ПОЕЗД

      Ее… проводник?.. вагоновожатый?.. жмет черненькую лакированную кнопку звонка машинисту, едва она проходит достаточно в глубь вагона, чтобы не успеть выскочить, если что.       ― Дима, родной, трогай, ― на том конце, в кабине, что-то мало похожее на человеческий голос трещит в ответ, и связь обрывается.       Бледно-желтые двери захлопываются плавно и быстро, в мгновение, почти беззвучно соприкасаясь прорезиненными краями створок. ПОЕЗД, раскачиваясь и набирая ход, ныряет в адово-черную пасть тоннеля, чтобы за пару ударов сердца выскочить из него, пронестись по открытому воздуху ― по узкому мосту через сонную вялую Яузу, ― мелькнуть бежево-бурой стрелой вдоль платформы «Сокольников» и полететь дальше, дальше, быстрее, быстрее, как будто у ПОЕЗДА не колесные пары ― крылья!..       ― Садись-ка лучше, милая, ― просит проводник и, обеими руками накрепко вцепившись в поручень, устраивается на сиденье. Юлька, чувствуя, что ПОЕЗД разгоняется все сильней, а за окнами уже не разобрать, где тоннель, а где станция, послушно следует его примеру, усаживаясь напротив. Сидение жестковато и пружинит смешно. Хорошо, что вагоны здесь ― не с самых первых составов, не то бы пришлось сидеть на конском волосе. С потолка, из кругленьких, похожих на бутоны ламп, ― на них, на сиденья, на двери и на затоптанный стертый пол ― льется желтый (точь-в-точь одуванчиковый!..) спокойный свет.       Теперь можно хорошенько рассмотреть этого странного незнакомца, заманившего ее в ПОЕЗД.       У него старое, изборожденное морщинами лицо, неприметное и притягательное одновременно; глаза ― живые и умные, молодые даже; таких глаз не бывает у тронувшихся рассудком стариков или запойных пьяниц. Руки ― большие, рабочие и грубые, нос ― картофелиной, но ничуть не багрово-сизый. Незнакомец носит распахнутую на груди грязную куртку, пестрящую заплатами, невнятного цвета застиранный свитер и черные штаны, вправленные в армейские сапоги, чьи тупые носы отчаянно уже просят каши.       ПОЕЗД сквозь его фигуру не видно, но Юлька знает, знает каким-то особым, развившимся внезапно чутьем, что он тоже… мертвый.       Проводник немного похож на дедушку и одновременно ― на преподавателя истории мировой экономики с первого курса, который на всех-всех па́рах ― в тему и просто так ― бесконечно поминал Маркса.       ― Ну, милая, знакомы будем? Я ― ДядьМиша, ― произносит он добродушным басом. ― Провожатый здешний. Можно сразу и на «ты», мы тут все равные.       ― Юля… ― отвечает она, потупив глаза. Юлька не знает, как держать себя с ним, лишь ощущает, что несмотря на сказанное, у ДядьМиши есть какая-то странная, необъяснимая власть над этим ПОЕЗДОМ, и что нужно держаться сейчас его.       ― Что последнее помнишь, дочка? До платформы, ― уточняет, сложив длинные узловатые пальцы домиком.       ― Фары, ― робко говорит Юлька. В иное время у нее от стыда безжалостно бы пылали уши, но смерть избавляет от этого позора. ― У меня… конспект улетел, я за ним потянулась, упала, а потом… У меня ведь… зачет был сегодня. А я…       ДядьМиша кивает с сочувствием: мол, права она, не будет у нее больше зачетов, самый главный ― жизнь ― она досрочно сдала.       ― Что это за поезд?.. ― чуть смелея, Юлька задает самый главный вопрос, хотя ответ… крутится уже в голове надоедливой мухой, никак не желающей погибать в холодную осень. Кто не знает городскую легенду про поезд-призрак!..       Кажется, только что они проскакивают застекленную панораму «Воробьевых Гор»; и где-то вдалеке за голою чернотой деревьев мелькает знакомый силуэт подсвеченного шпиля ГЗ.       ДядьМиша, услыхав вопрос, мгновенно расцветает, молодеет на глазах. Точно только его и ждал. Он поднимается, держась одной рукой за поручень, а вторую прижимает к груди против сердца и громко на весь вагон декламирует:       ― «Там волны с блесками и всплесками Непрекращаемого танца, И там летит скачками резкими Корабль Летучего Голландца!..» Гумилев. Николай Степаныч, ― объясняет он с широкой улыбкой, и становится видно зияющие чернотою дыры заместо нескольких зубов. ― «Капитаны». Отрывок, выразительный, одна штука. Не читала?.. ― Юлька мотает головой. Она знает у Гумилева только «Жирафа», о чем тут же сообщает ДядьМише, чтоб он не подумал вдруг, что она неуч дремучий. Ей почему-то это важно. Тот кивает с теплотой и продолжает рассказ:       ― Я, стало быть, это к чему: мы ― такой же вот, значится, «Голландец». Только поезд. Откуда взялся ― даже Инженер не знает, а он тут дольше всех, дольше даж метростроевцев. Крутимся мы по веткам, подбираем любого, кто в метро погиб: на станции, под колесами… Я-то сам в вестибюле на «Соколе» околел, в зиму лютую, годков эдак… пять назад, если не соврать… Или шесть?.. Вроде бы и улица рядом, ― а меня сюда!.. О чем эт, собсна, я?.. А-а. Вот. Собираем мы, значится, всех несчастных со времен закладки первой станции ― и по день нынешний. И дальше будем собирать, пока метро работать станет. А оно станет. Столице-то без метро ― никак!..       С последним не согласиться просто глупо.       ― Я поняла. Что теперь? ― Юлька смелеет и смотрит уже без боязни или смущения в открытое доброе лицо, в лучащиеся житейскою мудростью глаза.       ― А что теперь?.. ― удивляется ДядьМиша, усаживаясь обратно. ― ПОЕЗД тебя мне на замену выбрал. Сам!.. Провожатой станешь, как я. Дело наше нехитрое, только-то и всего, что ПОЕЗДА слушаться, души встречать-отправлять по вагонам, но!.. ― тут он вздергивает к потолку указательный палец, ― опыта да сноровки надо немало. Особливо с Самовольцами. Или в местах нехороших. Слушай меня, дочка, все покажу-расскажу. С ДядьМишей не пропадешь!..       

***

      Мамино «правило двадцати секунд» при первом знакомстве безотказно срабатывает и с ДядьМишей. Он и правда был когда-то профессором ― в Горьковском Литературном, потом вышел на нищенскую одинокую пенсию, оказался ― будучи человеком доверчивым и незлобливым ― обманут и выкинут из собственной квартиры. Очутился на улице.       ДядьМиша ― старик гордый. Он не прибивается к бездомным с вокзалов, что держатся вместе, кучей, не уходит на окраины к теплотрассам, а остается в своем районе одиночкой. Он бродит вдоль Ленинградки, созерцая с грустью, как над знакомыми «сталинками» вдоль шоссе поднимаются все выше и выше бездушные стеклянные головы корпусов элитных ЖК. Спать уходит в вестибюль «Сокола», там при входе пассажирам обдувает ноги сильный поток теплого воздуха, но ночью это живительное горячее дыханье, конечно, отключают.       Там же его забирает Смерть, костяными пальцами опускает под землю, открывает перед ним двери ПОЕЗДА.       Юлька знает, что стариков, превратившихся в бездомных, сожранных голодом, болезнями и зимою, хоронят в номерных безымянных могилах, а то и вовсе ― в общей, в мешанине тел таких же несчастных, вместе с теми, кого не смогли опознать родные или вовсе отказались забирать. Ей ужасно жалко ДядьМишу, но он лишь отмахивается: «Полно, дочка. На кой мне эта могила сдалась? Я тут теперь не один. Нужный».       ДядьМиша мастерски сыплет цитатами из русских классиков, печальными строфами поэтов Серебряного Века, а иногда ― в хорошем расположении духа ― мурлычет себе под нос что-то из Высоцкого. Чаще всего ― «Если друг оказался вдруг».       Юльке кажется, что это ― про закат его жизни, про то, что случилось с ним.       Юлька боится спросить, боится увидеть, как скривятся на вопрос морщинистые губы, как в зрачках мелькнет и потухнет отзвук застарелой боли.       Поэтому Юлька не спрашивает.       Провожатый ― важная, почетная должность. Шутка ли ― второй после Машиниста!.. На Провожатого нужно учиться прилежно и долго, но самое главное тут ― слушать сердце, сделав его безошибочным, надежно отлаженным радаром, жестоким и всепрощающим одновременно.       У Юльки оно ― не такое.       ― Я ведь обычная, ― жалуется она ДядьМише, а сама украдкою посматривает на свое отраженье в окошке ― ну правда ведь, не красавица, не гений, зубрилка, мышь серая и синий чулок, вот она кто. ― Вот совсем-совсем обычная. Нет во мне ничего выдающегося для такой-то работы.       ― Зря наговариваешь на себя, девонька, ― улыбается он. ― На нашу работу только выдающиеся и требуются. ПОЕЗД сам знает, кто сдюжит, а кто засыплется. Провожатому большое да крепкое сердце нужно. Большое-большое, как океан за Тропиком Козерога!.. Была б ты обычной, не говорили б мы с тобой, сидела б ты в вагоне Случайных и никогда б оттуда не вылезла. А тут у тебя ― свобода!.. Любой вагон ― как на ладони, судьбы людские по взгляду одному читаешь!.. Обычная, как же, ― дразнится, подмигивая, и в миг этот кажется, будто весь огромный груз прожитых лет падает с плеч его, и Юлька тоже улыбается в ответ, порывисто обнимает ДядьМишу, как дедушку.       ― Жизнь ― это чудо, милая, ― поучительно говорит Провожатый, цепко хватая Юлькины запястья. ― А чудо ― оно на то и чудо, что человеческому пониманию недоступно и конца не имеет. Ничто ниоткуда не появляется и бесследно не пропадает, запомни. Жизнь ― предложение сложносочиненное, а смерть ― смерти ― не точки, запятые. Так-то.       

***

      ДядьМиша похож на волшебника, на Гэндальфа и Дамблдора вместе взятых. Хотя у него нет длинной бороды до пупа, нет очков-половинок, посоха или волшебной палочки, ДядьМиша умеет творить волшебство ― или же оно, заключенное в темной бездне перегонов и гудящих проводов, в промятых ступенях пересадочных лестниц проявляется само, стоит только подъехать ПОЕЗДУ.       На «Площади Революции» собака пограничника радостно носится по призрачной станции, неподвижная, бронзово-мертвая в мире живых. Важно ходит петух, сбежавший от птичницы, переговариваются красноармейцы и матросы, стреляя друг у друга самокрутки, и вертится чудо-глобус в руках у пары маленьких пионеров.       ДядьМиша показывает дырку от пули на «Библиотеке Ленина» и древние раковины аммонитов, замурованные в стенах «Добрынинской». Порою на «Чистых прудах» внезапно разъезжаются стены, и тогда перед Юлькой предстают призраки засыпанных Поганых болот, где под грозо́вым небом славян на большом старом капище волхвы режут в дар богам черного быка.       ПОЕЗД летит стрелою, летит по веткам в строгом порядке, который кто-то давно определил ему (это, наверное, было даже еще до Инженера): линия номер раз, линия номер два, линия номер три ― с севера на юг и никогда наоборот. Только с Кольцевой вот оказия: ее проезжают дважды, по часовой и против.       Иногда Машинист дает гудок: резкий, громкий, не похожий на тот, который издают обычные поезда. Гудок ПОЕЗДА разрезает время и пространство. Не надвое ― на множество лоскутов, больших и малых, времен старых, канувших глубже тоннелей подземки, и новых, случившихся едва не вчера. Скрежещет ленивыми шестернями, проснувшись, огромный эскалатор на «Авиамоторной», лязгает окровавленными ― с восемьдесят второго ― ступенями, ждет притаившимся зверем новой добычи, зазевавшихся человечков, которых с довольным урчаньем перемелет в железном нутре. Рвутся снаряды Великой Отечественной перед вестибюлем «Арбатской», стонут люди в застенках «Лубянки» на перегоне под «Кузнецким мостом», и журчит вином да кровью говорливая Неглинка, запрятанная подальше от любопытных диггерских глаз в глухие трубы.       В метро множество тайн и загадок, прикоснуться к которым можно лишь после собственного конца.       Юлька замечает, что некоторые… живые видят ПОЕЗД, и в их глазах отражается ужас. Редко у кого ― кто только верит в эту легенду, конечно, ― радость от встречи, внутреннее торжество: «Я же говорил!». Но взрослых таких мало. Чаще всего их замечают дети, смотрят во все глаза. ПОЕЗД успевает показать им черный хвост прежде, чем они разревутся. Мать или бабушка станут их утешать, кого-то, быть может, сердито одернут, но дитя так и не сможет объяснить заворочавшийся где-то под сердцем страх, сжимающий маленькое тельце до крупной дрожи.       У ДядьМиши и на это есть чудесный поэтичный ответ из тех же «Капитанов», вновь про «Голландца»:       ― И если в час прозрачный утренний Пловцы в морях его встречали, Их вечно мучил голос внутренний Слепым предвестием печали.       Юлька думает, что это очень правдиво и точно, и вот совершенно про них. Жаль только, в подземке нет огней Святого Эльма, сопровождающих призрачный корабль ― тогда сходство было бы почти что полным.       

***

      Юлька теряет счет времени: на призрачных платформах все табло выключены или затянуты черным туманом; только выскакивая на открытую «голубую» или редкие небесные перегоны можно понять, какое сейчас ― у живых ― время суток.       На дворе все еще стоит зима, и ветер, странник, которому рады в обоих мирах, щедро кидается в окна ПОЕЗДА бесцветно-белым фальшивым снегом. Он залетает иногда в приоткрытые форточки, Юлька ловит его в ладони, но не чувствует ни холода, ни колкой влаги, когда снег тает на пальцах.       Одногруппники закрывают зачетную сессию.       Новый Год мама встречает без нее.       В опустевшей разом траурной квартире, наверное, даже не ставят елку, ― думает Юлька и ― сама не понимая, как ― в следующий миг уже ревет без слез в ДядьМишу.       Елку в ПОЕЗДЕ не достать, хотя, если призадуматься хорошенько, праздничное дерево тоже мертвое, как и все здешние пассажиры, но про Новый Год никто почему-то не вспоминает. Может быть потому, что время для них для всех сливается в бесконечную полосу, черно-серую из-за нескончаемых перегонов, но разбавленную мраморными облицовками станций да яркими пятнами витражей на «Новослободской».       ― Слишком цепляешься за старое, ― журит ее ДядьМиша. ― Старое на то и старое, что уже быльем поросло, нечего его помнить, когда жизнь новая тебе дадена.       ― Да разве же это жизнь?.. ― бросает в сердцах Юлька и, сжимая кулаки, уходит в конец их вагона. В окнах под серым насупившимся небом на мгновенье мелькают разноцветные башенки Измайловского кремля.       ДядьМиша некоторое время ждет, а потом садится рядом, берет ее ладонь в свою.       ― Ты на меня не сердись, дочка. Со своей колокольни всех мерить привык. Мне-то в жизни прежней хвататься было не за что, вот и радуюсь нынешней. Знаешь-ка, что?       ― Что? ― осторожно любопытствует Юлька. Она не сердится, просто порой нападает такая тоска… Необъяснимая, тягучая, горькая.       ― Давай-ка мы с тобой по вагонам пройдем? Покажу, где у нас кто, развеешься, людей посмотришь. Провожатой всё про всех знать важно! Пойдем, милая. Вагонов у нас хватает, а времени ― и того больше.