Живя чужим смыслом

Неделя подходила к концу. После инцидента в столовой весь последующий день Гвинет на подсознательном уровни старалась избегать близкого контакта с Джекс, хотя сама прекрасно понимала, что от такого человека, как Солнышко, невозможно спрятаться. И правда, каждый раз она непременно находила её. Солнышко старательно делала вид, словно ничего не произошло, и Гвинет не пытается уйти от неё как можно дальше каждый раз, когда только увидит её в коридоре или услышит звонкий голос, хотя частично она была права. Гвинет самого начала не испытывала к Джекс ни симпатии, ни отвращения: на самом деле ей было всё равно и на Солнышко, и на её друга, и на их расспросы. Уж таким человеком она выросла… для которого люди являлись лишь декорациями в театре, и самое главное, чтобы на фоне них она выделялась больше всех. Раз эта Солнышко уговаривала на дружбу, так уж и быть, ведь в скором времени сама от неё откажется. Однако в тот день в Гвинет будто что-то замкнуло, и воспитания ледяной водой окатили её с ног до головы, напрочь выбив хоть малейшую здравую мысль из головы. Ничего особенно ведь не произошло, но смесь из бессонницы и раздражительных расспросов надоедливой компании давили на Вагнер тяжким грузом. Она не переносила шумные места и скопления людей, так же, как и расспросы и мнимое волнение. Солнышко была слишком активной, слишком навязчивой и, в конце концов, слишком любопытной. В то время как Гвинет старательно пыталась уйти от прошлого, Джекс всеми силами хотела узнать о нём как можно больше. Этим и отталкивала от себя. Как незнакомый человек может проявлять столь большое внимание к первому встречному? Разве это нормально? Такие люди всегда падали под подозрение Вагнер — таким, как они, точно нельзя доверять. И сколько бы Гвинет Вагнер ни пыталась найти друзей, это всегда приносило только ещё большее одиночество. Лучший должен оставаться лучшим, и если ради этого нужно пойти по головам, Гвинет, не задумываясь, это сделает. У такого человека не может быть друзей — такой урок однажды дала ей мать.

…

— Мама! Детский счастливый окрик послышался за дверью; в ту же секунду она настежь раскрылась, тупо ударившись ручкой о стену. Женщина, сидевшая за компьютерным столом, содрогнулась от удара, на её лице отразилось раздражение, но вслед за этим пришло снисхождение и приветливая улыбка. Потерев усталые глаза рукой, Аманда повернулась на стуле к ребенку, стоявшему за порогом. — Сегодня так рано? Ты чего такая счастливая, может, получила очередную пятёрку? — ласково, с невесомой нежностью произнесла Аманда, вытянув руки для объятий, — давай, иди к маме и покажи, что у тебя там такого. — Не-е-е-ет! Это не пятерка, это лучше! Я ещё не видела, но пришли результаты конкурса. На, смотри, — подбежав к матери с улыбкой, пролепетала Гвинет, а затем протянула в руки женщине листок. Малышка раскачивалась из стороны в сторону, в нетерпении посматривая на лицо материи, изучающую бумагу, ожидая похвалы. — Так, что же здесь у нас такого хоро… Голос Аманды внезапно прервался: взгляд её сквозил серьёзностью, почти граничащей с гневом, а улыбка пропала с лица. Рука, которая гладила макушку Гвинет, упала. Прошли долгие минуты, после которых Аманда крепко сжала листок в руке и что есть силы разорвала на мелкие кусочки. — Ма… ма? Женщина в тот же момент схватила Гвинет за ворот рубашки и подняла над землёй, смотря на лицо девочки сжигающим гневом. — Как думаешь, какое место ты заняла, а? — Первое… к… конечно же, — неуверенно промямлила Гвинет. — Ты что, издеваешься надо мной? — во весь голос крикнула Аманда в лицо дочери. — На первом месте какая-то Делина! Или подожди… а разве не эту дуру ты водила к нам домой для совместных занятий? Помогала ей, да? — Она… ей тяжело было усваивать материал, вот… я и помогла, — заикаясь, прошептала Гвинет, взявшись за руки матери на своём воротнике. — Прости, мамочка, я обязательно займу первое место в следующий раз! Жестко и непреклонно, смотря прямо в глаза дочери, отчетливо выговаривая каждое слово, проговорила Аманда: — Ты что, не понимаешь?! Мне не нужно в следующий раз, мне нужно прямо сейчас! Ты должна всегда быть первой, только такие люди могут добиться всего в этом мире! Разве я тебе не говорила? В противном случае ты будешь лишь ни на что не способной, каждый в этом мире сможет вытереть о тебя ноги. — Я понимаю… понимаю, — из глаз Гвинет вот-вот должны были политься слёзы. Заметив это и застыв, Аманда отпустила ворот рубашки дочери и, увидев, как маленькая слеза спустилась по щеке Гвинет, мягко стёрла её большим пальцем руки. — Ну-ну, хватит. Прости меня, я не хотела. Ты ведь знаешь, я хочу тебе лишь добра. Я только хотела сказать, что не нужно заботиться о других, они и сами справятся, — мягко успокаивала дочь Аманда, приобняв её за плечи и очередной раз опустив свою руки на макушку, медленно поглаживая. — Ты ведь у меня другая, ты у меня такая талантливая, а если будешь смотреть на грязь под ногами, то сама не заметишь, как станешь ею. Понимаешь? Ты должна заботиться лишь о себе. Все хотят тебе только плохого, каждый хочет, чтобы ты была грязью, и только мама всегда поймёт и сделает только лучше. Крепче обняв Гвинет, Аманда несколько раз поцеловала её в лоб и снова погладила по голове. — Да, мамочка! Я понимаю, я постараюсь! — утерев слезы, твёрдо пообещала Гвинет, ответив матери на объятия. Ведь она верила: мама никогда, чтобы ни случилось, не сделает плохого. Хрупкому разуму ребёнка хотелось верить в эту ложь.

…

Утро пятницы прошло подозрительно мирно, скорее всего, благодаря тому, что Гвинет наконец-то смогла одолеть бессонницу, уснуть и даже получить полноценный восьмичасовой сон. Спокойствия прибавляло известие о том, что мать уехала в командировку ещё в четверг, так что несколько дней её точно не будет видно дома, а значит, все выходные в распоряжении Гвинет. Мари разбудила её в семь часов утра, и пока Гвинет приводила себя в порядок в ванной комнате, служанка хлопотала на кухне. Позавтракав рисовой кашей с допингом клубники и закусив тостами, Гвинет поразилась своему неожиданному апетиту, которого давно не ощущала. Так как расписание уроков представляло из себя совокупность простых предметов, день в академии обещал быть легким и непринужденным. Первым предметом Гвинет стало сольфеджио, в то время как Солнышко предстояло пойти на гармонию. На удивление, они даже не встретились в коридоре, хотя Гвинет это играло только на руку. Однозначно ей стало лучше, пускай и совсем на немного, однако сталкиваться с Джекс она по-прежнему не испытывала большого желания. Гвинет не могла объяснить причину своего избегания; это было что-то, сравнимое с беспричинной обидой, хотя такую трактовку Вагнер не желала воспринимать. Безусловно, она понимала: рано или поздно ей придётся столкнуться с Солнышко напрямую и выслушать её вопросы «почему да по какой причине», однако она всеми силами хотела отсрочить этот момент. Да вот только отложить получилось ненадолго: последним предметом по расписанию шла история музыки — как у Гвинет, так и у Солнышки. Вагнер надеялась как можно быстрее отсидеть этот последний урок и убежать, куда глаза глядят, лишь бы не встретиться с Джекс лбом к лбу.

…

— Эй, приветик! Ты как? Джекс развернула стул впереди стоящей парты к Гвинет так, чтобы она могла сесть к ней лицом. Усевшись на стул, Солнышко непринужденно положила руки на парту Гвинет и легла на них, внимательно наблюдая за реакцией Вагнер. Во взгляде Джекс читались интерес и нетерпение, с каким-то еле заметным волнением. В ответ на это Гвинет лишь брезгливо убрала учебники, на которые легла Джекс и, ответив на её взгляд, сообщила: — Нормально, но до этого момента дела шли куда лучше. Как обычно, Солнышко показывала чудеса выдержки и спокойствия, проглотив прямой намёк Гвинет, что ей не сильно-то хочется с Джекс тут болтать… да даже просто рядом находиться. — Ну, знаешь, учитель Балдер отменил историю музыки, так что у нас окно. Все ушли в кафе или по улице пройтись, а ты тут одна-оденёшенька сидишь. Нельзя так, вот я и подумала составить тебе компанию. — Спасибо за такое неравнодушие, но, мне кажется, я и сама хорошо справлялась, — кинула в ответ Гвинет, положив локоть на парту, подперев лицо рукой и отвернувшись от взгляда Солнышки к окну. — Всегда пожалуйста! А вообще… я не только поэтому с тобой осталась. Тут такое дело… у нас выходные ведь, — со вздохом проговорила Солнышко и, улыбнувшись, продолжила. — Так вот, мы хотели вечеринку устроить, дома у меня будем. Кайла ты знаешь, меня тоже, ну ещё пару ребят из группы будут. Ты как? Что думаешь? — А что я могу думать? Мне на твои вечеринки класть, да и у тебя компания нехилая такая, вам и без меня будет тесно, — разговор Гвинет больше продолжать не намеревалась. Открыв учебник, она надела маску серьёзности и задумчивости, анализируя и составляя конспект, который Балдер попросил сделать в своё отсутствие. Но как и прежде, Солнышко заканчивать не желала. — Ты что, серьёзно? Ну кто же в здравом уме делает домашку в школе? — Как минимум, мне жаль своего времени, не люблю тратить его впустую, — по-прежнему сконцентрировав свой взгляд в тетрадь, произнесла Гвинет. — Говоришь точь-в-точь как Кайл, прям пугаешь, — Солнышко аж передернуло, однако, не увидев реакции со стороны Гвинет, она жалобно попросила, сложив руки в молитвенном жесте. — Эх, ну ты всё-таки подумай. Мы кино посмотрим, на халяву поедим да и вообще приятно день проведём. — Ага, попытаюсь, — бесстрастно отмахнулась Вагнер. Больше Джекс не пыталась разговорить Гвинет, всё равно это гиблое дело. Встав со стула, она села к Гвинет за парту и, не увидев сопротивления в ответ на вторжение, достала свои учебные принадлежности и принялась за домашние задание. Она не спрашивала помощи у Гвинет, сама по себе тихо сидела рядом и иногда бросала взгляд на завораживающие зрелище — холодно-бледное лицо Вагнер. И только внимательнее рассмотрев лицо Гвинет в профиль, Солнышко заметила на её носу маленькую горбинку. По мнению окружающих, это являлось изъяном; тем, что могло испортить внешность человека и от чего хотели избавиться почти все его обладатели. Однако теперь, когда Джекс увидела этот изъян в Гвинет, он не казался изъяном. Наоборот, с ним лицо Гвинет ещё больше походило на аристократическое, словно так и должно быть. Хотя Вагнер и не представляла из себя красавицу, она имела притягательную внешность — на таких людей другие могли смотреть вечно, поэтому Джекс не успела опомниться, как прозвенел звонок на перемену. Засмотревшись, Солнышко даже половину конспекта не успела написать, чего нельзя было сказать о Вагнер, которая как раз всё успешно закончила и, как только услышала звонок, спешно начала собирать учебники в сумку, затем, даже не посмотрев на Солнышко, вышла из кабинета. Опомнившись, Джекс выбежала вслед за Гвинет. — Подожди, может, поговорим ещё? — впопыхах крикнула Джекс. Гвинет, пройдя ещё несколько шагов, всё же остановилась и, обернувшись в пол-оборота, пристально посмотрела на Джекс. В её глазах отражалось раздражение, ещё чуть-чуть — и она окончательно потеряет терпение. Этого Солнышко и добивалась. — Зачем? Джекс, разве нам есть, о чём говорить? — Ты ведь понимаешь, что всё это время я стараюсь вести себя, как обычно? Думаешь, я совсем дура, что не понимаю, почему ты меня избегаешь? — спокойно и размеренно начала Джекс, при этом всё ближе подходя к Гвинет. — Ха, не понимаю, о чём ты… мне пора, — снова отмахнулась Гвинет и уже хотела развернуться к лестнице, как её внезапно остановили, схватив за руку. — Прости, я тогда поступила неправильно. Я хотела быстрее стать ближе к тебе, хотела узнать больше, но я не думала, что это будет так неприятно тебе. Мне нужно было уважать твои личные границы. Я не хотела обидеть. Ни я, ни Кайл, не хотели сделать ничего плохого, мы просто пытались подружиться с тобой. — Да что ты несёшь, хватит! — уже в ярости крикнула Гвинет, откинув руку Джекс. — Да что ты о себе возомнила? Я — и обижаюсь, да на такую как ты? Ты хоть понимаешь, что несёшь? Да мне на вас всех плевать! — Знаю, именно поэтому тебе так одиноко, — на лице Солнышко вновь появилась снисходительная, понимающая улыбка; настолько светлая, что невозможно от неё отвернуться; улыбка, способная простить всё на этой земле. Джекс смотрела на Гвинет пронзительно, словно смотрела не на неё, а куда-то за ней... глубже, в самую душу, раскладывая, распутывая каждый клочок её воспоминаний. От этого взгляда нельзя скрыться, убежать — настолько прямым и беззлобным он был, вызывающим необъяснимое доверие, слабость, приступающий к горлу комок. Она всегда так смотрела на Гвинет — та просто не принимала это близко к сердцу. А Джекс видела её настоящую ещё тогда, в первый день их встречи… видела и молчала. Это выбило Гвинет из равновесия, заставило впасть в ступор и потерять дар речи. Ей оставалось лишь только глупо смотреть на лицо Солнышка. — Эй, почему ты так отрешена от дружбы? — её ласковый голос вывел Гвинет из прострации и, придя в себя, она сама не поняла, почему решила открыться и рассказать то, что в обычное время предпочитала старательно скрывать. Наверное, всё из-за этого всевидящего взгляда, которому невозможно солгать. — Я была и буду лучшей. Зачем мне друзья, а? Чем они мне могут? Хах, они только будут мешаться под ногами и обвинять в несправедливости. Друзьям вечно что-то нужно: все хотят, чтобы их ценили и выбирали только их. Но я всегда выберу только победу. — И ты думаешь, что я точно такая же? — улыбка пропала с лица Джекс, однако она по-прежнему сжимала руку Гвинет в своей. — А что, нет? Сейчас ты вся такая белая и пушистая, а когда будут проходить зимние соревнования, сразу перестанешь играть в дружбу! Ведь друзья не могут быть соперниками — будешь давить на жалость. Но мне на тебя плевать. Ах и да, удивлена, что я знаю про это соревнование? Я собираюсь занять первое место. Поэтому не стой на моём пути, иначе я раздавлю тебя, — подойдя ближе к Солнышко, прошипела ей в лицо Гвинет. — Пытаешься меня напугать? Да вот только знаешь… не нужно мне это первое место. У меня совершенно другая мечта. — И какая же? — Первый раз ты интересуешься мной, я рада, — улыбнулась уголком губ Джекс, продолжая. — Ну а что насчёт моей мечты… хочу исполнить песни своего отца. Так что раз я не претендую на первое место, мы ведь можем дружить? — Я не понимаю тебя, совершенно, — растерянно прошептала Гвинет. — А я тебя — да, на самом деле, мы похожи больше, чем ты думаешь. Когда-то я тоже думала, что всё хорошо и обманывала себя каждый день. Но знаешь, это не решение проблемы… ты так только сильнее увязнешь в болоте. Я хочу помочь тебе, правда. Поверь мне, Гвинет. — Не понимаю, о чём ты. Со мной все в порядке, мне не нужна от тебя никакая помощь, — Гвинет вновь почувствовала, как раздражение готово хлынуть на неё новой волной. Сильнее, чем прежде. — Да? Но разве это твоё желание стать лучшей? — на это раз Джекс не улыбалась, что-то в её взгляде погасло, а лицо помрачнело. — Какова же твоя настоящая мечта? Этот вопрос прозвучал эхом не только в коридоре, но и в голове Гвинет. Словно удар под дых, после которого теряешь равновесие. Она совершенно не ожидала такого вопроса и того, что лицо Солнышко может быть и таким — холодным и до пугающе серьёзным. Подождав секунду, Джекс снова подала голос: — Это так странно, даже для меня самой. Смотрю и вижу тебя насквозь. Разве у тебя всё хорошо? Ты избегаешь шумные места и людей, всегда ведёшь себя отстраненно, твоё лицо порой лишено эмоций. Ты говоришь, что хочешь стать лучшей, но когда ты говоришь об этом, на твоём лице я вижу лишь злость и раздражение: ни огня мечты, ни стремления в твоих глазах нет. На самом деле тебе ведь всё это совсем не нужно, ведь так? Ты ведь хочешь уйти отсюда, тебе здесь явно не нравится, и дома тоже. Ты не чувствуешь никакого облегчения, когда идёшь домой. На самом деле я вижу, как ты отчаянно просишь о помощи, но отталкиваешь тех, кто может протянуть тебе руку, поэтому что всё ещё живёшь в прошлом. Ты ненавидишь людей, но ищешь в них спасения… может, на самом деле ты ненавидишь конкретного человека, а не всех? — сделав паузу, Солнышко в очередной раз повторила. — Я не могу пройти мимо, я хочу помочь. — Нет… это… неправда… Я нормальная, со мной всё хорошо… да ты же меня совсем не знаешь, — почему-то Гвинет сама не заметила, как начала смеяться. — Всего пару дней знакомы, а ты строишь из себя будто всю жизнь не разлей вода были. Я совсем могу справиться сама! — Прекрати себе врать. Я всего лишь хочу… стой, Гвинет! Вагнер резко вырвалась из руки Солнышко и как можно быстрее побежала к выходу из академии. Мысли путались, грозились взорваться и окончательно освободить вот-вот нахлынувшую истерику. Все слова Джекс переворачивали голову вверх дном, заставляя вырывать из памяти забытые клочки боли и слёз. Ещё немного — и от того, с какой жадностью Гвинет хватала воздух ртом, лёгкие лопнут. Только бы бежать изо всех сил, не разбирая дороги… лишь бы исчезнуть и никогда больше не вспоминать. Она ведь знала всё это и без этой надоедливой девчонки! Прекрасно всё знала, но ничего не могла сделать. Да и что мог вообще сделать совершенно один маленький ребёнок? Поэтому продолжала придумывать оправдания, надеясь, что когда-нибудь станет лучше, что когда-нибудь всё изменится. Ведь если потерять надежду… Зачем жить дальше? Чтобы Гвинет продолжала просыпаться по утрам, каждый божий день она вбивала себе в голову, что если подождать, если приспособиться, то мама всё поймёт, образумится. Да и ведь не всегда было так плохо, правда? Случались и приятные, счастливые отрезки времени, когда мама была по-настоящему добра. Гвинет лелеяла и берегла эти воспоминания каждый раз, когда боль накатывала с новой силой. Ведь мама, какая бы ни была, все ещё любит её? …. ведь любит же? Но с каждым годом надежда умирала, а пустота постепенно занимала её место. И вот, ей уже восемнадцать, теперь она совсем не маленькая и может решать свою судьбу сама. Однако Гвинет стала настолько зависимой от матери, что больше и не знала, как ей жить, если не по её уставу. Пришла в себя Вагнер только оказавшись в тёмной подворотне, без понятия о том, где находится, с ободранными коленями, — видимо, она не заметила, как падала. Боль совсем не ощущалась. Она пыталась перевести дыхание, оперев руки на колени, когда увидела несколько капель на асфальте. Дотронувшись рукой своей щеки, Вагнер поняла, что плачет и безудержно смеется. Настолько сильно, что даже не может остановиться. «Я так хотела это забыть, что почти поверила, что всё хорошо. Поэтому и не хотела с тобой сближаться, ведь это значило открыться, рассказать и вспомнить. Я не хотела это чувствовать». «Прости, Джекс». ...