Воспоминания бесформенного человека

I am not a bad man

Even though I do bad things

Very bad things

Such horrible things

But it’s not quite what it seems

Not quite what I seem

Aw, hell

I’m exactly what I seem

Creature Feature, “Such Horrible Things”

      Наступили новогодние каникулы, и уже второго января класс был отправлен на четырехдневную экскурсию в Асахикаву. Конечно, поехали не все ученики, и изначально Шин собирался быть в числе оставшихся, но Соу долго и настойчиво уговаривал его тоже съездить, и, в конце концов, Тсукими оказался с большинством в столичном городе. Сама идея нахождения в классе во время каникул ему не слишком-то прельщала, но рядом был Хиери, и Асахикава казалась очень красивым городом, поэтому перетерпеть четыре дня было не такой уж невыполнимой задачей.       Классный руководитель снял гостиничный дом с семью комнатами и кухней в отеле, украшенном в традиционном японском стиле и, в целом, состоявшем из десятка подобных небольших домов. Тот, в котором поселился класс, находился дальше всех от выхода из отельного комплекса, окнами комнат смотрел на такие же домики, а окно кухни – оно было в ней одно, но длиной почти во всю стену – упиралось в высокую каменную ограду, протянувшуюся по всему периметру территории. За домом был разбит совсем мелкий, но очень милый сад, что на данный момент был запорошен белейшим снегом и от этого выглядел словно иллюстрация из старого сборника мифов.       Комнаты гостиничного дома предполагались на троих, но так как поехало всего шестнадцать учеников, только четыре комнаты оказались заселены полностью. По двое жили Шин и Соу, Кента и Сеиджи. Никто не жаловался, даже Норико, выбравшая своими соседками Атсуко и Кумико.       Экскурсия проходила спокойно, и ничего не предвещало беды.       Сеиджи и Норико имели неплохие взаимоотношения. Да, Сеиджи осознавал, что весьма часто раздражает сестру своей глупостью или неловкостью – она-то всегда была очень сообразительной и понятливой девушкой. Наверно поэтому родители заставляли возиться с ним и его проблемами, хоть они и были одного возраста. Сеиджи испытывал невероятную неловкость за это.       Нередко родители говорили, что ему нужно стремиться к достижениям Норико: быть отличником, успешно заниматься у нескончаемого числа репетиторов и за пять лет до выпуска из школы надежно знать, в какую стезю направляться. И до поры до времени Сеиджи верил им, верил в свою неполноценность и недостатки перед сестрой. Он был уверен в этом ровно до тех пор, пока не стал заставать сестру тихо рыдающей в ее собственной комнате, пока в ванной он не начал замечать волосы с каре сестры, клочьями забивавшие водосток. Она была несчастна, и даже Сеиджи, считавший себя крайне непроницательным, недоумевал, как же родители этого не замечают, или попросту не хотят замечать.       Однажды парень осмелился спросить у Норико, что же стряслось.       – Выйди к черту, я тебя не приглашала, – сквозь всхлипы выговорила она и забилась поглубже в угол.       – Просто ты часто вот так вот плачешь… И я хотел узнать, может тебя кто-то обижает и… Я мог бы разобраться с этим, – нерешительно продолжил Сеиджи: в такие моменты его переполняла неловкость, ведь он знал, что абсолютно не умеет успокаивать.       Тем не менее, Норико смягчилась. Она утерла нос, но ее лицо все еще сохраняло краску, а ресницы слиплись от слез.       – Никто меня не «обижает», – сдавленно произнесла она, с трудом сдерживая новый всхлип.       Сеиджи сел рядом.       – Тогда… в чем проблема?       Голова девушки провалилась между ее рук, а сама она сжалась в комок, что-то промычала, разжалась и приглушенно вымолвила:       – Я так устала от всего. Это просто невозможно.       Она была близка к тому, чтобы разрыдаться снова, и Сеиджи поначалу растерялся, но быстро сообразил, что продолжение разговора – лучшая стратегия сейчас.       – Почему ты так говоришь?       – Потому что вся эта учеба мне по горло стоит! Я уже жить с ней не могу, как она мне осточертела! – вскрикнула Норико.       Парень вздрогнул от резкого повышения тона.       – Тогда почему не забить на нее? – пролепетал он.       – Я не знаю! Не знаю. Не знаю… – затухающим голосом ответила сестра. – Просто я разочарую всех, если внезапно перестану учиться, понимаешь? А это хуже всего на свете.       После слова полились из нее, как из ведра. Она рассказала про свою ежедневную фальшь, про грузность будней, про Ниномаэ Атсуко и про многое-многое другое… Сеиджи молча слушал и с каждой секундой понимание и осознание всего этого становилось труднее. Он и представить себе не мог, что его «идеальная» сестра окажется такой… человечной. До этого в голове был исключительно карикатурный образ девочки-отличницы, достигавшей всего желаемого исключительно благодаря уму и трудолюбию, и теперь этот образ затрещал по швам и распался на мелкие кусочки.       Под конец рассказа Норико снова была на грани слез, и брат понятия не имел, что говорить: слова поддержки не возникали в сознании, да и даже если бы они были, он не смог бы произнести их должным образом. Вместо этого он предложил, запинаясь:       – В-возможно, я мог бы чем-нибудь помочь, делать часть заданий, например. Знаешь, я не слишком умный, но физику ради этого подтянул бы.       Девушка уперлась глазами в Сеиджи. Он подумал, что все пропало. Однако уголки ее губ задрожали, она прыснула себе в ладонь и вдруг залилась громким смехом. И это не был презрительный смех или что-то в этом роде. Простой чистый смех и ничего более.       Парень почесал репу, подумал и тоже засмеялся.       – Ну ты скажешь, конечно… – наконец ответила Норико. – Но спасибо. Я это ценю.       Вечером четвертого дня в гостиничный дом класса зашла девушка из персонала и стала извиняться перед учителем: дело заключалось в том, что во всем отеле кончились крупные мешки для мусора, поэтому большой корзиной на кухне воспользоваться не получится часов до шести утра. Опять же, она приносит извинения от всего отеля.       Не то чтобы это сильно волновало учеников. Из всех приезжих один только классный руководитель сетовал на невнимательность персонала. Знал бы он о собственной невнимательности, никогда бы такого не сказал.       А невнимательность его состояла в том, что за ночь до отъезда между некоторыми учениками стали проскакивать двусмысленные взгляды, намеки и подмигивания: все клонили к тому, что ночью «что-то» произойдет. «Что-то» было ничем иным, кроме как привезенным втайне алкоголем, причем, насколько Шину было известно, весьма крепким алкоголем. Непонятно было, кто оказался достаточно смелым, чтобы взять его с собой, но сама мысль об общем преступлении, следы которого придется заметать наутро, о риске попасться в самый неподходящий момент и о многозначительных смешках, которые можно будет кидать после этого события, завораживала и покалывала всеобщую азартность.       – Идиотская это затея, – Шин отпил немного воды из бутылки, стоявшей рядом с его подушкой. – Я почти на сто процентов уверен, что их поймают.       – Не буду спорить, – отозвался Соу. – Ты собираешься сохранять нейтралитет все время?       – Естественно, – ответил Тсукими, укладываясь на свой футон. – Меня никто и не приглашал, и хорошо.       Хиери улыбнулся, наблюдая за другом.       – Ты знал, что примерно пятьдесят процентов всех убийств и покушений совершается под действием алкоголя? Как думаешь, сегодня что-то подобное произойдет? Все-таки ситуация к такому только располагает.       Шин с опаской поглядел в сторону одноклассника. Возможно, ему только послышалось, и это было лишь очередным наваждением, связанным с любовью Соу к размытым формулировкам, но в его словах проскальзывал двусмысленный намек.       – Что ты имеешь в виду под «располагает»? – осторожно уточнил Тсукими.       – Ты же сам все понимаешь, к чему спрашивать? – усмехнулся Хиери, но все-таки пояснил: – В этом классе толпа людей, которые друг друга на дух не переносят. Половина этих людей начала бы убивать, если бы не социальные барьеры и их собственная «мораль», а спиртное – верный путь по снесению этих преград, что создает подлинный коктейль Молотова сегодня, внутри этих стен. Такой расклад поднимает вопрос о вероятности убийства в состоянии опьянения, поэтому я и спросил, что ты думаешь на этот счет – мне ведь действительно интересно.       Соу уставился почти кошачьими глазами на парня.       – Не неси чушь, – отмахнулся Тсукими, отгоняя мрачные мысли. – Никто никого не убьет, потому что их либо спалят, либо они вырубятся после того, как понюхают крышку бутылки, вот и все.       Доводы Хиери нагоняли жуть и пугали Шина своей холодной логичностью – с каждым из утверждений по отдельности Тсукими был невольно согласен, но когда Соу складывал их вместе таким образом, картина казалась гротескной. Кроме того Шин был уверен, что его одноклассникам вряд ли хватит расчетливости и решимости на самое настоящее убийство. Разве что сам Соу…       Нет. Бредово это все.       Хиери взял в руки свой старый фотоаппарат, покрутил что-то в настройках и снова отложил.       – Тебе обязательно было его брать? Он же тяжелый, – прокомментировал Шин.       – Асахикава – очень красивый город, – отозвался его друг. – Вдруг я бы встретил что-то стоящее быть запечатленным именно на эту камеру.       – Ты ведь даже на экскурсии его не брал.       На лице Соу появилась полуулыбка, оттеняющая легкой загадочностью. Он глянул на соседа и тихо заметил:       – Еще целая ночь впереди.       Шин фыркнул, а потом внезапно почувствовал, как потяжелела его голова. Обычно он бы приписал это сонливости, однако вместе с тяжестью пришло и головокружение, а к телу прилила температура. Становилось не по себе. Тсукими посмотрел в сторону Соу – он неподвижно сидел на своем футоне, не отводя змеиного взгляда от соседа. Комната начала расплываться.       – Что-то не так, любимый?       Речь прозвучала нечетко и отдаленно.       – Кажется, мне нехорошо, – пробормотал Шин, попытался подняться, но сразу же рухнул обратно на матрац.       Пространство слилось в неразборчивую палитру, а потом резко затухло.       В эту ночь Шину снился кошмар, напоминавший ленту, склеенную на скорую руку из нескольких несвязанных между собой кинопленок. Тсукими метало из стороны в сторону, из сцены в сцену, и все это смахивало на лихорадочный бред.       Сначала ему мерещилось, будто он бежит по школьному коридору, от кого – сам не знает, но явственно чувствует ужас, вопящий о том, что сбавлять скорость недопустимо. Коридор кажется бесконечным, и Шин несется мимо непрерывно мелькающих дверей, пока не обнаруживает себя связанным в кровати. Его руки за спиной, а тело постоянно пронзает дикая боль. Он хочет закричать, но ему не удается – крик упирается в стенки горла и не лезет вперед, и получается лишь сдавленное мычание. Вдруг Шин оказывается в пустой комнате. В ней очень тусклое освещение, исходящее неясно откуда, и не видно ни окон, ни дверей. Шин точно уверен, что находится в ней один, но внезапно начинает ощущать чье-то присутствие, растекающееся подобно смоле.       Снова он бежит по школьному коридору. Впереди белая стена, тупик. Шин хватается за случайную дверную ручку, забегает внутрь и вертит головой в поисках укрытия. В глаза бросается огромный учительский стол, и Шин, недолго думая, кидается под него. Опять он в кровати. Боль только усиливается, а веревки словно сдавливают руки. Вся простыня красная от крови – его собственной крови. Он не может подняться – кто-то постоянно его удерживает. И вновь Шин оказывается в пустой комнате. Ему удается установить источник света – это мелкая, тонкая свечка, капающая раскаленным воском на его руки. Перед Шином возникает темный силуэт.       Он, прикрывая рот и сдерживая тяжелое дыхание, сидит под учительским столом. Слышен скрип двери, а после – размеренные, отчетливые шаги. По звуку зашедший человек двигается прямо к столу. Перед лицом Шина появляются две ноги, и человек, ими обладающий, будто в невероятном ожидании перекатывается с каблука на носок и обратно. В кровати вырисовалась вторая фигура. Она заставляет Шина чувствовать себя отвратительно, но сбежать он не может, поэтому отворачивается, что не устраивает фигуру: она больно вцепляется ему в волосы и разворачивает к себе, чуть не ломая шею. В сумеречной комнате смоляной силуэт, наконец, приобретает плоть: стекается в человека, пялится своими страшными глазами на Шина. Они выглядят до тошноты знакомыми.       Уставший от ожидания человек нагибается вниз и тянет свои руки к Шину. В оцепенении Тсукими видит жуткое, безжизненное, подобное рептилии лицо Соу. Фигура в кровати притягивает Шина к себе – он встречается с лицом Хиери. Шин подносит свечу ближе к силуэту и понимает, что все это время стоял перед Соу. Его губы растянуты в жуткую улыбку-щель – она одна на все три пленки, она втекает из одной в другую и вырисовывается черным пятном поверх всего окружения.       В классе – Соу, в кровати – Соу, в темной комнате – Соу. Куда бы Шин ни делся, везде один только Соу, Соу, Соу. Это абсурдно. Это кошмарно. Это ужасно.       Едва отличая сон от реальности, Тсукими завертелся на своем футоне, зашевелил пересохшими губами, насилу раскрыл глаза. Пространство все еще плыло, и Шин не мог сконцентрироваться на чем-то одном. Было очень холодно, будто окно забыли закрыть, и ко всему прочему комнату окутывал полумрак, но посреди всей тьмы бледным пятном мерцал Хиери – лунный свет из окна падал прямо на него, превращая в мистического призрака. Он стоял неподалеку от входной двери, и снизу казалось, будто он парил над землей.       – Соу? – Шин никак не мог прийти в себя после кошмара.       – Все в порядке. Спи дальше, – приближаясь, отозвался Хиери. Он нежно провел тыльной стороной ладони по щеке друга, а потом приклонился и легонько поцеловал в лоб. Невесомое прикосновение успокаивало: веки, находившиеся в нерешительности между сном и бодрствованием, медленно опустились.       Шин вновь уснул.       – Да что же это такое?! Как это понимать?! Что я вашим родителям должен говорить?!       Учитель ходил по коридору взад-вперед и бушевал. Огромное его неудовольствие было вызвано тремя простыми причинами: во-первых, добрая половина доверенных ему учеников на данный момент валялась в одной комнате, заснув чуть ли не друг на друге, причем были там как парни, так и девушки – эту часть руководитель находил особо непристойной; во-вторых, до пятерых было невозможно добудиться – они спали мертвым сном; в-третьих, от большинства несло перегаром.       – Куда вы дели бутылки?! Ну, признавайтесь! Признавайтесь, вам уже нечего скрывать! Стыдоба! Настоящая стыдоба! Ну что это такое, в самом деле!       Несмотря на огромное возмущение учителя, обычно побуждавшее класс к активным действиям или хотя бы оправданиям, в этот раз все до единого были необычайно вялыми и отвечали до невозможности размыто – никто не помнил подробностей, а куда уж бутылки делись, поистине являлось загадкой. Причем, что интересно, пропали вообще все бутылки, не только от алкоголя. Например, наутро Шин проснулся с совершенно пересохшим горлом, но своей прикроватной воды не обнаружил. В прочем, разбираться с этим было неинтересно – после долгого сна чувствовалась сильнейшая слабость, и в этом его поддерживали даже те, кто не пил.       К полудню, наконец, удалось растолкать тех, кто спал крепче всех, и тогда классный руководитель отчитал и их, после чего дал указания быстро, как стрела, собирать вещи, ведь у них поезд через час, до станции только сорок минут в лучшем случае добираться, а они тут разлеглись. Перед родителями будут оправдываться, а сейчас пусть собираются.       Гостиничный домик погрузился в суматоху. Все бегали, искали что-то, постоянно запинались и громко ругались. Посреди всей этой суеты все чаще стал звучать один-единственный вопрос:       – Кто-нибудь видел Норико?       – Куда делась Норико?       – Вещи Норико нетронуты. Она точно тут?       Постепенно неорганизованная неразбериха превратилась в отлаженную сутолоку, основной целью которой были поиски Гото Норико. Одноклассницу не могли отыскать ни в одной из комнат, на кухне ее тоже не было, даже бегали в соседние корпуса – безрезультатно. Никто не видел девушку с ночи.       На улице начиналась метель: крупные хлопья снега, гонимые беспокойным ветром, полчищами, вальсируя, валились на землю, будто высмеивая беспокойство людей.       Суета перетекала во всеобщую панику, и она бы развивалась дальше, если бы движения и речь всего класса не прекратилась в один момент: истошный рев прокатился по территории отеля.       Рев принадлежал Гото Сеиджи, обнаружившему мертвое тело своей сестры.       Она лежала в саду, припорошенная снегом. Ее кожа посинела, лицо навсегда застыло в мертвецкой неподвижности, а конечности дошли до состояния трупного окоченения. Руки были сложены крестом на груди, и вся она напоминала Белоснежку в своем хрустальном гробу. Лишь выделявшийся ярко-красным пятном вокруг ее головы снег говорил о том, что некогда эта девушка была жива.       Поездку домой пришлось отложить. После того, как всеобщее потрясение прошло, незамедлительно вызвали полицию, которая по приезде решила допросить каждого из присутствовавших. Много выяснить не удалось: все говорили, что спали непробудным сном, и даже учитель, к своему стыду, признал, что едва был способен подняться с утра.       Гото Сеиджи практически не говорил: отделывался короткими репликами и никаких эмоций не проявлял, только смотрел пустыми глазами в пол.       Кубота Кумико упомянула странное исчезновение всех бутылок из корпуса. Их хотели найти в мусорных баках, но рабочие отеля сказали, что мусор забирали еще в начале восьмого – теперь ищи-свищи.       Ниномаэ Атсуко тонким голоском ответила, что спала всю ночь, а после сорвалась на плач.       Хиери Соу также ничем не поразил следователей: из комнаты выбрался только поздним утром, а до этого «спал, словно Гото-сан». Шутку не оценили.       Тсукими Шин принципиально новых вещей не сказал. Он помнил о своем пробуждении посреди ночи и о Соу, будто только что зашедшем в комнату, но об этом… Не хотелось говорить по разным причинам. Тем более он не был окончательно уверен, что это не оказалось частью сна, поэтому и упоминать не стал.       Ямада Кента с опаской признал, что ночью больше половины учеников крепко выпили – это несмело подтвердили остальные и, не желая нажить проблем, добровольно назвались. Причем все в один голос заявили, что им не удалось выпить много: спиртное было слишком крепким, вот и разнесло быстро, а там и попадали все. На вопрос о том, кто же принес алкоголь, никто не мог дать четкого ответа – у выпивших наблюдались провалы в памяти. Кто-то, тем не менее, робко высказал мысль, что это была Норико.       Показания учащихся в глазах полицейских выглядели в крайней степени странно: да, может школьники и не самые стойкие перед выпивкой, и именно этим фактом можно оправдать провалы в памяти и крепкий сон, однако появляется вопрос к «трезвенникам»: как так вышло, что ни один из них не может дать толкового алиби? Вызвали судмедэксперта и взяли анализ крови у каждого. Для получения результатов пришлось ждать два дня.       Через два дня, уже в школе, Сеиджи, заинтересованный в ходе расследования больше, чем кто бы то ни было, перешептывался с друзьями: он сказал, что ему удалось выпытать немного информации от следователей, и она чертовски выводила из себя. Оказалось, что в крови всего класса без исключений обнаружили вещество под названием «флунитразепам» или «рогипнол» по-простому, а это, между прочим, мощное снотворное. И оно было в крови всех, кроме его сестры. Еще он упомянул, что со второго часа ночи в их гостиничном доме отключились все камеры, и разбираться с проблемой никого не послали – боялись потревожить гостей. Блядский отель и блядская экскурсия. Ну почему Норико так рвалась поехать? Если бы она только знала…       – Красивое место, правда?       Шин поднялся за Соу на небольшую возвышенность, заваленную снегом и поросшую деревьями, что сейчас плели кружева из безлистых веток. Это место находилось в городской черте, по береговой линии, но каким-то образом обошло стороной любые постройки, пустовало, и людей вокруг практически не было. По необъяснимой причине Хиери крайне настойчиво упрашивал друга пойти с ним туда, а Тсукими был только рад.       Едва парни поднялись на вершину холма, им открылся панорамный вид на волнующееся море – оно никогда не замерзало в этом районе. Сейчас из-за белого, местами розовевшего неба, море приобрело цвет дымчатой розы. На горизонте мелькали янтарные блики, а холодный воздух был наполнен солоноватым запахом и отдаленным шумом плещущейся воды. Все вокруг окуталось флером, полупрозрачным и пронизанным опаловым светом.       – Действительно выглядит невероятно, – выдохнул Шин и двинулся вперед. Его ноги резко заскользили вниз, и сам он чуть не рухнул, но Соу успел его подхватить.       – Осторожней, тут очень крутой обрыв, – предупредил он, прижимая друга к себе. Оба опустили глаза: там, далеко внизу, море лизало выступавшие на мелководье, обточенные черные камни, оставляя после себя белесую пену. От такой высоты захватывало дух. Шин крепче схватился за Хиери, а потом и вовсе отошел от края.       – Интересно, давно ли они тут стоят, – проговорил Тсукими, указывая на одинокие качели, которые из-за обилия потемневших деревьев поначалу было трудно заметить – они попросту терялись среди них.       Качели выглядели старыми и потрепанными: краска стерлась со временем, металлические опоры и цепи, державшие сиденье, поржавели. Что касается самого сиденья, то оно почернело от древности. Снег лежал на каждой горизонтальной поверхности этих качелей, забился меж звеньев цепи и облепил верхнюю перекладину. Интересно, кому захотелось поставить их на краю обрыва? Шин ответа не знал, но подозревал, что человек, для чьего пользования они создавались, уже давно не желал или не мог ими воспользоваться.       Поэтому он стряхнул снег с сиденья и сам опустился на него. Заметив вопросительный взгляд Соу, он робко пояснил:       – В детстве я очень любил качели.       – Вот как, – Хиери встал у боковой опоры и взялся за цепь. – Какую амплитуду предпочитаешь?       – Давай солнышком, – саркастически ответил Шин.       – Тогда держись, – Соу начал с силой раскачивать качели, и уже совсем скоро Тсукими парил по воздуху туда-сюда и беззаботно смеялся, вспоминая детство.       Честно говоря, с возрастом жизненная ситуация несильно изменилась: друзей и тогда особо не было, и родителей Шин все так же из страха избегал. Большую часть времени приходилось проводить на улице, а из-за отсутствия приятелей нужно было развлекать себя самостоятельно. Сколько Шин себя помнил, во дворе всегда стояли одноместные качели, возносившие его высоко-высоко, выше неба, как его детским разумом это воспринималось. И это давало благословенное чувство свободы.       Если сконцентрировать взгляд на одной точке, допустим, на окне соседнего дома, и не отводить, пока качаешься, будет казаться, что мир сужается к этой точке, словно к горизонту событий. Это создавало мелкое головокружение, и было забавно попробовать так сейчас. Ожидаемо, все вокруг слегка поплыло.       Через полчаса Шин попросил Соу остановиться, и теперь они просто наблюдали за тем, как небо меняет цвет сначала в гранатовый, а затем неспешно перетекает в лиловый. Солнце угасало и, видимо, решило сделать свой уход запоминающимся: оно взрывалось огненными и янтарными оттенками, оставляя длинный след из бликов на воде. Из ртов клубами валил белый густой пар, а на лицах оставались рассеянные отсветы.       – В детстве я мечтал дожить до следующего столетия, – вдруг выпалил Шин. Сам не знал, зачем.       – Почему «мечтал»? – поинтересовался Соу, делая упор на прошедшем времени.       – Потому что понял, что придется стареть, – ответил Тсукими и заметил на себе увлеченный взгляд друга. – Я совсем не хочу стареть.       Повисла недолгая пауза, которую прервал Хиери.       – А сейчас о чем мечтаешь?       Шин пожал плечами.       – Не знаю. Видимо, все мечты остались в детстве.       – Все равно расскажи о них.       – Ах… - Тсукими замялся, но вскоре вспомнил. – Я хотел быть моряком. Плавать на грузовом судне. В детстве море меня завораживало.       – Теперь перестало?       – Теперь оно меня пугает.       Снова возникла тишина, нарушаемая лишь шуршанием волн. Продлилась она недолго.       – Соу.       – Да-да?       Шин беспокойно выдохнул, зная, что собирается поднять нечто неприятное.       – Помнишь, в ночь перед отъездом ты сказал, что «ситуация располагает» к убийству? – он аккуратно оглянулся в сторону Хиери и понял, что тот смотрит в упор. – К чему это вообще было? Ты что-то знал?.. – последний вопрос Тсукими задал совсем неуверенно, как бы боясь произносить его вслух.       – Я совершенно не понимаю, каким образом ты пришел к такому выводу, - Соу легко вздернул брови. – То было лишь мое скромное предположение, которое чудесным образом подтвердилось. Я невероятно удачлив, не правда ли? Может, мне взять лотерейный билетик?       – Сомнительная удача, – буркнул Шин и продолжил: – Ну а ночью? Ты же не спал, зачем соврал полиции?       – О чем ты? – Хиери сделал удивленное выражение. – Повторюсь, я спал, как убитый. Тебе что-то странное приснилось.       Шин отвернулся, уставился на вытянутые вперед ноги – они были все в снегу.       – Наверно, ты прав…       Парни еще немного побыли около обрыва, а после отправились домой к Соу.

***

      Дневниковая запись от 25 декабря       Про зов пустоты       Нередко мою голову посещают крайне любопытные мысли. Например, когда я сижу перед человеком, мне непременно хочется всадить ему нож в глазницу или размозжить голову об асфальт идущему передо мной незнакомцу, а может и просто избить его до полусмерти. И я бы рад это сделать, да только люди вокруг тут же кинутся на меня, разорвут и растопчут, и ничего от меня не останется. Приходится быть аккуратным и последовательным даже в собственном мышлении.       Тем не менее, подобные идеи не всегда вызывали отказ. Вспомнить хотя бы случай с младшим братом…       Помню, как будто это было вчера, хотя прошло, по меньшей мере, восемь лет. В тот день мы с семьей уехали за город, на одну речку. Эта речка была неширокой, но глубокой, притом каменистой и обрывистой, отчего имела бурное течение. Над ней пролегал деревянный мост с толстыми перилами, и мой младший брат – ему было пять лет на тот момент – очень любил по ним лазать.       Солнце тогда светило ярко, глаза слепило, и в моей памяти отчетливо отпечатался момент, когда брат стоял на перилах, раскинув руки, и солнце заходило за его голову подобно нимбу. Я оглянулся по сторонам в поисках родителей, но их не было вокруг – отошли куда-то, предоставив нас самим себе. И именно в тот миг в мыслях прозвучало ясно различимое «Столкни его». Естественно, это не был какой-то галлюциногенный голос, это было внятное желание, звучавшее из глубин подсознания.       Стоит оговориться, что я никогда не испытывал каких-либо отрицательных чувств к младшему – во всяком случае, они не были настолько сильными, чтобы я мог совершить убийство из ненависти. Просто эта мысль появилась из ниоткуда, и была она настолько явственной, настолько убедительной и навязчивой, так громко звенела в голове, что я не мог пропустить ее мимо. И, повинуясь ей, я столкнул своего брата с моста.       Он выпал из золотых лучей прямо в пучину пенящейся воды и разбился о холодные мокрые камни. Последнее, что он видел, была моя недоумевавшая физиономия. Я действительно был ошеломлен, но не вероятности того, что меня раскроют – по какой-то причине я точно знал, что это сойдет мне с рук – а силе, которую внезапно почувствовал в себе.       До этого смерть была вполне реальна, это так, но, как бы объяснить… Она существовала отдаленно, самостоятельно, не принадлежа мне. Однако когда погиб мой брат, я почувствовал великое могущество над всем миром, ведь я смог приручить смерть – теперь жизнь любого человека рядом зависела от меня напрямую, и я, наконец, смог это осознать. Теперь мы шли рука об руку со смертью, словно напарники.       Родители вернулись, и, не обнаружив младшего, дико всполошились. Как только я с шокированными глазами обернулся к ним и указал вниз, на речку, они чуть в нее же и не скинулись. Конечно, моментально разыгралась трагедия, и они стали главными героями, а я, по всей видимости, главным злодеем и зрителем. Занимательно было наблюдать за их бурными эмоциями, а затем резкой апатией и безразличием ко всему.       Когда я сказал, что мне будто бы все сошло с рук, я, возможно, немного преувеличил. Родители никогда не озвучивали этого при мне, но я-то понимал – и слышал – что они винят меня в его смерти и даже подозревают меня в братоубийстве в особо тяжелые для них моменты. Видимо, актерская игра не дотянула, когда я разыгрывал печаль, и теперь они справедливо подозревали меня. Наши отношения с ними значительно ухудшились, а моя маска идеального ребенка начала давать трещины.       С тех пор родители не оправились и, кажется, так и не смогли полюбить меня вновь. Наверно, сейчас они даже рады, что меня нет рядом.       Само собой они рады.       Убийство брата было не единственным в моей жизни.       Этим летом я убил еще одного человека, правда на этот раз не помню, кого, где и как, да и это не было важным – я находился в столь сильном экстазе, что напрочь забыл о таких тонкостях. Разве необходимо знать, кого ты убил, когда тебе важен лишь факт крови на твоих руках?       Помню, что мне пришлось попотеть с планированием и всякими мелкими деталями, которые постоянно задерживали меня и отдаляли от смерти, и это не переставало раздражать и бесконечно подогревало мое желание сделать это как можно скорее, но я не мог позволить себе совершить убийство без гарантии, что не буду пойман. В целом у меня скопилось около семнадцати идеальных планов.       И на этот раз, когда я так долго ждал момента гибели, когда спланировал все до мельчайших деталей, когда уже сам умирал от предвкушения, я впал в сумасшествие – это была самая приятная часть. Кровь, льющаяся повсюду, смерть, плясавшая в моих руках, последний агонизирующий хриплый вздох жертвы – все это приводило в восторг, было схоже с алкогольным опьянением.       Позже, конечно, наступила скучная, механическая половина с продажей… Не слишком хотел распродавать свою жертву, но что поделаешь – мне нужно было скрываться на какие-то средства. Тем более, уговорено было заранее, так что не стоило лукавить – все-таки люди попались серьезные, и если бы я начал ерничать, боюсь, из меня самого сделали бы товар.