ПОЕЗД

      Сперва они заглядывают в кабину Машиниста ― ДядьМиша отпирает ничем не примечательную, как и в обычных поездах дверь выуженным из куртки трехгранным ключом. Юлька надеется встретить там кого-то вроде него, удивительную живую душу, оставшуюся на своем посту и после смерти, а встречает только тьму. Вернее, не так: Тьму. В кабине клубится все та же черная мгла, призрачной вуалью стыдливо скрывающая тела станций, а здесь ― плотная, забивающая ноздри тяжелым духом, пахнущая перестоявшим вязким киселем из школьной столовой, горелым мясом да оголенными проводами.       Машиниста ― если, конечно, можно назвать так изъеденную Тьмой фигуру, в которой мало что похоже на человека, ― едва видно за панелью ПОЕЗДА. На панели горят огоньки, ярко-алые, точно выкинутые в этот мир угли из Преисподней; скрипят здоровые рычаги, приводимые в движение неосязаемыми щупальцами тьмы, и сами собой нажимаются кнопки. Махина ПОЕЗДА, думает Юлька, управляется лишь силой мысли этой несчастной души, обреченной навсегда слиться, спаяться с их подземным «Голландцем» в одно.       «Это Дима, ― шепотом объясняет Юльке ДядьМиша. ― У него на работе сердечный приступ случился, так и затянуло к нам. Эх, молодой был парень, жить да жить, а вот на тебе. Тут у нас, милая, всё на нем держится».       Когда они выходят из кабины в свой первый, самый важный вагон, Юльке в мгновение становится легче. Тьма давит, выталкивает из себя поначалу чужеродное ей, а потом вдруг, притихнув, ночным вампиром принимается сосать крохи не-жизни, удерживающие Юльку среди сонма таких же бедолаг. Без Тьмы дышится лучше, свободнее, без Тьмы Юлька чувствует себя… почти живой.       ― Давайте… больше к нему не пойдем, ― просит она, откинув голову почти на самое окно. Огромной приливной волною накатывает слабость, и ей совсем не хочется больше двигаться, только свернуться эмбрионом на пружинящем сидении и заснуть ― как раньше, точь-в-точь после тяжелого экзамена.       ДядьМиша садится рядом и большой своею ладонью гладит ее ласково по волосам.       ― Тяжко, дочка? И мне тож тяжко, хоть и… полегче, чем тебе чутка. Я-то тут дольше, привычней ко всякому... Понимаешь теперь, отчего мы с ним только по связи?..       Юлька соглашается молча.       ― Ну, дальше пойдем? Или хватит с тебя на сегодня?       С Юльки определенно хватит, но она упрямо поднимается.       ― Я готова.       ПОЕЗД под оглушительный скрежет колесных пар и вой ветра-плакальщика бросает свое огромное двухцветное тело на новую линию.       

***

      У ПОЕЗДА много вагонов, больше, чем у простого состава, и сложно вообразить, как весь он помещается на станциях. Это, верно, какая-то старая магия, что пока не доступна Юльке, но непременно будет ― как только она займет место ДядьМиши на важном посту Провожатой, а пока… пока Юлька просто идет за ним, здоровается с остальными заложниками ПОЕЗДА и поражается на каждом шагу. Перед ней приоткрывается завеса Истории, и сама она является Юльке во многих, самых разных лицах, в диковинных воплощениях.       Юлька ненадолго остается слушать гитару у приветливых метростроевцев, которых завалило в тоннеле в тридцатые; рассказывает про свой мир под удивленные и недоверчивые возгласы. Честные, бесхитростные люди с открытыми лицами, любящие даже нынешнюю свою не-жизнь, навсегда отпечатываются в памяти. Многие из них ― с техникумов, рабфаков, есть студенты, как и она.       ― Ты вот скажи, ― допытывается гитарист-Колька, душа всей честной компании и главный весельчак вагона, ― правда, что ль, сама на факультет экономии захотела?..       Люди тридцатых плохо представляют себе современную экономическую науку, ее ценность в непростое время; плохо представляют «невидимую руку рынка» и сложность международных финансовых отношений.       «Если не можете объяснить пройденное в двух словах даже самой далекой от предмета личности, что вы тогда выучили?» ― строго спрашивает декан весь их поток однажды ― кажется, это было бесконечно давно, в другой жизни, в другом времени, с другой Юлькой...       Юлька может. Но они все равно не понимают.       И это их непонимание будит в ней застарелую боль, ту, которую она так глубоко прячет в себе, что даже и не помнит, а была ли она когда-то, эта боль.       …Юлька грезит истфаком, Юлька грезит жаром бесплодной пустыни, скальными некрополями и набором маленьких кисточек для раскопок. Юлька знает наперечет фараонов Древнего Царства и верховных жрецов в храмах Луксора и Карнака до прихода в Египет Александра, может рассказать в лицах сражение при Гавгамелах и чудовищную резню в Тевтобургском лесу.       Юлька любит историю. История отвечает тем же. Одноклассники слушают Юльку на уроках взахлеб, куда внимательнее, чем их чопорную учительницу с отсутствующим взглядом мороженой рыбины.       А у бабушки перекошенное страшное лицо, из-за которого Юлька только и может, что сжиматься в комочек, как бездомный котенок перед волкодавом с оскаленной пастью.       «История не кормит! Будешь копейки получать! Кто тебя в экспедицию пустит, чучело?! Никто не пустит, училкой нищей только с последнего курса выйдешь!»       Бабушка бушует, а дед даже не вмешивается, зная, что тогда и ему достанется; нарочно прибавляет звук телевизора, громко комментируя, какие все-таки у наших футболистов ноги кривые. Мама опять задерживается на смене со своими больными, может быть, придет лишь под самое утро.       «Мать на трех работах пашет, чтоб тебя выучить! Здоровье гробит! Ты ей до конца жизни обязана! Твоя работа кормить ее должна, а ты что?! У матери на шее дальше сидеть станешь?! Будешь учиться на того, кто деньги зарабатывает! Хватит с нас и одной нищенки!»       Юлька закрывает глаза, чтобы отогнать видения. Бабушки давно уже нет, но слова ее она все до единого помнит. И Юлька идет учиться на того, кто зарабатывает.       ― Да, ― отвечает она гитаристу-Кольке, боясь, что голос все-таки выдаст правду, ― я сама выбрала.       Тот свистит уважительно и вдруг сует ей в руки гитару, старую, желтую, с тугими железными струнами, которые с первого раза верно не зажмешь. Юлькины способности игры замирают когда-то на отметке в три аккорда, но кое-как, с горем пополам, она поет метростроевцам про звезду по имени Солнце, которую все они видят только краткие-краткие мгновенья на открытых перегонах в ясный день.       Песня попадает в точку, в душу, в то, что осталось от души, и некоторое время вагонные обитатели сидят притихшие, думая, верно, каждый о своем.       ДядьМиша зовет ее дальше, но перед тем, как открыть новую дверь, показывает на невзрачного лысоватого человека в сером запыленном костюме. Он сидит отдельно от остальных, ни на кого не смотрит стеклянным отсутствующим взглядом, сжимает в руках пухлый портфель из коричневого дерматина. Из портфеля торчат неаккуратно бумаги и исчерканные красным и черным чертежи.       Юлька понимает сразу же, что перед ней Инженер.       Инженер ответственен за то, что у ПОЕЗДА есть вагон метростроевцев.       ДядьМиша рассказывает шепотом, что Инженер ― Самоволец, он кончает с собой у злополучного завала, образовавшегося из-за его ошибки в расчетах прокладки тоннеля, но ПОЕЗД почему-то решает не отправлять его в последний вагон, вагон самоубийц, и теперь он обречен вечно ездить с теми, кто погиб по его вине.       Наверное, это даже хуже.       ДядьМиша проводит Юльку в вагон-лазарет ― в Великую Отечественную на некоторых станциях размещают подземные госпитали; знакомит с бойцами и медсестрами. Ведет дальше ― к Случайным, среди которых надлежало бы быть самой Юльке, но ПОЕЗД решает иначе. Тут разные люди: те, кому вдруг стало плохо, кого с разбега столкнули на пути душевнобольные, кто погиб на «Авиамоторной» в восемьдесят втором, те, кому просто… не повезло.       Наконец они доходят до вагона последнего ― он выглядит не так, как другие. В нем не горит свет, не слышно голосов, не видно теней и вообще ― никакой жизни. ДядьМиша не торопится отпирать дверь, а просит Юльку просто подождать. Выуживает из еще одного кармана небольшой фонарик, светит в бездонную тьму вагона самоубийц.       В стекло со всей силы ударяет окровавленная искореженная ладонь.       Юлька отшатывается.       ― Самовольцам, милая, покоя нигде найти, ни у нас тут, ни в мире загробном, ― назидательно говорит ДядьМиша. ― Я потому и обрадовался, что ты не из этих, что не придется тебя… сюда.       Напротив Юльки в темноте возникает обезображенное лицо молодой женщины, ее силуэт становится с каждым мигом все отчетливее, и Юлька наконец замечает, что на руках у нее… то, что некогда было ребенком.       Ребенком, по которому поезд проехался на полном ходу.       ― Почему… почему там младенец?.. ― ошарашенно спрашивает она, чуть попятившись. ― Разве младенец может сам… захотеть?..       Женщина с ребенком пропадают из виду, тени вновь заталкивают их в свое непроглядно-угольное нутро, чтобы выплюнуть на свет уже новую неприкаянную душу ― девушку, держащую на ладонях свою отрезанную колесами голову.       ― Конечно, не сам… Но, понимаешь, дочка, в таком возрасте… дите неотделимо от матери, вот и…       ― Разве это честно?! ― Юльку трясет, она сбивает вниз руку ДядьМиши с фонарем, чтоб больше не всматриваться в бездну самоубийц. Такое ни за что не забыть.       ― ПОЕЗД, милая. Как ПОЕЗД решит, ― оправдывает Провожатый эту адову потустороннюю машину, и Юлька думает, что лучше б она стала простой душою, заключенной в желтых стенах одного-единственного вагона, чем была выбрана судией, чтоб отправлять на вечные муки неповинных младенцев, ставших жертвами отчаяния своих матерей.       ― Пойдемте отсюда, ― просит Юлька и, не дожидаясь ДядьМишу, возвращается назад.       Двери отворяются перед нею безо всякого ключа.