Снег на голову...

- Завтра домой… – Гвидон сидел в подвесном кресле, прижимал скрипку грифом к щеке и пальцами лениво перебирал струны. – А дома осень… Ты любишь осень, Кость? Константин, который лежал поперек кровати, свесив голову почти к полу, рассеянно улыбнулся. - И да, и нет. А ты? - Холод терпеть не могу. А вообще обожаю все красивое. И музыку, и природу, и людей. Капитан издал ехидный смешок. Струна под пальцами Гвидона прозвучала странно, похоже на щелчок капкана, сам скрипач замер, медленно-медленно выпрямился. - Переведи, – судя по тону, Гвидон давал другу последний шанс. Константин искренне не понимал, что происходит, и ответил честно: - Ты сказал: “я обожаю все красивое”. Видимо, я исключение? Гвидон опустил скрипку в раскрытый футляр на столе, очень красивым неспешным движением перебросил волосы на одну сторону от лица. Эта новая прическа, созданная за пару секунд, сделала его точеное лицо невыносимо притягательным. Некоторое время он просто смотрел на Константина, как на полного идиота, и глаза его становились все более золотыми. Потом улыбнулся. - Костя, ты меня поражаешь иной раз. Как ты тридцать с лишним лет прожил, и никто тебе не сказал ни разу, что ты красивый? - Да ну брось, какой я красивый! Это тебе гормоны глаза застят… Очень резко, но легко Гвидон спрыгнул на пол. - Гормоны, значит. Ну-ка встань! - Ты из меня веревки вьешь, – проворчал Константин, но, тем не менее, поднялся и подошел. От поцелуя юноша отстранился. - Это подождет. Повернись ко мне спиной. Всем нутром ощущая нелепость ситуации, Котов повернулся. И увидел огромное зеркало в старинной простой раме, а в зеркале – их обоих. - Ну и? Я знаю, как выгляжу. - Никто не видит себя таким, какой он есть, Константин, – Гвидон почему-то понизил голос, и от теплого дыхания в затылок по шее капитана бегали мурашки. – Ты видишь все знакомые недостатки своей внешности, а также то, что недостатками считаешь только ты. А зря, я обожаю твое лицо… - Тогда у нас проблемы с пониманием. - Нет. Просто ты не видишь себя… Вот, например, волосы… - Да их нет почти! – рассмеялся Константин и тут же был укушен в плечо. Правда, скорее ласково, чем больно, и сквозь футболку. - Не перебивай! Жесткие, пружинистые волосы, мне очень нравится их гладить. По-настоящему чувствуется сопротивление. И ты весь такой… колючий, всему сопротивляешься… Или взять лицо! Твой профиль на камею просится, если ты не знал! Жалко, я не рисую… У тебя очень выразительные черты, и это замечательно. Ты ведь не очень получаешься на фотках, правда? - Ну… обычно да. - Потому что фото ничего о тебе не говорит. Не видно, как бьется вот эта венка, например, – ласковые, приятно прохладные пальцы почти невесомо скользнули по левому виску. – Или этот миллион морщинок, когда ты говоришь, хмуришься или смеешься. Нет трудности смотреть тебе в глаза, теряется этот шарм… Сними майку. Константин замешкался, и легкие руки помогли ему стянуть футболку. Тут же эти руки обняли его, и картинка мгновенно врезалась в память: узкие и сильные белые ладони на смуглом, в квадратиках пресса животе. - А с твоего тела вообще можно каких-нибудь Гермесов и даже Аполлонов ваять, – снова этот интимный шепот в затылок. Даже жаль, что они одного роста… – И только попытайся мне возразить и сказать, что это не красота как она есть. Вообще Константину было, что возразить. Ну да, он в неплохой форме. Но есть люди гораздо более развитые и привлекательные. Тот же Серёга Майский. Но... Нет, не шутливая угроза заставила его промолчать. Взгляд, пойманный в зеркале. На него никто и никогда так не смотрел! Много, много позже Константин отыщет правильные слова для этого выражения, но сейчас способность хладнокровно мыслить ему отказала напрочь. - Убедил, – ответил он, и голос выдал его с потрохами. Впрочем, скрываться он и не собирался. Глаза цвета моря сверкнули золотистым торжеством, Гвидон улыбнулся. - Стой так, – шепнул он капитану в затылок, снова вызвав волну огненных мурашек. - Мелкий провокатор... - Чшшш-ш! Закрой глаза. Константин послушно опустил ресницы. По звукам он вполне понимал, что происходит: шорох снимаемой одежды, дверь, – проверяет, заперто ли, – щелчок выключателя... - Все, – тихо разрешил Гвидон. Мягко тронуло щеку его лёгкое дыхание. Котов открыл глаза. Сумерки южного вечера ещё не погрузили номер в густую непроглядную темноту, и в зеркало напротив не приходилось специально всматриваться. Силуэт обнаженного юноши светился в полумраке и притягивал взгляд. Константин обернулся. Замер. До этой минуты он искренне считал Гвидона ослепительным. Очень красивый, изящный, гибкий, сильный, волосы эти, солнечное море в глазах... Сейчас он осознал, что был слеп. Вряд ли он сумел бы описать словами то, что видел, но одно он знал точно: когда Бог создавал скрипача, рука Его не дрогнула нигде. Ни единого раза. И этот ангел или эльф из сказки был рядом, смотрел на него, на самого обычного опера. И взгляд его звал, говорил, обещал, ждал, в нем горели страсть, тяга и отчаянное желание. Тонкие сильные руки снова развернули его к зеркалу лицом. Длинные пальцы осторожно, почти неощутимо расстегнули ремень и болты джинсов. Обнаженное гибкое тело прижалось к горячей спине, белые ладони плавно заскользили вверх по мускулистому торсу, слегка задели серёжку в соске, - Котов вздрогнул и вдохнул коротко и резко, - и замерли на плечах. - Костя. Константин явственно увидел внутренним взором, как убегают в клепсидре последние капли его выдержки. Он переступил с ноги на ногу, расстёгнутая пряжка лязгнула беспечно и звонко, и сердце каждого пропустило удар. Раз! – и вот они уже переплелись в объятии так тесно, что едва ощущались границы собственного тела и начало чужого, и Константин перебирает роскошные тяжёлые волосы, вдыхает их яблочный запах, целует идеальную гладкую шею...