ПОЕЗД

      Юлька долго отходит от «экскурсии», устроенной ДядьМишей. Если раньше ПОЕЗД казался ей удивительной машиной, нарочно созданной из тканей обоих миров, чтобы дать приют всем погибшим в подземке, то теперь она думает, что нет на свете более неприветливого, страшного и несправедливого места.       Чудеса, которые раньше замечала она, превращаются в леденящие сердце кошмары, и все чаще на мертвой «Авиамоторной» распахивает свою жадную до людской крови пасть старый эскалатор.       ДядьМиша не подходит к ней какое-то время ― сколько, Юлька не знает; ведь время несется вперед, нещадно обгоняя их ПОЕЗД, и дает краткие подсказки о дне и ночи, как и о времени года, лишь на открытых ветрам перегонах.       ― Отошла, милая? ― Провожатый нарушает ее уединение в хвосте вагона нежданно-непрошено: попросту садится рядом и обнимает неловко за плечи точно вот тем же жестом, как делал дедушка иногда. Может быть, это правда, про ремесло и способности Провожатых, и для ДядьМиши ее земная жизнь ― как на ладони.       Юлька не хочет увиливать и хитрить, отвечает, как есть:       ― Немного. Не до конца.       ― Привыкай, дочка. Такая уж у нас доля. Не все тут погибают чинно-благопристойно, не всех ПОЕЗД себе в Провожатые берет. Я почему тебе про сноровку в день первый-то говорил? Вот как раз из-за них, Самовольцев. Сердце у нас с тобой большое, всем помочь хочется, а их ― вон куда надо, иначе-то и никак: правила.       ― Какие они здесь еще, правила? ― смелеет Юлька.       ― Ну, вот, значится, ― ДядьМиша начинает загибать пальцы. ― Первое правило: с Самовольцами не церемониться, Диму просить только последний вагон под них открывать. Правило второе: ― ПОЕЗДА слушаться, коль знакомых кого решил прибрать, не препятствовать. Правило третье: с живыми ни-ни ― не разговаривать, в ПОЕЗД не заманивать, особенности наши не раскрывать. Правило четвертое, оно же последнее: из мира живых ничего брать, родным про себя не напоминать, на могилу, если знаешь, где она, не ходить.       ― А если нарушить ― что будет? ― спрашивает Юлька. Ей кажется, что кару за подобное боги метро изберут такую, что она окажется несоизмеримо хуже даже вечности в последнем черном вагоне среди стенающих искореженных душ.       ― Плохо будет, ― мрачнеет ДядьМиша, ― а что уж ― того, извини, не ведаю.       Внезапно он настораживается, подняв голову, словно читает нечто недоступное Юльке в переплетении серых змей-проводов. Быстрым шагом направляется к кнопке связи.       ― Дима, родной, будь так добр, останови-ка на «Войке», ― просит он в решетчатую черную дырку и, получив утвердительный ответ-шипение, возвращается к Юльке.       ― У нас гости, ― сообщает довольно, едва не облизывается, как кот. ― Редкие гости. Те, с кем общаться дозволено. А, впрочем, сама увидишь.       Больше он не говорит ничего, хотя Юльку распирает ужасное любопытство. На все наводящие вопросы ДядьМиша лишь улыбается хитро да просит подождать: мол, сама разберется скоро, что к чему.       ПОЕЗД замедляет бег уже с «Водного стадиона», ползет вдоль платформы и голубоватой бассейновой плитки, ныряет с непривычной и несвойственной осторожностью в черную пасть перегона до «Войковской». У первой двери первого вагона привычная Юльке станционная мгла обретает черты фигуры, не принадлежащей ни миру живых, ни миру мертвых; фигуры, облаченной в длиннополое аспидно-черное пальто и носящей на груди золотую пектораль с двумя всадниками в полном боевом облачении, а на запястьях ― браслеты, отнятые у поросших ковылем да высокими травами курганных скифских времен.       Высокий, статный, с длинным волосом цвета крыльев степного ворона, с раскосыми темными глазами потомка Чингизидов, на станции их встречает Шакари́м, шаман и друг Провожатых уже многие-многие годы.       ― Ну, здравствуй, гость нежданный, ― ДядьМиша выходит на платформу, едва ПОЕЗД разрешает, распахивая перед ним дверь. ― Давненько тебя не видал, думал, уж не случилось ли что дурное со Степным Волком?..       Они не жмут друг другу ладони, но черный вдруг низко-низко кланяется ДядьМише.       ― И тебе привет, Проводник Душ и Тень Смерти. Вижу, помощницу тебе подыскали.       ― Подыскали-подыскали, а то ж. Хорошая она у меня, сердечная… Не бойся, милая, выходи, ― ДядьМиша машет ей, и Юлька, поборов странную робость, сковавшую ее при одном лишь взгляде на красавца-ходока по мирам, тоже покидает ПОЕЗД.       ― Это, Юленька, Шакарим, старый друг, шаман степной, то самое, значится, исключенье из нашенских правил ― потому как и с нами, и наверху свой… А где сестра-то твоя, а? Где Акмара́л-чудесница? Не учуял что-то… Прячется? Али сильнее стала, тени теперь на себя как одежку набрасывать научилась?..       ― На другой ветке. Далеко от вас, ― сдержанно отвечает шаман, а сам разглядывает Юльку; так смотрит, что взгляд будто до самого нутра достает; до рождения с сего дня нить судьбы разматывает. Юльке такое внимание в новинку.       Смелея, она поднимает глаза на точеное остроскулое лицо и видит, как прячется за молодою кожей-обманкой древняя старость, что помнит мир на заре его создания, помнит старых богов всех народов и детей их, первых героев, бессмертных наполовину, а на половину другую ― обычной земной крови́.       У Степного Волка казахское имя, только оно ― все равно что дерюжка-прикрытие: другим он зовет себя, другим, запретным, заклинает духов в трех мирах.       Юлька видит и еще кое-что.       За спиною у Шакарима ― змееногая алоглазая Апи с копьем из первородной Тьмы, грозный громовержец Папай; у копыт коня могучего Гойтосира вьется косматыми тенями голодная волчья стая.       Насколько же древний этот шаман, что ему боги скифов благоволят?..       Шакарим замечает, как она меняется в лице, щурится знающе… и сонм старых богов растворяется в дымке, будто и не было его, будто пригрезился он Юльке.       ― Сильная, ― кивает с уважением. ― Покровителей моих разглядеть сумела. Береги ее, Провожатый.       ДядьМиша кивает, собирается уже обратно в вагон, но вдруг хлопает себя ладонью по лбу и оборачивается резко. За знакомством Юлькиным совсем забыл спросить:       ― А ты чего спустился-то к нам, Шакарим? Поздороваться ― иль по делу?       ― По делу. «Сокол».       ― А-а, ― тянет ДядьМиша, мигом мрачнея, ― опять распоясались, значит?.. Полезут?..       ― Я их подуспокоил. Но берегитесь все равно, ― улыбается древний краями губ… и пропадает на лестнице, ведущей к выходу. Его принимает обратно мир живых, яркий и шумный, в который никому из ПОЕЗДА хода нет.       ― Он это сейчас про кого? ― беспокойно спрашивает Юлька, едва за нею захлопывается дверь. ПОЕЗД еще стоит, а ДядьМиша мечется по вагону, закрывает все форточки, проверяет, плотно ли сомкнута резина на дверях.       ― Знаешь, что там, на «Соколе»? ― сейчас Провожатый похож больше на воина, готовящегося к неравной битве, чем на проводника и добродушного дедушку, и Юльке становится страшно ― совсем-совсем как при жизни.       Юлька не знает ― но потом мысли прошивает молния-озарение:       ― Там же дома на кладбище старом! И станция, наверно, тоже!       Теперь-то ясно, кого «подуспокоил» Шакарим!..       ― Держись, милая, ― заклинает ДядьМиша. ― Нас с тобой двое, сладим. Покажем, что неча к нам в ПОЕЗД Неприкаянным всяким лезть!.. Дима, родной, трогай! На полный ход! ― кричит он в дверь Машиниста, и ПОЕЗД, издав вместо гудка чудовищный, закладывающий уши драконий рев, срывается с места быстрее прежнего.       Черный зев перегона проглатывает их меньше, чем за мгновение, и тогда Юлька видит…       Руки.       Руки, костлявые, обглоданные временем и кислой землей, тянутся к ПОЕЗДУ с потолка, из тоннельных стен. Их невообразимо много; они похожи на извивающиеся коварные водоросли, способные утянуть на глубину даже опытного пловца. Уродливые пальцы стучат по вагонному потолку, скребут стекла, вцепляются ― мертвые намертво ― в наружные ручки форточек.       ― И это ― «подуспокоил»?! ― негодует ДядьМиша, едва сдерживаясь, чтоб не перейти на брань. ― Да он сюда все кладбище, к степной его матери, согнал!..       ПОЕЗД пойманным в западню зверем ревет изо всех своих железных легких, распугивая костяных чужаков, но меньше их не становится. Ход замедляется, пока не прекращается вовсе.       ― Так, милая, ― ДядьМиша хватает Юлькины плечи и внимательно смотрит в глаза, ― мы сейчас их сбросим. Но я без тебя не справлюсь. Думай о хорошем. О всем, чем хочешь, только о хорошем!.. Повторяй за мной!       Не дожидаясь ее ответа, он высоко-высоко вскидывает руки к потолку ладонями вверх.       «Думай про солнце!» ― звучит у Юльки в голове, и вагон охватывает СВЕТ. СВЕТ льется сквозь ДядьМишу, сквозь нее, ударяет белой волною в окна и двери, разламывает кости по ту сторону ПОЕЗДА. Юлька чувствует, что СВЕТ ни за что не должен ослабнуть, что ему нужно накрыть блестящим куполом все вагоны до единого, даже последний, страшный, ― лишь тогда Неприкаянные отступят.       Юлька делает себя СВЕТОМ, самым ярким, какой она только помнит, СВЕТОМ адлерского солнца и солнца, восходящего над горами Кавказа, над бирюзовой чашею Рицы, над древним колхидским самшитовым лесом, над ковылями степными и курганом безымянного царя, на котором творит костровое таинство древний шаман Шакарим.       Юлька медленно оседает на пол без сил, даже не чувствуя, что колесные пары приходят в движение, ломают желтые кости в крошево, набирают ход, вырываясь из тоннеля-западни. «Сокол» мелькает в окнах нечетким пятном, следом они минуют белый зал ожидания «Аэропорта», и несутся дальше, дальше, быстрее, быстрее!.. ПОЕЗД, переводя железное дыханье, чуть замедляется лишь под светло-серым небом открытого перегона у «Автозаводской».       ― Вставай, милая, ― ДядьМиша, шатаясь, шлепается рядом с нею, берет ладони в свои, поглаживает с необычайной бережностью. ― Ох, и сильна ты, мать!.. А говорила: обычная!..       Юльке и сейчас кажется, что она совершенно обычная, а СВЕТ… СВЕТ сам пошел, не она его сотворила, она ведь только проводник-Провожатая.       ― И часто… бывает такое?.. ― спрашивает она, позволяя ДядьМише себя поднять и устроить на сиденье. Самой никак: Юлька ощущает себя один-в-один выброшенной на камни бесформенной медузой.       ― Случается… ― грустно отзывается он. ― Москва ― она ведь, дочка, на костях построена, а где костей больше, чем у нас тут?.. Неприкаянные посмертья ищут, спокойствия, ПОЕЗД для них ― что маяк кораблям или, тут уж, как хошь, фонарь для мотыльков. Липнут-летят, только успевай отбиваться.       ― А если вдруг… пролезут? ― Юлька холодеет только от одной этой мысли.       ДядьМиша делает вид, что не было никакого вопроса.       

***

      Она слышит песню задолго до того, как ПОЕЗД останавливается на «Калужской». Старые степные напевы выводит мягкий женский голос ― шелестит он, что ветерок, качающий высокие, не тронутые ни конским копытом, ни человеческой стопою травы. Голос поет о битве, разлуке, о девушке, что сама, добровольно уйдет в высокий курган, если любимый к ней не вернется из боя.       Потом к голосу добавляется мелодичный звон: такой бывает, когда ведут пестиком по металлической ступке, и Юльке кажется, что вторит голосу певуньи все то же скифское золото.       Акмарал.       Шаманка сидит посреди платформы в очерченном круге, колдует над солнечной ритуальной чашею. Она копия брат ― темноволосая, темноглазая, только не такая высокая, и черты лица мягче ― не острые, как у хитрой степной лисицы, а лань быстрая.       Юлька вместе с ДядьМишей выходят поздороваться.       ― Вижу, удачи крылья вас несут, ― улыбается по-доброму древняя, щурит глаза до узких темных щелочек. Юлька приглядывается к ней, пытается различить тени за ее спиной ― и не выходит ничего. Может быть, Шакарим предупредил, что Юлька старых богов видит, может, сама Акмарал хочет покровителей своих от пытливого взора скрыть.       ― Ох, милая, не надо, ― отмахивается ДядьМиша. ― Братец твой нам знатного свина подложил, едва от Неприкаянных отбились.       ― Их было еще больше, Провожатый-хан. Шакарим вам добро сделал. Не вышло бы у вас без него.       ― Ну, пусть будет так, ― ДядьМиша даже спорить не хочет. ― Возвращайся, как наболтаетесь, ― это уже Юльке.       Когда он уходит обратно в вагон, Акмарал покидает круг. Долго-долго разглядывает Юлькины ладони, бормоча себе под нос слова на давно уж мертвом языке, водит по линиям острым, точно птичьим, треугольником ноготка.       ― Здравствуй, Провожатая, Тень Теней, Свет-Во-Тьме, ― приветствует с глубоким поклоном шаманка. ― Любит мой старший брат прихвастнуть, а я правду зреть хочу: вот и вышла посмотреть, какова ты.       ― И… какая?.. ― Юльку разбирает любопытство.       ― Несчастная, ― улыбается грустно Акмарал. ― Меж этим миром и тем встрявшая, хоть давно уже Смерти принадлежишь. Связи с миром живых не разорвала еще, в мыслях туда уходишь. О родных хочешь знать. Про тело свое бренное, изломанное.       Юлька отворачивается, силясь не зареветь, и чувствует, как подбородка касаются горячие пальцы. В самом деле горячие, пышущие пламенем давно прогоревших погребальных костров, иначе бы как?..       ― Я дар принесла. Знаю, важно это тебе, ― она лезет в единственный ― кажется, что бездонный, ― карман своего плаща и вынимает оттуда…       Облезлого куцего Енотю.       Любимую Юлькину игрушку, которую мама едва-едва отыскала для нее по всей Москве ― в каком-то там переходе, на полуразвалившейся подсгнившей коробке среди остальных игрушек, когда уже совсем было отчаялась найти. Девяностые стояли на дворе, кто стал бы каких-то там енотов шить?..       У Еноти темно-серое тельце, покрытое завитушками слежавшейся шерсти, черно-белый хвост растрепанной лопатою и грустная-грустная мордочка. Его сшили сидящим, оттого короткие передние лапки вытянуты так, что вся его поза умоляет прижать крепко-крепко к себе, закрыть от жестокого мира, погладить за кругленькими двухцветными ушками и прошептать в них, что все непременно будет хорошо.       Енотя всегда лежал у нее в кровати, согревал маминым теплом, вбирал ее слезы, слушал и тайны, и заученные билеты поровну.       Юлька думает, что мама, наверное, сама отнесла его ей на могилу.       ― Откуда? ― она совсем не узнает свой голос. Енотю хочется выхватить из холеных смуглых пальцев, обнять и не выпускать больше никогда, даже если этим Юлька нарушит тысячу и одно правило ПОЕЗДА.       ― С того места, где лежит твое тело, ― говорит тихонько Акмарал. ― Голубь мой проследил, оттого и знаю.       Юлька помнит сизаря, кружившего под потолком «Преображенки», помнит и то, что мечется он почти над тем самым местом, где она падает потом на пути.       Степная что, все знала?! С самого начала, как Юлька только спустилась в тот день в метро?!       Акмарал будто читает ее мысли и спешит заверить:       ― Судьбу не переменишь, как ни старайся. Крылья мои подсказали лишь, где искать.       Юлька протягивает ладони, чтобы забрать старого друга, но ее внезапно бьют по рукам и оттаскивают прочь.       ― Я что говорил?! Нельзя ничего брать, не то насовсем сгинешь! И ты тоже хороша, степь-девица! Пойдем в ПОЕЗД, девонька, не слушай ее, гадюку степную, не подружка она тебе, у древних этих свое на уме всегда!..       ДядьМиша тянет упирающуюся Юльку в вагон, а к брошенному на серый гранит Еноте хищными полозами подбирается черный туман.       Акмарал, едва ПОЕЗД трогается, возвращается в свой круг, к прерванной песне, и Юлька долго-долго еще слышит:       ― Иди, иди, иди за звездой, иди, иди на ясный огонь; кто услышал мой зов, кто отведал мой мед ― уйдет, уйдет в высокий курган, уйдет, уйдет в высокий курган…