My Mistakes Were Made For You

Ал терпеть не мог дом Винбергов. Он бывал здесь всего пару раз, и ему, мягко говоря, не понравилось. Жилище отталкивало даже внешне — некошеный газон, отсутствие забора, даже самого простого и низкого, ржавый почтовый ящик. Сам дом был покрашен в грязно-голубоватый оттенок, крыша покрыта серым шифером, отчего создавалось весьма гнетущее впечатление. Внутренне убранство соответствовало фасаду — пыль, немытые тарелки, бегающие туда-сюда братья и сестры Тати, в количестве и поле которых Ал не был уверен. Отец обычно спал или ел перед телевизором, а матери не было дома. Но сегодня дом Винбергов показался Алу настоящим укрытием, практически Нотр-Дамом. Он позвонил в дверь — ответа не последовало. Пришлось с силой постучать. Через мгновение на пороге материализовалась взмыленная Тати. — О, боже! — увидев его окровавленное лицо, закрыла она рот руками. — Проходи, что случилось? — Родители дома? — не решаясь сделать шаг, лишь заглянул в прихожую Ал. — Да, но это ничего. Из глубины дома послышалось: — Таня, это к тебе? — Ага, пап, ко мне, — отозвалась она. — Проходи, чего застыл? — махнула рукой Тати. — Давай, давай, давай. Ал, жалея, что не любит и не носит толстовки, поэтому не может накинуть капюшон, втянул голову в плечи и порысил по лестнице на второй этаж. Тати побежала за ним, и почти втолкнула его в свою комнату. — Так что произошло? — указав Алу на кровать, принялась она рыться в косметичке. — Я думаю, кто-то из родственников Фрэнка. Сказал, что это первое и последнее предупреждение, — тронув свою губу и зашипев от боли, вздохнул он. — Гигантский такой парень, прямо Халк грёбаный! Отмудохал меня знатно. — Вижу, — поморщилась Тати. — Всё лицо в кровище. Мне жаль, серьёзно, это ужасно. Я сейчас вернусь, здесь ничего нет, а мне нужны хотя бы пластырь и перекись. Когда она вышла, Ал оглядел комнату. Тати явно делила её с кем-то ещё, скорее с сестрой, чем с братом, потому что всё было в розово-оранжевых тонах. Смотрелось, опять же, грязно, и бардак резал глаз сильнее, чем пыль. Например, на туалетном столике красовались коробочки с пудрой и тенями, вокруг которых было рассыпано немало разноцветного содержимого; расческа, обмотанная волосами; открытая пачка прокладок; вывернутая наизнанку футболка; кружка с недопитым чаем и несколько палочек для еды, причем не парных. Ал взглянул в заляпанное зеркало над столиком, и тут же вернул взор в кучу вещей — она выглядела куда привлекательнее, чем его отражение. «Как я пойду домой с такой рожей? — чувствуя, как от ужаса заходится сердце, подумал он. — Но не могу же я остаться в этом свинарнике…» Хотя, может ночёвка у Винбергов в его случае была меньшим из зол. «Надо оценить масштабы», — решился он и подошёл поближе к зеркалу. Каким образом верзила умудрился за пару ударов нанести такой ущерб, Алу было непонятно, но его губы, порезанные изнутри о зубы, сильно распухли, а во рту до сих пор ощущался тошнотворный вкус крови. Ещё ужаснее выглядела царапина на лбу — напавший продрал её от переносицы до виска, край раны был неровным, почти как зигзаг. Ал опустил голову на руки и закрыл глаза — хотелось рыдать, но слёзы не шли. — Эй, — он не услышал, как Тати вернулась, поэтому вздрогнул от её прикосновения, — пойдём. Он послушно вернулся на кровать, а она села перед ним на корточки и, намочив ватный диск перекисью, предупредила: — Будет больно. Очень. Когда Тати начала промокать его царапину, Ал понял, что она не шутила — жгло адски, настолько, что слёзы сами хлынули из глаз, причём не понятно, чего в них было больше — боли физической или душевной. Тати сочувственно посмотрела на него и протянула баночку с перекисью: — Сейчас станет ещё хуже. Тебе надо прополоскать рот. — З… зачем? — Если не обеззаразить, заживать будет раза в два дольше. Поверь, я знаю. Если папаша медленно деградирует с бутылкой горячительного дома, то матушка шляется по всем окрестным барам и постоянно нарывается на неприятности, поэтому получает по губам регулярно. Я уже привыкла к подобным ранам. Иди, — указала она на дверь в ванную. Пришлось повиноваться, хоть это «мероприятие» даже в теории казалось не самым приятным. На практике же Ал чуть не подавился отвратительной, то ли пресной, то ли солёной пеной, в которую за секунду превратилась перекись, среагировав с кровью. — Аккуратно, не глотай, — вновь незаметно появилась за его спиной Тати. — Как ты? — Хреново. Ничего худшего в моей жизни ещё не случалось, — упал локтями на раковину Ал. — Как мне домой-то идти? — Вот, — помахала она перед его лицом медицинской маской. — Наденешь, да шмыгнешь в комнату, никто и не заметит. У меня тонна таких, могу дать. И ты подожди, не уходи сейчас, надо ещё кое-что сделать. — Стесняюсь спросить, откуда у тебя маска? — оттянул он резинки на обеих ее сторонах. — А ты никогда не задумывался, как мы живём в Лос-Анджелесе, если мама с папой не работают? — сощурилась Тати. Ал развел руками. Нет, этот вопрос точно его не интересовал. — Какая у меня фамилия? — Винберг. — Ага. И это двойная победа — во-первых, я еврейка по отцу, во-вторых, само слово «Победа» буквально звучит в моей фамилии. Как евреи могут быть опустившимися бедняками? Это же одна из самых умных, хитрых, ловких национальностей! Так было и у нас. Папа работал доктором, кардиологом, его очень ценили, он даже собирался открыть частную клинику имени себя. «Кардиология Виктора Винберга» — звучит круто, а? Но потом… Мама загуляла — она русская, очень темпераментная, ей всегда хочется чего-то нового и захватывающего. Я в неё пошла, — с какой-то неуместной гордостью вскинула голову Тати. — А у папы был почти неограниченный доступ ко всяким лекарствам по рецепту. Ну, и… Короче, он стал употреблять, и его с позором выкинули с работы. Мы переехали в этот район, он подешевле, хотя это и не самое подходящее слово для Лос-Анджелеса в принципе. Прошло уже три года, ни мама, ни папа постоянно не работают, так, перебиваются какой-то хернёй, тратят накопления, мы в бешеных долгах… Я лишь мечтаю побыстрее закончить школу и свалить, чтобы не видеть, как моя семья окончательно опускается на дно, у них забирают дом и всё такое… Она опустила голову, и Алу показалось, что он впервые видит Тати без привычной залихватской мишуры. Ему даже захотелось её обнять, что он и сделал. — Я не должна была… Тебе так досталось, а я тут со своими… душеизлияниями, — вздохнула она. — Я же сам спросил. — Ладно. Ладно, — будто бы уже самой себе повторила она, выпутываясь из его объятий. — Теперь заклеим лоб, хотя… Чёрт, опять кровит. Окончательно кровь остановилась только тогда, когда Тати посыпала царапину каким-то порошком. Она аккуратно, несколькими кусочками, закрыла рану лейкопластырем, и развернула Ала к зеркалу: — Всё, теперь красота. Ну, если не считать губ, но и они, вроде, не такие опухшие. — Спасибо. Честно. Спасибо, Татьяна. — Ох, прям так уж и Татьяна, — шутливо дала она ему кулачком в плечо. — Мне пора идти. — Нет, стой, — указала она куда-то вправо. — Слышал? Минуту. От пережитого Ала начало клонить в сон, и он устало присел на край кровати, а потом и лёг поперёк неё. Ему показалось даже, что он начинает проваливаться в полубессознательное состояние, но тот ему на колено мягко легла ладонь: — Эй, Ал… Он резко сел и встретился взглядом с… Фрэнком. — Что ты тут делаешь? — испуганно прошептал Ал. — Тати позвала, рассказала обо всём. Я… прости меня, у меня просто слов нет. — А ты можешь быть здесь? Как родители тебя отпустили? — Я так и сказал — иду к подруге. Не представляешь, как они глядели мне вслед, думал, дыру в спине прожгут. До конца улицы следили в окно, думали, что я к тебе, мерзкие ублюдки. По-другому я вправду не могу их назвать. Ненавижу их. Всё наше грёбаное семейство. По рассказу Тати я понял, что это мой двоюродный братец Рокко напал на тебя. Я видел его на днях, он приходил к нам домой, и я подумал, что конец мне… — А оказалось мне, — грустно улыбнулся Ал. — Нет, нет, никакой это не конец, — замотал головой Фрэнк. Опершись на его колени, он поднялся и сел рядом. — Как нас угораздило влюбиться друг в друга, — взял его за руку Ал. Он очертил пальцами его большой белый шрам на тыльной стороне ладони. Ещё один след этой, похоже, обречённой любви. — Ах, Ромео, как жаль, что ты Ромео! — подала голос из коридора Тати. Фрэнк и Ал усмехнулись, хотя, на самом деле, ничего смешного в их ситуации не было. — Меньше всего на свете я хочу расставаться с тобой, — убрав его растрепавшиеся волосы за ухо, прошептал Фрэнк. — Но что делать, если они серьёзно хотят навредить тебе? Не могу смотреть на это! — И что они сделают, убьют меня, что ли? — нахмурился Ал, но заметив в глазах Фрэнка такой серьёзный страх, какого не видел никогда прежде, он нервно хохотнул. — Да ну! — Я не знаю, — продолжил тот гладить его по волосам. Выглядело так, словно он хотел насладиться ощущением, которое не повторится. — Фрэнк, ты пугаешь меня, — заметался взглядом по его лицу Ал. Он ничего не ответил, просто прижал его к себе, и поцеловал в лоб, прямо над раной. Тут Ала словно прорвало — он зарыдал, судорожно обнимая Фрэнка. Они легли на кровать, не отпуская друг друга, и по дрожи Фрэнка Ал понял, что тот тоже плачет, только беззвучно. — Не оставляй меня вот так! — воскликнул Ал. — Это нечестно! — Так, всё, я не могу больше это слушать, — появилась в комнате Тати. — Я понимаю, что вы оба бешеные короли и королевы драмы, но придите в себя и посмотрите вокруг. Где вы сейчас валяетесь, обнявшись? — У тебя, — подал голос Фрэнк, шмыгнув носом. — Вот именно! И, знаете, вы можете оставаться здесь, сколько угодно. Предкам плевать — мать я не видела уже с неделю, а отец счастлив, пока я подношу ему пиво и чипсы. На малышню внимания не обращайте, я, по правде сказать, и сама не знаю, где половина из них. Так что… Целуйтесь, обнимайтесь, да хоть… ну, вы поняли, — махнула она обеими руками. — Мой дом — ваше укрытие. Пользуйтесь, и всегда пожалуйста. — А тебе с этого что? — вытер рукавом глаза Ал. — Мне просто приятно быть частью чего-то прекрасного. Частью любви. Моё сердце свободно, хотя Роман постоянно приглашает меня на свидание, надо бы сходить… Короче, да, я чувствую себя хорошим человеком, помогая вам. А ещё мне нравится, что вы посвящаете меня в свои тайны, переживания, всякое подобное. Звоните мне, рассказываете всё. Ал, я, получается, ближе тебе, чем Аллегра, потому что, насколько понимаю, она не знает, что ты, ну… гей. Про тебя, Фрэнки, и вовсе молчу. Я ваша хранительница, практически верховная жрица . Хотя, ладно, перебор, я вчера про карты Таро читала, вот и несу всякое… Короче, приходите, когда понадобится, я обеспечу вам алиби. Люблю вас, мальчики. — Спасибо, Тати. Теперь я понимаю, почему Аллегра дружит с тобой, — улыбнулся Ал, хотя слёзы всё предательски душили его. — И почему же? — У тебя большое сердце. — Да и мозгов не меньше, кто бы что ни говорил. И именно они сейчас подсказывают мне, что когда вы соберетесь уходить, то лучше сделать это хотя бы с разницей в десять минут, чтобы не вызвать подозрений. Но если хотите ещё полежать и поплакать — милости прошу, мне как раз надо посуду помыть, дня три уже копится… Когда она ушла, Ал лёг на грудь Фрэнка, слушая его сбивчивое сердцебиение. — Пообещай, что они не смогут разлучить нас. И вообще никто и ничего не сможет, — сказал он, смотря на него снизу вверх. — Я обещаю, — вновь поцеловал тот его в лоб. — Обещаю.