Когда расцветет купальница (ты утешишься)

Ведьма вынула из кадки с прохладной водой можжевеловый веник, положила в долбленый таз и зашпарила. Тесную, душную баню заполнил вдруг запах хвои, прогретого солнцем прозрачного горного леса; Агнесса поняла вдруг, как давно не случалось ей отходить дальше делянки у родительской избы. — Вода студеная, ключами рождённая, — нараспев себе под нос приговаривала ведьма, поливая себя из ковша. — Тело омой, очи раскрой. Вода кипучая, огнем научена, скверну сожги, в делах помоги. Она плеснула остатки себе в лицо, фыркнула, отряхнулась по-звериному — липко шлепнули мокрые чёрные косы по испещренной татуировками спине — и зачерпнула новый дымящийся ковш. — Твой черёд, девонька, скверну смывать. — А ведь это всё ты, ведьма, виновата, — сказала Агнесса вдруг, не поднимая головы. — Ты меня в неволю отправила. — Я, кто ж ещё, — согласно кивнула ведьма, выливая первый ковш невесте на спину. — Да только что ж ты так неволи боишься, будто волю видала? — Это как же я не видала?! — Агнесса резко села, боднув невзначай ведьмину руку так, что ковш расплескался. — У меня здесь родители, сестры-братья мои! Меня бы, может, за хорошего парня посватали, если б ты, окаянная, чудовище женить не надумала! — Родители, говоришь? — ведьма усмехнулась в первый раз недобро, жёстко. — Что ж они тебя на корову сменяли? Что ж твой отец с тобой вместе в лес не ушёл, едва староста должок припомнил? Отсиделись бы с месяц, глядишь — не померли бы, лето на дворе, а медведей с волками тролль распугал давно. Агнесса, моргая от потрясения и попавшей в глаза воды, смотрела на ведьму, не решаясь возразить. — Что ж мать твоя не упала отцу в ноги, уговаривая не отдавать? Что ж не предложили они старосте забрать всю скотину — летом, поди, и лебедой бы прокормились? Что ж твои младшие сестры-братья, которых ты наравне с матерью нянчила, не попытались тебя хитростью вызволить — да даже в щель в сарае не заглянули, чтоб словом утешить? Или, может, у тебя любимый есть — так что ж он не пришёл тебя выручать, что ж не пошёл против всей деревни, или хоть выкрасть не попытался? — Замолчи! — закричала вдруг сраженная отчаянием девушка. — Никто, никто не заступился! Твоя правда — никому я не нужна! Довольна, окаянная?! — Нет, я твоей беде не радуюсь, — покачала ведьма головой и мягко обняла девушку. — Жалко мне вас. Живёте, как звери, сами себе чужие… Хотела лишь указать, что не там ты беду ишешь, где она прячется.Ты помни: не всё к добру, да не всё и к худу. А теперь давай-ка я все твои несчастья можжевеловым веничком сгоню, а после золотой резедой умою, как младенца, для новой жизни рожденную. И станешь ты всем защитницей, спасительницей, доброй и снисходительной матерью всей долины. И память о тебе, девонька, будут хранить веками… *** Невесту, обряженную в белое, и саму бледную, как полотно, с венком полевых цветов на голове, провожали до логова тролля всем селом. — Отставала белая лебедушка Прочь от стаи лебядиныя, — — навзрыд пели дряхлые дородные плакальщицы. За ними подхватывала мать невесты, деревенские девушки, вклинивался баском староста. Песня растекалась между односельчанами. Некоторым сперва боязно было зайти в лес — уже давно никто не смел соваться дальше опушки, боясь рассердить тролля. Но процессия шла хорошо, дружно, и никому отбиваться от нее не хотелось. — Не щиплите меня, гуси серые, Занесло меня непогодою, — — звучало по сосновому лесу. — Непогодою, ветром ветреным, — беззвучно шевелила губами невеста, будто в оцепенении, равномерно переставляя ноги по каменистой тропе. Ее провели в троллево жилище, подсадили на кровать. — Не горюй, девонька, будь терпеливой, — сказала ведьма. — Да помни: теперь судьба деревни зависит от тебя. — А если сбежишь да в деревню вернешься — камнями побьем, — добавил староста вполголоса, прокашлялся и громко произнес. — Ну, счастья молодым, а нам пора и честь знать! Причитальщицы снова завыли, и процессия тронулась в обратный путь. Когда невеста пропала из виду, всем будто бы сделалось легче дышать; следующая песня зазвучала уже живее, веселее. Посреди леса кто-то наконец заиграл на гармони, послышался смех. В деревне гулянье развернулось во всю мощь; не сговариваясь, вынесли из погребов соленья, вино и брагу, накрыли стол прямо посреди развалин. Всем верилось в лучшее. *** Стригая ушами в сторону гомонящей деревни, как пуганый конь, тролль возвратился в свое жилище. Осторожно, двумя пальцами отодвинул тканевый полог, окинул взглядом до неузнаваемости изменившуюся нору — не то, что плюнуть негде, наступить-то страшно грязной пяткой! — и только потом увидел свою невесту. Мелкую, жиденькую, бледную. Дунешь — улетит. Тролль на цыпочках ступил через порог и в нерешительности остановился, сунув огромные лапы в карманы штанов из невыдубленной шкуры. Невеста смотрела на него во все глаза, и глазам своим верить не хотела — до того ужасен был жених. И уши торчком, и пятак, и зеленую в буграх жабью кожу еще можно было стерпеть, но шерсть, грубая, как у кабана, редкая и тоже зеленая, стала последней каплей. Забыв все увещвания ведьмы и угрозы старосты, невеста громко зарыдала.