда потворствовал ему, но я хочу, чтобы это прекратилось! Он позорит нас, позорит нашу фамилию! Все родственники уже сплетничают об этом! — Во-первых, он никого не позорит, — твёрдо и спокойно сказал Фабрицио, — во-вторых, если ты забыла, Эрика, он и мой сын тоже! И он ничем не заслужил подобных выпадов! Фрэнку стоило бы поблагодарить отца за поддержку, но эмоции настолько переполняли его, что он развернулся и выбежал из дома. Несколько секунд — и он уже стучал в дверь Версини. Ему открыла жующая Мартина: — Привет! Что случилось? — Мисс Версини, можете позвать Ала, пожалуйста, — крепко обняв себя руками, выдохнул Фрэнк. — Сейчас? Мы ужинаем, — помахала она вилкой. — Пожалуйста. Это срочно. — Ладно, — она внимательно посмотрела на него. — Точно всё в порядке? Тот лишь кивнул, Мартина кивнула в ответ, и через пару минут её на пороге сменил Ал. — Что-то произошло? — закрыл он за собой дверь и настороженно подался вперёд. — Да. Кажется, что просто отпуск, но я знаю, что здесь не всё так просто. У моих просто не бывает… — Отпуск? Ты уезжаешь? — схватил тот его за рукав. — Да, причём прямо послезавтра! И до сентября. Мне такая спешка напомнила переезд. И я… Я не хочу уезжать, — слёзы предательски подступили к горлу, и он опустил голову. — Эй, эй, — коснулся его щеки Ал. — Может, это реально обычный отпуск? — Дед с нами. Это точно что-то большее, тем более, едем мы на Сицилию, — так и не поднял головы Фрэнк. — Вы там мафия, что ли? — усмехнулся Ал. — Да, — наконец, посмотрел Фрэнк ему в глаза. Ал был очень близко, и его зрачки в сумерках так расширились, что перекрывали радужку, делая глазами пугающе и завораживающе чёрными. Он положил другую ладонь ему на щеку, обхватывая лицо, и заглянул своими глазищами, казалось, прямо в душу: — Упокойся, ты весь дрожишь, — он провёл рукой по лбу Фрэнка, убирая растрепавшиеся волосы. — Эй, посмотри на меня. Всё хорошо. Это ужасно тупая фраза, но я и вправду так считаю. Ты вернёшься, и всё будет ещё лучше. С этими словами он прижался своим лбом к его и закрыл глаза. Фрэнк шумно вздохнул, и тоже опустил веки — дрожь тут же прекратилась. Он почувствовал, как по щеке скатилась слеза, а Ал вытер её большим пальцем. Фрэнку захотелось сказать: «Я люблю тебя», но он сдержался, ведь вряд ли кто-то из них сейчас был готов к такому признанию. — Я знаю, — неожиданно шепнул Ал, будто прочитав его мысли. — Я тоже, — так же тихо ответил Фрэнк и, не поднимая глаз, развернулся и пошёл домой. Голова кружилась от всего, что только что произошло. Игнорирую злой взгляд матери, он поднялся наверх и услышал: — Если я узнаю, что ты делал что-то неподобающее, то убью тебя собственными руками! Фрэнк лишь громко хлопнул дверью в свою комнату.

***

Даже солнечная Сицилия не развеселила Фрэнка — он ходил мрачнее тучи, перекидывался с родителями и дедом Франко словами только по необходимости. Самым отвратительным было то, что они отобрали у него телефон, и он не мог написать Алу, Аллегре, Тати, пообщаться с теми, к кому лежала душа. Оставалось лишь вспоминать те недели, что они провели на прекрасном пляже Санта-Моники. А еще он постоянно мысленно прокручивал душераздирающее прощание с Алом. Фрэнку даже казалось, что он продолжает ощущать запах его простых духов, похожих на ароматизатор «Чёрный бриллиант». Больше всего на свете ему хотелось рассказать Алу о своих чувствах, потому что сейчас он точно знал, что не получит отказа. Пару дней Фрэнк шлялся по территории мотеля, в котором они остановились, и, наконец, решил — нужно написать Алу письмо. Только так он сможет успокоиться. Но была одна проблема — да, родители куда-то уезжали еще до того, как он просыпался, но присматривать за ним оставляли деда Франко, который отдавался этому заданию со всей силой и ненавистью. Фрэнку казалось, что он каждую секунду был готов выхватить пистолет (который, скорее всего, у него реально был), и снести любимому внуку башку. К тому же, у него не было бумаги и денег, чтобы отправить международную почту. Первую проблему решить было несложно — стоило просто обратиться к администратору с ресепшена. А вот вторую… Фрэнк понимал, что единственный вариант — воровство. Колебался он неожиданно для самого себя недолго, и, дождавшись, когда дед уснёт под какую-то местную дневную мыльную оперу, вытащил из кармана его пиджака кошелёк, забрал оттуда двадцать пять евро, и, молясь, чтобы старикашка не заметил пропажи, вернул всё на место. Удостоверившись, что Франко продолжает храпеть, он выскользнул из номера и побежал к ресепшену. За стойкой сидела приятная молодая женщина с бейджиком «Кьяра», которая выучено заулыбалась, увидев Фрэнка: — Добрый день! Чем я могу вам помочь? — Здравствуйте. Если я дам вам двадцать пять евро, вы сможете отправить письмо в Америку? Прямо сегодня? Кьяра свела брови, но Фрэнк предвосхитил её вопрос: — Больше у меня нет. Это очень срочно, и, думаю, вы понимаете, что родственники знать не должны. Пожалуйста. Я прошу. Пожалуйста. Та хмуро молчала. — Это не какой-нибудь… промышленный шпионаж, — непонятно откуда пришло это словосочетание Фрэнку в голову. — Это просто… любовное письмо. Просто любовное письмо. — До Америки долго будет идти, — протянула Кьяра. — Я тут тоже надолго. Так отправите? Женщина медленно кивнула, и Фрэнк расплылся в благодарной улыбке: — Спасибо вам огромное! Только вот… лист бумаги дать можете? Она удивленно приподняла одну бровь, и указала на журнал записи жильцов, который представлял собой большую тетрадь в клетку на пружинах: — Только такой. — Чудесно! Чудесно, спасибо, — затараторил Фрэнк, выхватывая у нее из рук листок. Он решил писать прямо здесь — ходить в номер и обратно было рискованно. Да и оправдание, если что, у него было: прямо возле стойки регистрации высился автомат с напитками. Стараясь игнорировать бесстыдно пялящуюся на него Кьяру, Фрэнк выдохнул, и начал: Привет, Ал, это Фрэнк. Хотя, зачем я представляюсь? Ты же видишь, от кого это письмо. Теперь мне неудобно. Он даже хотел было скомкать этот лист и попросить у Кьяры другой, но постеснялся. Я в Палермо и, знаешь, тут паршиво. А еще тут намечается какое-то серьезное дерьмо, потому что мама с папой целыми днями где-то пропадают, а дед с меня глаз не сводит, будто надзиратель. Я не знаю, что они замышляют, и как хотят вплести туда меня, но мне всё это не нравится. И я очень скучаю по тебе, хотя не видел всего несколько дней. Я не могу выбросить из головы нашу последнюю встречу. Это был одновременно самый печальный и самый прекрасный момент в моей жизни. Он остановился. «Стоит ли писать дальше? Еще есть возможность позорно ретироваться. Думай быстрее, а то дед вот-вот проснется». При мысли о злобном старике у него застучало в висках, и рука сама понеслась по строчкам: Я решился признаться во всём только лишь потому, что произошедшее между нами там, на крыльце, не подделать. И мне не могло показаться, я уверен. Я уверен в тебе и в себе, и поэтому я хочу сказать, что я влюблён в тебя. Это самое странное чувство из всех, что я когда-то испытывал, не думал, что влюблюсь в лучшего друга, но это так. И признаваясь тебе, я, с одной стороны, безумно счастлив, но с другой… Я открываю Ящик Пандоры или как там его? Моя семья будет настолько против, насколько это возможно, и если она увидит нас вместе, нам конец. Мне ужасно стыдно за то, что я втягиваю тебя в это, но если бы я не признался, это было бы похоже на обман, не так ли? Я не хочу тебе врать, не хочу всяких недомолвок и всего подобного. Я должен был сказать тебе всё это лично, но смелости не хватило. Да, можно было бы раскрыться после возвращения, но мне так страшно, Ал! Я повторюсь — они что-то затевают. Я боюсь, что мы больше не увидимся, и у меня не будет возможности признаться тебе, поэтому делаю это сейчас. Прости! Рука Фрэнка дрогнула. Я дико извиняюсь, но я люблю тебя! Просто хочу, чтобы ты знал. Заканчиваю, я улизнул от деда, да еще и украл у него деньги, поэтому, если он проснется до того, как я вернусь в номер, просто убьет меня. Надеюсь, всё будет хорошо. Постоянно вспоминаю, как ты мне сказал это, и молюсь, чтобы всё было именно так. P.S. Ни в коем случае не отвечай на это письмо! Оно может попасть не мне, и тогда нам точно конец! Бегло пробежав по письму глазами и не найдя там особых ошибок, Фрэнк плотно свернул его, написал сверху адрес, и протянул вместе с деньгами администратору. — Вы же отправите? — заглянул он ей в глаза. — Отправлю, — забрала она бумагу. Поблагодарив её ещё раз десять, Фрэнк помчался в комнату, аккуратно отворил дверь, и тут же врезался в деда, который стоял ровно на пороге. — Где ты был? — злобно спросил Франко. — Внизу. В автомате газировку покупал. Жара невыносимая, — быстро соврал Фрэнк. — А где банка? — Прямо там и выбросил.  — Ясно, — буркнул дед, садясь на кровать. — Эй, парень, надо поговорить, — отряхнул он колени, будто бессознательно готовясь к чему-то грязному. — Да? О чём? — О тебе. Родители на тебя жалуются, говорят, совсем от рук отбился, увлекаешься всякой дрянью, и я вовсе не о развлечениях, а о людях. Говорят, ты попал в дурную компанию… Фрэнк хмыкнул. — …и этот отпуск тебе дан, чтобы ты понял, что такое хорошо, а что такое плохо. Что правильно, а что — нет. — Спасибо, конечно, но я сам разберусь, ладно? Если честно, мне противно, что родители избрали тебя передаточным звеном. Самим слабо, что ли? И Фрэнк резко развернулся, собираясь уйти, но дед резко дёрнул его за руку, усадив на кровать. — Ты не понял. Это не разговор, это предупреждение. Разъяснение последствий, если хочешь. Гляди, — он вытащил из прикроватной тумбочки Библию. — Ты же знаешь, чему учит эта книга? — Всего бояться, во всём себе отказывать, быть кротким и зашоренным? — у Фрэнка было чертовски поганое настроение, поэтому он сразу пошёл в наступление. — Нет. Богобоязненность — это не страх, глупец. Это закон жизни. — Хватит лицемерия! — дёрнулся Фрэнк, но дед держал его так крепко, что выпутаться без драки было невозможно. — Ты думаешь, я не догадываюсь, чем промышляет наша семья? Думаешь, я такой тупой? Мы сорвались из Сан-Франциско чуть ли не под покровом ночи, а потом я услышал, как там накрыли крупный бордель! И все эти поганые Рокко, Уберы и их родители тоже бежали, и я почти уверен, что именно в них дело, а не в маме с папой! Они просто прогибаются под вас, «истинных Карминди», — показал он пальцами свободной руки кавычки. На это Франко неожиданно хлестанул его Библией по лицу — книга была в толстом переплёте, поэтому вышло больно, да так, что на глазах тут же выступили слёзы. — Послушай, щенок! — схватил он его за грудки. — Твоя мать, моя дочь, видела такое, что ни одна женщина не должна увидеть от своего сына! Эти мерзкие обжимания с соседом, да ещё и у всех на глазах! Бесстыдник! Где побывали твои руки? Он толкнул его в грудь настолько сильно, что Фрэнк не устоял на ногах и упал на пол. Тогда дед схватил за правую руку, крепко прижал её к тумбочке и заорал: — А, маленький ублюдок? Не дожидаясь ответа, он принялся бить его по тыльной стороне ладони корешком Библии. Фрэнк крепко зажмурился и сжал зубы — тупая, но ужасная, просто-таки дикая боль расходилась по всей руке. Казалось, что ещё чуть-чуть, и он закричит, но Фрэнк держался — любой возглас был бы поражением, признанием в своём «непослушании». Через десяток ударов Франко выдохся — то ли его настолько переполняла ярость, то ли возраст давал о себе знать, но он отбросил книгу, уселся на кровать и, тяжело дыша, принялся обмахиваться платком. Фрэнк почувствовал, как ему на лицо попала пара каких-то капель, инстинктивно вытер их и тут же почувствовал запах железа. Задержав дыхание, он пересилил себя, взглянул на пылающую адским пламенем руку. Она была разбита в кровь — на Библии тоже расползалось красное пятно. — На, — кинул дед ему в лицо платок. Но Фрэнк отбросил его, не стал перематывать руку, лишь с трудом поднялся и, зажимая рану, поплёлся к двери. От боли перед глазами летали чёрные мушки, а всё тело пробирала дрожь. В коридоре, прямо у косяка, он увидел мать. Она ахнула, уставившись на его залитый кровью рукав. «Ты всё знала, сама, скорее всего, и попросила», — посмотрел на неё Фрэнк с немым укором. Он спустился на ресепшен, и пряча руку за спиной, вновь обратился к Кьяре: — А бинта у вас не будет, случайно? Или, хотя бы, антисептика? Она, не совсем хорошо говорящая по-английски, явно не поняла, что он от неё хочет. — Я поранился, — почти по слогам произнёс Фрэнк. — Можете помочь? — А твои родители? — испугалась она. — Не надо. Это пустяк. У вас есть, чем перевязать? — жестом показал он. Не успела Кьяра ответить, в ужасе глядя на его окровавленную руку, как у стойки появилась Эрика. — Да, пустяки, — расплылась она в искусственной улыбке. — Напоролся на дверную ручку, они у вас острые. И она, крепко обхватив Фрэнка за плечи, почти вытолкала его к лестнице на жилой этаж. Когда они оказались у номера, Эрика остановилась и ткнула пальцем ему в грудь. — Что ты творишь? А если бы она вызвала копов? Что вообще произошло? — А то ты не слышала, стояла же под дверью! Дед расхреначил мне руку сраной Библией! — впервые в жизни не стесняясь в выражениях, крикнул Фрэнк. — Я ничем не заслужил подобного! Вы нелюди! — Я не хочу тебе зла, — твердо, без толики сожаления сказала Эрика. — Да, я попросила папу проучить тебя, не думала, что он зайдёт так далеко, прости. Но в остальном он прав — при первой же встрече с Версини я сказала, что они — полные наши противоположности. Никакой чести, уважения к традициям, преемственности поколений. Я всё предвидела, потому что заметила, как их мальчишка пялился на тебя, а ты на него. Таких взглядов не может быть между мужчинами! Исключено! — вновь ткнула она его в грудь, только в этот раз прямо острым ногтем. — Это болезнь, и мы сделаем всё, чтобы она исчезла. Считай этот отпуск лечением. Сегодня был первый сеанс терапии, если так можно сказать, завтра продолжим. Не волнуйся, больше никакого насилия. — А, «хороший коп, плохой коп», угадал? — закатил глаза Фрэнк. — Не совсем. Увидишь. А теперь иди и промой рану. Выглядит и вправду ужасно, кровь уже на пол капает. Давай, — Эрика попыталась поцеловать его в висок, но он ловко вывернулся и поспешил в номер. Закрывшись в ванной, он уронил голову на руки, не обращая внимания на то, что пачкается кровью. Хотелось плакать, но слёзы не шли, только в груди давило. Несколько раз шмыгнув носом, он открыл ледяную воду, и подставил под неё руку. Чувствуя, как она холодеет и немеет, Фрэнк выдохнул — отчего-то он не испугался деда, наоборот, ощущение было такое, будто это не поражение и избиение, а триумф. Сегодня он не только пересилил себя и раскрылся в письме, но и не спасовал, не расплакался перед жестокими предками. «Скорее всего, это любовь, именно она придает такие силы», — улыбнулся он своему отражению в зеркале.