Воспоминания бесформенного человека

I turn to ask the question So anxious, my thoughts Your lips were soft like winter In your passion, I was lost

Mr. Kitty, “After Dark”

      Гото Норико до слез ненавидела старосту класса.       Ниномаэ Атсуко «подавала большие надежды», как считали все: отличница, ответственная староста, высокая черноволосая красавица, да к тому же постоянно любезничала со всеми вокруг – ну прямо рождена для успеха в будущем. «Все в ней было ровным», так? Учеба на «отлично» дается легко, общение с окружающими будто в радость, а из эмоций исключительно положительные – ну разве не идеал?       Все ее существование было красной тряпкой для Норико.       Гото тоже была отличницей, но каждая оценка доставалась невозможным трудом, а школьные будни выжимали из нее последние соки. Но родители с первого класса требовали отличных результатов, и Норико не хотела подводить их и с ранних лет становиться разочарованием, поэтому она стремилась быть лучше, и лучше, и лучше. Правда, никогда не получалось быть лучше Атсуко. Как вообще можно быть лучшей в чем-то, если это не дается с легкостью? И как можно считать себя умной, если с каждым годом буквы перед глазами расплываются все сильнее, а мозг запоминает материала все меньше?       Люди выводили из себя, и быть вежливой с ними в основном желания не было, хоть и приходилось натягивать неискренний оскал ради приличия. Чаще всего хотелось, чтобы они все передохли как мухи. Представляете, сидеть в одной комнате с кучей людей, воображая, как они один за другим умирают, а в лицо им лыбиться, зная, что они не догадаются о твоих мыслях? Пахло фальшью и нисколько не радовало. Легкость порхающей бабочки, с которой Атсуко обращалась со всеми людьми, раздражала.       Ничего настоящего Норико в себе не видела и была в ужасе от того, что кто-нибудь может это заметить. Заметить ту фальшивку, которую она из себя состряпала.       Атсуко была зазнавшейся тварью. Она точно смотрела на Гото свысока! Она-то знала, непонятно, откуда, но знала об этой тайне! «Ты так трудишься ради оценок. Сложно, наверно, не быть умной от природы? Неудачница», – будто говорил ее взгляд. «Дура, тебе же никогда не стать такой же, как я. Ты далеко позади», – вот-вот должны были прошептать ее губы. «Ты все равно станешь разочарованием для своих родителей, фальшивка. Сдавайся, чтобы не тянуть сильно», – наверняка думала она, смотря на Норико.       Вот бы она перестала постоянно маячить перед глазами. Она словно специально!       Однако сегодня, как бы она этого ни хотела, Норико должна была дежурить один на один с Атсуко. Иронично.       Гото стояла около двери класса, не желая входить. Там, в комнате, ее будто поджидал адский пес, всеми тремя пастями готовый разорвать ее на части. В прочем, раньше начнут, раньше закончат.       – Ох, я уж боялась, что ты не придешь, – Ниномаэ улыбнулась однокласснице. Та молча кивнула, стараясь сдерживать раздраженную гримасу. – Ведро с водой вон в том углу. Я уже мою пол у задних парт, начнешь от доски, хорошо?       Норико, снова не проронив ни слова, взялась за работу. Любезничает. Делает вид, что нормально к ней относится. Неудивительно.       Атсуко имела исключительно хорошие, в крайнем случае, нейтральные взаимоотношения со всеми в классе. Со всеми, кроме Гото Норико. С этой никак не складывалось, как бы Ниномаэ ни старалась. Все равно оставалась нотка натянутости между ними, и староста не могла понять почему. Она ничем не провинилась перед Норико, как ей казалось: никогда не обзывала, не говорила обидных вещей за ее спиной, даже не думала про нее плохо. В детстве Атсуко считала, что у отличниц-одноклассниц должна быть некая солидарность, взаимопонимание, однако оказалось совсем не так. Тем не менее, староста не теряла надежды наладить связь с одноклассницей.       Не тратя времени на трясину молчания, Атсуко начала диалог о повседневных мелочах вроде оценок и внеклассных занятий, но как бы ни пыталась втянуть Норико в диалог, в ответ получала лишь односложные реплики и кивки.       Ну когда же она заткнется. О, она хочет поговорить про оценки? Да, давай, скажи, как тебе просто все это дается, тварь, скажи это. Мне же недостаточно слушать твои разглагольствования на уроках, мне же не хватает смотреть на то, как ты во всем обгоняешь меня. Ты учишь три иностранных языка, чтобы поступить заграницу? Отлично. Как жаль, что у меня нет таких амбиций. У меня вообще нет амбиций. Не то, что у тебя. Давай, ткни меня в это лицом, я жду. Во всяком случае, так думала Норико.       Атсуко заметила переменившееся выражение одноклассницы: оно стало еще более взбешенным, чем при входе. Это ввело старосту в ступор. Ну что на этот раз? Ведь ничего противозаконного она не произнесла, так?       Ниномаэ постаралась разбавить речь шуткой про недавно пройденное на литературе произведение. Не помогло – Норико раздраженно зыркнула в ее сторону и стала лишь быстрее двигать шваброй.       «Она знает, что у меня отвратные отношения с литературой. Поддеть меня хочет, думает, что я его не поняла. Сволочь, настоящая сволочь», – звоном повторялось в голове Гото, пока она сжимала рукоятку швабры до побелевших костяшек.       Атсуко подумала еще минуту. Норико не слишком разбиралась в языках, но казалась до жути любознательной – стала бы иначе она так много учиться? – поэтому Ниномаэ решилась предпринять последнюю попытку к конструктивному диалогу. Она затараторила:       – Знаешь, недавно мне стала интересна родословная европейских языков, в особенности испанского и итальянского. Испания и Италия на приличном расстоянии друг от друга, но как похожи их языки, особенно если учесть Францию между ними! И меня заинтересовала эта лексическая схожесть, – снова она заладила. Разговор про лингвистику – это уже слишком. К лицу Норико стала подкрадываться пунцовая краска, означавшая крайнюю ступень ярости. Если она не замолкнет сейчас же…       Но Атсуко и не собиралась замолкать. Она все говорила и говорила, и говорила. Гото практически не слушала. Одного только самодовольного тона старосты хватало, чтобы довести ее до точки кипения.       – И это настолько меня вдохновило, что я решила выучить итальянский. Не знаю, почему не испанский. Наверно, звучание «j» как «ха» нравится мне меньше и…       – А во всех твоих невероятных способностях числится умение затыкать пасть?! – прикрикнула Норико. В руках она держала ведро, которое собиралась вынести и которая она по инерции тряхнула. На только что помытый пол выплеснулось немного грязной воды.       Ниномаэ замялась.       – Норико, я…       – Языки! Посмотрите на нее, она учит языки! Да я тебя поздравляю с этим, но мне наплевать!       – Если тебе так не нравится эта тема, ты могла сказать…       – Что ты еще мне расскажешь, а?! Давай, вперед, покажи мне, насколько я хуже тебя, давай! Ты отлично с этим справляешься! Как и со всем!       – О чем ты вообще?..       – Смотришь на меня сверху вниз, да?! Нравится тебе быть там, сверху?! Легко быть самой умной, да?! Легко тебе?! Нравится думать, что ты лучше всех?! – с каждой фразой Норико надвигалась все ближе и ближе, и это заставило Атсуко пятиться назад.       – Да я никогда не думала, что я лучше кого-то! Ни тебя, ни кого бы то ни было! – наконец выкрикнула Ниномаэ, почувствовавшая себя зажатой в угол из ложных обвинений.       – Заткнись! Заткнись! ЗАТКНИСЬ!!!       Послышался плеск воды, а за ним – тишина.       Девушки замерли. Норико обеими руками вцепилась в пустое ведро, Атсуко стояла вся промокшая до ниточки. С ее одежды капала вода, на полу под ней была огромная лужа.       Гото прошлась по старосте испуганным взглядом, а потом с силой отшвырнула ведро и бросилась бежать, громко хлопнув дверью.       Ниномаэ постаралась осмыслить произошедшую сцену. Выжала низ юбки. Сняла пиджак и тоже выжала. Руки подрагивали. Глаза защипали непрошеные слезы. Через час нужно было быть у репетитора.       Кубота Кумико во всех смыслах дорожила дружбой с Ниномаэ Атсуко больше, чем какой угодно вещью на земле. Они, сколько Кумико себя помнила, всегда были рядом подруга с подругой, никогда не расставались надолго. Даже не ссорились толком. Естественно, за годы общения уровень их доверия вырос до небывалых высот.       Будучи невероятно вспыльчивым человеком, которого легко кидало в крайности, а также той, кто не подвергает сомнению поступки своей подруги, Кумико могла и лишний раз «проучить» обидчиков Атсуко, что, кстати, неоднократно случалось еще со средней школы. Удар у нее был поставлен отлично, а кулак, несмотря на некрупное телосложение, оказывался тяжелым. Ниномаэ не одобряла подобных мер, но Кубота считала, что если не защитить подругу вовремя, то потом она может оказаться на месте тех же Номуры или Тсукими. Не то чтобы Кумико имела что-то против этих двоих, просто роль козла отпущения не казалась ей хоть сколько-то благородной и достойной Атсуко.       Каждый четверг, возвращаясь домой с тренировок своей сборной, Кубота по дороге встречала Ниномаэ, которая как раз уходила от репетитора – им было по пути. Этот четверг не был исключением, но староста почему-то опаздывала.       Собирался противный моросящий дождь, возможно, последний в этом году.       Шин снова поссорился с родителями. Дни в последнее время стали приобретать приевшийся привкус болезненных повторов слишком часто.       Ссора была на грани скандала, и на эмоциях Шин, громко хлопнув дверью, покинул квартиру и теперь был вынужден сидеть на скамейке недалеко от дома. Спутавшаяся гордость не позволяла ему вернуться обратно, да и извиняться он не собирался – не считал себя виноватым.       Все действовало на нервы. Родители, мир вокруг, шелест погнивших листьев, поднимавшихся с земли, как неупокоенные мертвецы – все это заставляло покусывать согнутый в фаланге указательный палец, побелевший от отпечатков зубов.       Темнело. На горизонте яркой белой точкой замерцала Венера, а вскоре включились уличные фонари, слепившие глаза Шину холодным синеватым светом. В одночасье зажглись желтоватые лампы в чужих квартирах. Теплые квадратики складывались в абстрактную мозаику на бетонном, потемневшем фасаде жилых домов и тем чуть-чуть радовали. Изо рта валил пар.       Вдруг в кармане провибрировал телефон.       «Спишь?» – спрашивало входящее сообщение. Сообщение было от Соу, и Шин тут же оживился.       «Нет», – быстро ответил он.       Соу немного выждал со следующим сообщением.       «Хочешь прогуляться?»       «Прямо сейчас?»       «Именно».       Почему бы и нет? Шину делать все равно было нечего, а возвращение в квартиру казалось мертвым номером. Провести немного времени на пустующих темных улицах с… Ним? Звучало превосходно.       Наспех договорившись о месте встречи, Тсукими тут же отправился в нужную сторону.       Соу ждал Шина под ярким фонарем на безлюдной узкой улице. Почему-то, в отличие от остальных белых фонарей, построившихся в однообразный ряд, этот выпадал тем, что был янтарным. Все были больнично-белыми, а этот – теплым, медовым. И лил он свой согревающий свет в одном направлении непонятно, сколько, и непонятно, почему, и Шину пришла в голову глупая, сентиментальная мысль: показалось, будто янтарный фонарь стоял тут с незапамятных времен только ради этой встречи. Смешно, конечно, так говорить, но раз в тот момент так казалось…       Парни кивнули друг другу и пошли в том направлении, откуда явился Соу. Некоторое время они шли молча, лишь прислушиваясь к шелесту оставшихся на оголенных деревьях листьев, да шуму собственных шагов. Молчание нельзя было расценить как что-то неловкое и тягостное, оно скорее было приятным. Не хотелось его нарушать.       Соу был в свободном сером пальто, что было несколько велико ему, Шин – в легкой куртке, которую, не глядя, накинул, выбрасываясь из квартиры. Тсукими начал явственно ощущать, что оделся не по погоде – руки дрожали даже в карманах.       – Хей, – Хиери наконец обратился к другу, – может, накинешь это? – и снял с себя свой красный шарф, обмотав его вокруг шеи Шина. Тот был и не против. – Не знаю, поможет или нет, но он довольно теплый.       Шин немного замялся, но, сообразив, отозвался тихой благодарностью. Шарф оказался необъятных размеров: он покрывал не только шею, но и нижнюю половину лица и даже некоторую часть плеч, массивными складками сваливаясь на грудь. Ко всему прочему он был бархатистым на ощупь и – Соу не соврал – действительно отлично грел.       Парни разговорились. Диалог шел обо всем и ни о чем одновременно, периодически затухая и возрождаясь. Они не знали, куда шли, но в лицо дул холодный осенний ветер, пахло навсегда ушедшим летом и сырым асфальтом, и на иссиня-черном полотне неба сияли звезды, и это было приятно.       – Послушай, – Шин неожиданно для себя остановился. Внезапно в голову ударила мысль сказать нечто до одури приторное, но не менее важное.       – Я весь внимание, – Соу, немного обогнавший друга, развернулся на каблуках. Он оказался прямо под светом уличного фонаря, и четкие, резкие тени, падавшие на его лицо, красиво выделяли скулы и прямой нос. Его фигуру окружал алмазно-белый ореол, придававший всей сцене атмосферу некоего мистицизма и таинства.       – Ты остановился, чтобы помолчать? – смешливо спросил Хиери, хитро улыбаясь. Он выглядел так, будто уже все понял. Да что там, он наверняка все понимал, просто выжидал, когда Шин сам ему все выдаст.       – Я только приготовился говорить, зачем ты перебил? – несколько нервно засмеялся Тсукими, зарывшись в шарф.       – Ну не томи, мне же интересно.       – Да я просто хотел сказать, что… – Шин начал беспокойно разминать замерзшие руки и совсем не знал, куда смотреть, от чего взгляд бродил из стороны в сторону. Он все медлил и не мог собраться.       – Ну что же? – Соу наклонился к нему, из-за чего их лица оказались всего в нескольких сантиметрах. Он смотрел Шину прямо в глаза, что принуждало отвечать тем же.       Тсукими выдохнул.       – Не знаю, примешь ли ты это или нет, но с тобой я чувствую, будто существую, как… как настоящий человек, и даже приобретаю форму. Ты появился, и жить стало легче, и, мне кажется, я… люблю тебя.       Он проговорил это все на одном дыхании, и теперь ожидал реакции Соу. В голове на секунду проскочила идея тут же извиниться за это все, ведь признаваться он не умеет от слова совсем, и как-то неловко получилось, или вообще перевести свои слова в шутку и больше никогда не задевать эту тему, а самому вспоминать по ночам, сгорая со стыда. Однако из мутнеющих мыслей его вырвало легкое касание чужих губ о его губы.       Поначалу Шин удивился, даже отскочил от внезапности. Однако увидев полуулыбку Соу, он упал к нему в объятия и возобновил поцелуй. Руки Хиери обвили его тело, и Тсукими понял, что чуть ли не виснет на нем: ноги стали ватными, подогнулись и почти не держали. Однако соприкосновения с Соу были так приятны в тот момент, что на детали было все равно.       – Шин, посмотри на меня.       Тсукими поднял взгляд. Перед ним стоял Соу и мило улыбался, но смотрел ядовито, по-змеиному, и это создавало сильный диссонанс. Шин не мог точно определить, где находится, но вокруг пахло падалью и гнилыми апельсинами. Кажется, садилось солнце, отчего отсвет был вязкого, багрового цвета.       – У меня есть подарок для тебя, – сказал Соу и без лишних слов ухватил левую руку Шина, надев кольцо на его безымянный палец. – Вот и все. Теперь даже смерть не сможет разлучить тебя со мной, – легко добавил он.       Тсукими поморщился от боли: налезшее кольцо сразу же стало душить палец у самого основания. Казалось, оно вот-вот сдавит безымянный настолько, что тот просто отвалится, заливая кровью все вокруг.       – Нравится? – усмехнулся Соу. – Внутри этого кольца есть зубцы. Скоро они врастут в кожу, и ты никогда не сможешь его снять.       По телу Шина пробежал холодок. Будто вторя этим словам, кольцо стало не просто душить: оно начало впиваться в кожу, разрывая сухожилия, доставая до кости. По телу разлилась пульсирующая боль, пробивавшая на ледяной пот.       Шин хотел остановить это мучение, но лишь опустив взгляд на руку, застыл в тихом ужасе. На пальце красовался массивный черный перстень, с уродливым, сочившимся кровью черепом, приросшим к основе непонятно как. Череп этот был безобразным, потрескавшимся, а голые зубы словно выстраивались в ехидную улыбку, насмехавшуюся над всяким, на них смотревшим.       Пустые, как деготь черные глазницы заставляли кровь стынуть в жилах, и Шин, набравший воздуха для крика, вдруг обнаружил себя соскочившим с постели.       Тсукими сразу же посмотрел на левую руку и, естественно, никакого перстня не обнаружил. Тем не менее, в безымянном пальце все еще ощущалась фантомная боль – лишь остаток кошмарного сна, не более.       Очень странный кошмар. Шин начал потихоньку вспоминать эту ночь: они с Соу гуляли, и ничего пугающего не произошло, даже больше: все прошло наиболее прекрасным образом из всех возможных, ведь… А в прочем, одно лишь воспоминание об этом вгоняло в краску.       Соу предложил переночевать у него, но Шин отказался, и Хиери проводил его до самых дверей квартиры, где они долго не могли разойтись. Опять же, ничего из ряда вон выходящего. Наверно, кошмар случился на фоне ссоры с родителями или что-то вроде того. Даже обращать внимания не стоит.       Шин лег обратно и до звонка будильника спал спокойно.

***

      Дневниковая запись от 23 октября       Про любовь       Эта вещь описывается людьми постоянно, практически в любом произведении она упоминается хотя бы раз, и, я осмелюсь сказать, в большинстве случаев она приобретает вид довольно слащавый, а все, что на ней сконцентрировано, чрезмерно быстро наскучивает. В прочем, интересно, какие глупости люди могут совершать под ее влиянием – становится даже забавно.       Принято считать, что людям необходимо беречь, в смысле хранить, будто под хрустальным колпаком, то, к чему они испытывают нежные чувства. Эта установка всегда казалась мне несколько… странной.       Когда вижу то, что мне очень нравится, хочу лишь одного – увидеть, как оно страдает, кровоточит и молит о помощи. И это самое красивое зрелище на свете. Прекраснее только смерть. Вижу то (или того), что люблю, и тут же хочу придушить. Кажется, другие такого не испытывают, а возможно просто боятся признаться в этом. И в самом деле, кто осмелится признаться, что хочет нести страдания – тебя ведь тут же затопчут, забьют и изничтожат окружающие. Остается мне только молча выискивать таких же, как я, а как найду – держаться за версту. Не слишком-то я горю желанием стать дорогим для себе подобных, хотя, несомненно, приятно знание того, что ты не один. В прочем, не думаю, что они окажутся дураками и захотят становиться дорогими мне. Будем смотреть один на другого, как два паука, свисая со своих паутин, смотрят в сторону друг друга из разных углов темной-темной комнаты.       О чем это я? Ах, да. Я вдруг подумал: может большой любовью к родителям и было продиктовано то происшествие с младшим братом? В конце концов, я около восьми лет наблюдал за тем, как они мучаются и чахнут – не лучшая ли иллюстрация моей любви?       Ну неужели никто не чувствует также, как я? Ведь это же полнейший бред, если я окажусь один. Среди почти восьми миллиардов человек отыщется хотя бы пара-тройка тех, кто думает – и любит – также, как я. И нет, я не считаю себя садистом – мои чувства куда более чисты, чем примитивный садизм, диктуемый исключительно тягой к грубому насилию. В отношении тех, кто мне не нравится, я может и садист, но в отношении любимых людей – ни в коем случае.       Но к чему я вообще пытаюсь найти подобных себе? Является ли причиной тому простое желание знать, что кто-то разделяет мои чувства, или может подсознательно я хотел бы сбиться с теми людьми в стаю? Спасибо, мне и так хорошо. Может, я просто ищу подтверждение того, что мои чувства нельзя назвать неправильными, в чем окружающая действительность старательно пытается меня убедить?       А к черту это все. Мне плевать, даже если моя любовь «неправильная» или «ложная» – не могу же я заставить себя любить вещи по-другому.       Но зачем я вообще затеял эту запись? Сюрприз-сюрпирз: я влюбился! Неожиданно, правда?       Пока не встретил его, думал, что уже ни к чему так не привяжусь. Забавно, что я решил поддерживать общение исключительно из-за боязни, что он заподозрит что-то после нахождения той записки, и вот как интересно все обернулось.       И влюбился я в тот самый момент, когда увидел его в, казалось бы, удручающем положении: весь в собственной крови, с дрожащим голосом, на грани истерики. Но какого цвета была эта кровь, как она стекала по его милому лицу, как легко подрагивал его голос. К слову, он огромный мастак скрывать свои эмоции! По-видимому, выдрессировал в себе за годы одиночества. Тем лучше: будет намного легче держать его ближе к себе. Никакой кретин не скажет, что я люблю его неправильно, никто не посмеет забрать его от меня.       Сегодня он совсем безвольно обмяк в моих руках. Казалось, куда бы я его ни повел и что бы ни сделал, его тело не будет сопротивляться, и этот факт просто сводил меня с ума.       Я знаю, что должен быть крайне аккуратен и последователен в подобного рода делах и ни в коем случае не торопить события, но, черт возьми! Мне уже не терпится сделать с ним… «всякие вещи».       Честно говоря, по природе я исследователь: люблю узнавать что-то новое, экспериментировать и так далее и тому подобное… Так вот, его я хочу исследовать полностью. Хочу наблюдать, как меняют цвет синяки на его стеклянной коже, хочу порезать его запястье, сдавить его прекрасную шею, пока он не потеряет сознание, попробовать его кровь и слезы на вкус, услышать крики и мольбы о помощи, увидеть его доведенным до исступления болью и страхом, я хочу, чтобы его жизнь принадлежала мне.       Ах, если бы он прочитал эти строки, если бы знал, в каком положении я его представляю, то дал бы мне пощечину и незамедлительно сбежал бы, я не сомневаюсь. Как хорошо, что я ему это не позволю.