Я не колобок, но ты можешь меня съесть

В небольшом частном доме за Новосибирском гуляет сквозняк. В этом году отапливать все начали рано, с конца сентября, так что в гостиной не столько уютно, сколько душно. Оставалось только открыть окно и подпереть дверь табуреткой, формируя хоть какой-нибудь поток свежего воздуха. Лето было жарким, такую же осень выносить не было никаких сил. — Верхний слой грунта я этой весной меняла, ты над этим не заморачивайся, Антош. Антон не особо разбирается во всех этих земельных слоях, он же не какой-нибудь червяк (или геолог). Антон может только грядку вскопать, да в клубнике повозиться, поэтому тихо радуется бабушкиной дальновидности. — И не собирался, баб Вера. — Негодник! По коже пробегают мурашки, но вовсе не от возмущённого голоса в трубке: с улицы слышен вой какого-то животного. В ответ на него Наина грозно лает из своей будки. Из проёма двери видно, как она забралась на крышу своего домика и встала на задние лапы, высматривая чащу леса на наличие диких животных. Вот уж кто действительно охраняет частную собственность. Бабушка не обращает внимания на неразговорчивость внука, продолжая давать напутствия. — Смотри, чтоб система подогрева не сломалась! Температура должна быть двадцать два градуса, а иначе мой лук да редис помрут, слышишь, Антоша? Антоша встаёт с дивана и останавливается у открытой двери, тоже настороженно всматриваясь в лес и подавляя желание встать на носочки, как Наина на задние лапы. Говорят же, что собаки похожи на своих хозяев. — Слышу-слышу, — вздыхает устало и бредёт обратно в гостиную, падая на диван. У него в телефоне уже все заметки заполнены бабушкиными советами и заданиями, которые он должен выполнять за время её отсутствия. Складывалось впечатление, что бабушка едет не в Питер, а в путешествие вокруг земли, и далеко не на восемьдесят дней. — Что-то ещё? — Хоть у меня и поликарбонатная тепличка, ты все равно за ней смотри, Антош, — голос полон искреннего беспокойства за хозяйство, поэтому он заталкивает своё недовольство поглубже, снова открывая заметки и терпеливо записывая за бабушкой. — Снег с крыши убирай, окошко теплицы открывай во время холодов, чтобы грибок вымерз, а во время ветров — закрывай. — Хорошо, понял. По ту сторону слышится копошение, словно бабушка снова затеряла телефон между тканями вязаного свитера, как в прошлый раз. — У меня там Османтус растёт, — застенчиво начинает она. — Ты уж его… — Кто-кто? — Османтус. Антон впервые за полчаса разговора улыбается, устало сжимая переносицу. — Ты его так назвала в честь султана из Великолепного века? — Дурень ты, Антоша, это кустарник такой, — возмущается та, но тон её мгновенно приобретает мечтательные нотки. — Если б я и выбирала ему имя, то назвала бы Ибрагимом. Антон всё-таки не выдерживает и прыскает в кулак. — Тот, который Афганскую войну прошёл? Они ещё десять минут обсуждают этого Османа, в течение которых бабушка заставляет его извиниться перед кустарником и объясняет технику поливки растения. Под конец разговора Антон почти запоминает название цветка. Освальд же? — И ещё, — у Антона в заметках список дел подбирается к тридцати, собственно, как и ему, так что он смиренно терпит все указания. — Кур только кормить не забывай, но ты у меня животных любишь, я знаю, они не пропадут, — теплота в голосе такая искренняя, что просачивается сквозь телефон и окутывает плечи Антона, словно старые добрые бабушкины объятия в детстве. Он ностальгически улыбается себе под нос, внимательно слушая. — Кукуруза на чердаке в белом мешке. Сереженьку я попросила курятник проверить на неделе, щелей там нет, я утепляла весной, но всё равно пусть посмотрит. При упоминании соседа Антон морщится — не то чтобы тот был старым занудой, злопамятным седобородом или высокомерной выскочкой. Вообще-то Серёга был нормальным мужиком и даже шарил в моде и трендах (хотя за мемы всё ещё не выкупал), но порой его внимательный, зоркий взгляд пробирал до костей. В копилку его странностей входили двухэтажный дом, в котором тот жил один, и количество машин, которых Антон насчитал целых три, пока обживался у бабушки. Зачем молодому (сравнительно), богатому (Антон не любил считать чужие деньги, но здесь всё было очевидно) и красивому (опять же, сравнительно) мужчине жить за городом, почти у края леса? У Антона было много вопросов, но все они разбивались о соседскую сердитую морду и колючий взгляд. Он надеялся только, что тот не был маньяком, но на всякий случай сохранил подборку документальных фильмов на Нетфликсе для ознакомления. — Я понял тебя, если что, номер его записал, — так и хотелось добавить: «но пока что карандашом». — Спасибо, Антоша, не знаю даже, что бы без тебя делала… — Баб Вер, прекращай. В трубке слышны слабые всхлипывания и Антон прерывисто вздыхает, мягко успокаивая женщину. Ему больно слышать всегда жизнерадостную бабушку такой разбитой, поэтому он вспоминает все свои смешные истории с работы и рассказывает одну за другой. Их немного, но когда он слышит смешки от собственных глупых шуток, то позволяет себе немного расслабиться, разговаривая на отвлечённые темы, а спустя ещё несколько поддерживающих фраз они прощаются, договариваясь созвониться позже. После продолжительного разговора, Антон устало откидывается на спинку дивана и смотрит в потолок. Он бы не сидел здесь, на диване, в окружении кур и Сибирского леса, если бы у сестры бабы Веры, Жанны, не выявили рак. Когда Антон впервые об этом услышал, то очень испугался. Это был один из сильнейших его страхов — умереть от неизлечимой болезни или смотреть, как от неё умирают близкие ему люди. Его друг, Димка, как-то сказал, что все рано или поздно умирают от рака, но не каждый до него доживает. Антон был с ним не согласен, но после неприятного разговора всё-таки пошёл гуглить безболезненные методы самоубийства — так, на всякий случай. В ту ночь он не мог заснуть и проклинал судьбу за то, что родился в стране, где запрещена эвтаназия, но одновременно с тем радовался, что есть хотя бы хосписы. Никогда в жизни он не чувствовал себя так беззащитно и тревожно. С бабушкой Жанной он виделся не часто, но несколько раз приезжал к ней в Питер, и воспоминания о том времени были наполнены только счастьем. Она всегда была к нему добра и приветлива, многое разрешала и многое прощала. Своих внуков у неё не было, а дети покинули родительский дом рано — сразу после того, как она овдовела. Когда Антон узнал, что рак безжалостно овладел ей, перед ним возникло её доброе, вечно улыбающееся лицо. С каждым звонком по Ватсапу его сердце отчаянно сжималось, а в горле вставал ком и единственное, что он мог сделать — это улыбаться, несмотря на слёзы баб Веры, которая сидела рядом и беззвучно плакала в кулак. Антону было больно на неё смотреть; как чахнет некогда обезоруживающая улыбка, как медленно гаснет надежда в голубых глазах. Было невыносимо и бабушке Вере, поэтому та собрала вещи и поехала ухаживать за сестрой на время химиотерапии. Но полностью оставлять хозяйство было нельзя. Она могла бы поднапрячь Серёжу на время своего отъезда — Антон всё ещё удивлялся, как она слепо доверяла соседу — однако тот не взял на себя такую ответственность. Но Антону повезло: с наступлением Бог-знает-какой-по-счёту волны ковида, их компания перешла на дистанционный режим работы, поэтому Антону поручили выполнять исключительно обязанности торгового декларанта. Теперь он мог сидеть безвылазно дома и работать удалённо, даже не размениваясь наличием штанов. С одной стороны он был рад, что может помочь хоть чем-то в этой непростой ситуации, а с другой — здесь было неимоверно скучно. Слава урбанизации за проведённый интернет и возможность не помереть от одиночества. Антон здесь всего три дня, а уже скучает по привычному шуму машин за окном, пролетающих ночью, словно на трассе Need For Speed, и лаю местной стаи собак, зашугавшей очередную кошку. Здесь всё по-другому: днём не страшно, ему нравится смотреть, как свет падает сквозь тюль в спальной комнате, а по утрам долго валяться в кровати, залипая на переливающихся лучах солнца. Но ночью — постоянные шорохи, скрипы и тихие завывания ветра снаружи не дают нормально заснуть. В итоге Антон долго ворочается, допоздна засиживаясь в Тик Токе, чтобы потом замертво вырубиться, наплевав на жуткий шум старого дома. Бабушка говорила, что уехала максимум до декабря. Антон каждую ночь засыпает с вопросом «Что может произойти в Сибирской глуши за пару месяцев?», ответ на который он боится произнести вслух.

🦊

Время текло так медленно, что Антон решил скоротать его, пересмотрев все части режиссёрской версии Властелина Колец, и теперь вместо палки каждый раз представлял у себя в руках Жало, когда проверял теплицу на наличие вредителей. Ему было так скучно, что он отложил в корзину Озона Сильмариллион (и кучу других книг), чтобы забрать их, когда поедет в город за запасами еды и одеждой потеплее — вчера впервые выпал снег, покрыв землю прозрачным слоем белого бархата. Когда он впервые увидел эту картину за окном, то на мгновение вспомнил те фотографии из Австралии, которые не знающие люди при беглом взгляде принимали за сугробы снега. Каково же было их удивление, когда выяснилось, что это липнущая ко всему паутина. Что ж, как говорится, спасибо за новую фобию. Но здесь всё было по-другому. В городе Антону бы не удалось лицезреть даже тонкий слой снега на земле — машины попросту не давали тому осесть, сразу же превращая искрящиеся снежинки в комки грязи. Так что вид за окном был действительно сказочный. А ещё через неделю с неба уже падали целые хлопья снега, которые Наина счастливо ловила в воздухе, клацая острыми зубами. Антон не сдержался и последовал её примеру — открыл свой большой рот, ощущая, как тают снежинки, едва-едва коснувшись его горячего языка. В таком виде он и был замечен Серёжей. Угрюмый сосед должен был проверить курятник ещё две недели назад, но всё время был занят. Оказывается, Антон ошибался, когда предполагал, что тот на постоянке живёт в доме. Серёжа приезжал, судя по всему, когда захочется. Иначе как объяснить то, что в первую неделю он был здесь четыре раза, а во вторую — два? Антон даже не будет отпираться, он считал, но только чтобы выловить этого лентяя и, наконец, узнать, умрут ли курицы в эту зиму или их не стоит продавать. Если честно, Антон надеялся, что не умрут, а иначе ему придётся ещё ко всему прочему заниматься продажей кур — ехать утром на крытый рынок, стоять до вечера у обосранных клеток и кричать: «Не проходите мимо, спасите курочек от холодной смерти!». Он ещё не придумал, как будет заманивать потенциальных покупателей, но решил, что сымпровизировизирует на месте. Но, как оказалось, Серёжа выкроил немного времени в своём загруженном графике, и Антону теперь не придётся тащиться на рынок. Но на будущее он всё же подумает над заманиловкой для покупателей. Когда Серёжа вынес вердикт курочкам, что те будут жить, то не поспешил уходить, а проверил ещё теплицу, туалет и холодильник. На вопросительный взгляд Антона пояснил, что баб Вера велела присматривать и за внуком. Антон хотел сказать, что он не маленький, и что нянька ему не нужна, но вовремя вспомнил, что несколько минут назад счастливо ловил снежинки ртом на пару с собакой, и стыдливо промолчал. Кстати, о собаке — Серёжа очень любил Наину. Это было видно по вмиг добреющим глазам, стоило той вильнуть хвостом в его присутствии, и по тому, как тот хвалил её, поглаживая за торчащими ушами. Антон солгал бы, если бы сказал, что не чувствует себя преданным, наблюдая за ласками со стороны, как бедный родственник. Причём касалось это не только собаки, но и всего дома — тот словно знал, что хозяйка оставила его чужаку, и Антону было как минимум неловко, а как максимум — страшно оставаться в нём надолго. Казалось, дом жил своей жизнью. Дышал, постукивал форточками, создавал сквозняк; кряхтел как старик глубокими ночами, не давая спать; ворчал, поскрипывая старыми межкомнатными дверьми и ступенями, ведущими на чердак. Антон не чувствовал себя дома в безопасности, поэтому спустя несколько дней, когда снега выпало достаточно, чтобы не испачкать в грязи свои белые кроссовки, по совету Серёжи решил погулять в лесу. Если верить соседу, — а верить ему приходилось за неимением другого варианта — при входе в лес была тропа, которую Серёжа сам и растоптал. Спрашивать, зачем тому понадобилось в лес, Антон, откровенно говоря, побоялся, но на всякий случай взял с собой перцовый баллончик и складной нож. А ещё фотоаппарат, но в качестве самообороны тот не подойдёт — он взял его у Макара, чтобы пофоткать зимний лес и обстановку вокруг. Работы сейчас всё равно было немного, так что он может себе позволить научиться фотографировать. Когда он действительно увидел узкую тропу, то обрадовался, внутренне выдыхая — значит, Серёжа не обманул. Но через секунду схватился за нож в кармане — а вдруг это засада и впереди его ждёт маньяк? На такие глупые мысли Антон цокнул про себя и зарёкся больше не смотреть на ночь Ганнибала: там и так всё было ясно с влюблённым психопатом и недотрогой детективом, а смотреть на море кровищи и всё новые, изощрённые способы убийства желания не было. Судя по тому, что тропа не кончалась, Серёжа уходил совсем в глубь леса, но Антону так далеко ходить не надо было. Он останавливается у развилки, снимает крышку с объектива и смотрит по сторонам, пытаясь найти лучший угол. Наверное, приди он пораньше, то застал бы солнце, как говорят фотографы, в «золотой час», но первый блин комом, так что он однозначно придёт сюда ещё раз. В кадр попадались и заснеженные ветки, слабо поблёскивающие в дневном свете, и старый невысокий пенёк, словно присыпанный сахарной пудрой, и верхушки деревьев на фоне светлеющего неба. Фотографируя виды, Антон мимолётно задумывается, что хотел бы почаще выбираться из города, наслаждаться природой, да и просто проводить время с собой, слушая свои мысли, свой внутренний голос — ведь в толпе людей его порой так сложно услышать. Когда руки мёрзнут и устают безостановочно жать на кнопку, он из любопытства идёт дальше, сворачивая на развилке налево. Чем дальше он бредёт, тем тише становится лес — ни лёгкого ветерка, ни скрипа старых веток. Только его шаги по хрустящему снегу. В какой-то момент ему становится неловко, будто бы он тревожит лес одним своим присутствием и хочет уже свернуть назад, налюбовавшись волшебными видами, но замирает на месте, словно скованный цепями. Среди ряда заснеженных деревьев, совсем незаметно выглядывая из-за сугроба, на него смотрят два блестящих глаза, окружённых угольно-чёрной мордочкой. Антон никогда не жаловался на зрение, но сейчас при всём своём желании не может сказать, что за зверь ему попался на пути. Он бы подумал на енота, но те здесь не водятся, тем более в такую погоду; для зайца зверь слишком смел, да и Антон отродясь не видел чёрных зайцев. Ещё чуть-чуть и его мозг начнёт выдавать варианты посерьёзнее, но всё выясняется само собой, когда пушистый хвост заинтересованно поднимается над сугробом, в котором спряталась лисица. Да, эти острые ушки, цепкий настороженный взгляд, вытянутая в хитром выражении мордочка и белый кончик на хвосте определенно выдавали в животном лису. Антон медленно тянется за фотоаппаратом, — он никогда не видел чёрных лисиц — и хочет запечатлеть момент. Та не двигается, будто выжидая, что дальше предпримет человек, и Антон неосознанно восхищается животным. В детстве бабушка всегда ему говорила: — Встретишь дикого зверя, Антош, не пугайся. Делай всё медленно, первым не подходи, не беги и спиной не поворачивайся! Действуя согласно советам бабы Веры, Антон стоит, как вкопанный, и только облачка пара из его рта свидетельствуют о том, что это живой человек, а не пугающий манекен из отдела белорусского трикотажа. Даже лес ему благоволит: вокруг тишь, птички не поют, ветер не шуршит листьями на высоких деревьях, и Антон медленно снимает крышку с объектива, стараясь не щёлкать аппаратурой. Лисица смотрит внимательно, глаза в глаза, и Антон удивляется во второй раз, когда понимает, что те необычного голубого оттенка — не то летнего знойного неба, не то чистых вод озера Байкал. Когда Антон приподнимает камеру к лицу, животное, навострив уши, осторожно поднимает чёрный нос, словно нюхая воздух. Внезапно, слева от него в полной тишине с ветки дерева падает большой сноп снега. Антон отвлекается на звук, вздрогнув всем телом, убеждается в том, что никакой это не опасный зверь, и облегчённо выдыхает. Когда он переводит взгляд обратно, лисицы и след простыл. От досады и злости на себя он идёт домой в два раза быстрее, пиная по пути белоснежные сугробики.

🦊

Перед сном Антон проверяет курятник, подсыпает птицам немного кукурузы и меняет воду в поильнике. Наине варит кашу, которую та сначала ест без особой охоты, но нарезанные рядом кусочки мяса делают своё дело и та справляется с вечерней порцией за несколько минут. Наглаживая собаку, Антон совсем не думает о том, как та радостно реагирует на Серёжу и счастливо гавкает, стоит ей увидеть соседа. Из мыслей его вырывает лёгкий укус в руку — видимо, он настолько углубился в удручающие мысли, что не заметил, как остервенело гладил шерсть между её ушами. Может быть, поэтому Наине больше нравится Серёжа?.. Обречённо вздохнув, Антон встаёт с корточек, громко щёлкая коленями, и устало бредёт в сторону дома, осматривая теплицу. Вечером он в неё практически не заходит, потому что делает всё днём. И ему бы похвастаться тем, что он из тех людей, которые делают всё заранее, а не ждут дедлайна. Но основная причина, по которой он обходит теплицу вечером — страх заходить туда затемно. Когда он признался в этом Диме, тот назвал его трусом и сравнил с Кевином МакКалистером, ведь мальчик до противного визга боялся спускаться в подвал. В ответ Антон начал перечислять, что теплица до жути длинная и тёмная, а тишина в ней оглушающе страшная. Во избежание насмешек, он не стал говорить, что, когда впервые зашёл туда перед сном, невольно вспомнил жуткого Пеннивайза и оставшиеся пять минут, что ходил между грядками, оборачивался, замирая в страхе от каждого шороха. Стоит отметить, что шум на самом деле создавал он сам, но признавать свою трусость не хотелось, поэтому он оставил это наблюдение при себе. Снаружи теплица была такой же, как и днём, поэтому Антон не тратит на неё свои силы (и нервы) и идёт домой, зевая на ходу. Не сказать, что он трудился целый день, но усталость берёт своё — прогулка в лесу его измотала, и он с чистой совестью опускается на кровать после быстрого душа. Антон не знает, сколько он так лежит, но чем больше пялится в потолок, тем больше болит его голова — она чувствуется такой тяжелой, что кажется, будто сейчас продавит подушку, а вместе с ней и матрас. Ему бы встать и поискать что-нибудь у бабушки в аптечке, но конечности кажутся ватными. Он плывёт между сном и явью, открывая глаза, по ощущениям, каждую минуту (или час). Наконец, когда он только-только чувствует, что проваливается в спутанный сон без сновидений, что-то выдёргивает его из дрёмы. Он обеспокоенно садится на кровати, прислушиваясь — в доме тишина, даже не слышно привычного скрипа со стороны чердака. Антон сидит так в кровати, нахохлившись, словно голубь, несколько минут, затем безразлично пожимает плечами и уже хочет лечь обратно, когда слышит громкий лай Наины. За все дни, что он провёл здесь, та ещё никогда не лаяла ночью. Поэтому он обеспокоенно подрывается, напрочь забыв про гудящую голову, накидывает на себя махровый зелёный халат, который на день рождения ему подарила Катя, и бежит к выходу. Останавливаясь у двери, он прикидывает, что можно взять потяжелее, и берёт первое, что попадается на глаза — веник. Старый настолько, что Антон помнит, когда ещё маленьким приезжал к бабушке погостить на лето и подметал им ступеньки. Возможно, поэтому он внушает доверие. Антон не утруждается надеванием обуви и выбегает босиком — снег нещадно жалит ноги, но чувство внутреннего беспокойства тянет его вперёд. Он останавливается у будки, пытаясь привлечь внимание собаки командами, но та напрочь его игнорирует, взобравшись на крышу будки; она напряжённо стоит на задних лапах и грозно рычит, глядя за забор. Любопытство Антона побарывает страх, и он встаёт на носочки, прослеживая её взгляд. Из-за забора на него смотрят два горящих глаза, так ярко отсвечивающих на фоне чёрной мордочки, что сначала и не понять — это пакет, оживший благодаря плохому зрению, или животное. Но надежды на пакет рушатся ровно в тот момент, когда от чёрного пушистого комка отделяется такой же чёрный пушистый хвост, пару раз изящно вильнув в воздухе. Антон облегчённо вздыхает, когда понимает, что это не Мокрые бандиты, а просто лиса, что встретилась ему этим утром в лесу. На секунду он задумывается над тем, каким образом она нашла его дом, но тут же встряхивает головой, решая подумать над этим позже. Наина всё никак не унимается, и Антон, скрепя сердце, запирает её в будке, чтобы она невольно не выбежала на дорогу: он не хочет быть виновным в открытии сезона охоты на лисиц. Когда одна проблема устранена, он кидает веник в сторону, открывает двери забора и выходит за территорию дома, медленно приближаясь к лисе. Та сжалась в маленький комок и кажется сейчас намного меньше, чем в лесу. Хвост её больше изящно не виляет в воздухе, а взволнованно подёргивается, то и дело стремясь прикрыть лапы. Когда Антон подходит ближе, то замечает небольшие крапинки крови, которые уже успели свернуться, встретившись со снегом. Он не знает, что произошло, но надеется, что это не смертельно и он сможет помочь. Ему становится жаль животное. — Бедная, кто тебя так? — Он медленно садится на корточки в нескольких метрах от неё и вытягивает руку вперёд, стараясь не напугать, но та всё равно дёргает ушами и скалится, когда слышит его голос. — Не бойся, я тебе не враг. Взгляни кто со стороны, скажет, что Антон сумасшедший, который в горячку выбежал из палаты и разговаривает с воображаемыми животными. Но ему хочется верить, что он вменяем, а лиса — не бешеная. В её глазах читается надежда наравне с испугом. А может, ему всё это кажется? Может, его уже давно укусили, и на самом деле он лежит сейчас в снегу с прокушенным горлом и пеной у рта, а на утро найдут его охладевший труп и сделают из этого репортаж? Да уж, надо поменьше смотреть триллеры на ночь. Он всё же не теряет надежды и сидит на снегу, не двигаясь, хоть тот больно жжёт его ноги. — Подойди ко мне, не бойся, — говорит шёпотом, стараясь не раздражать громким голосом в тишине ночи; рука всё ещё вытянута, но Антон не собирается убирать её — он где-то читал, что животные воспринимают протянутую вверх ладонь за жест доверия. Хотя сейчас, соприкасаясь босыми ногами с ледяным снегом, он понимает, что, возможно, видел это в очередном мультфильме Дисней. Следующие несколько секунд он силится вспомнить, чьей компании принадлежит «Как приручить дракона» и уже не чувствует пальцев ног, когда лиса наконец приходит в движение. Видимо, поняла, что этот упрямый баран будет сидеть здесь до утра и демонстрировать ей свои навыки выдержки. Не спуская настороженных глаз с Антона, она, прихрамывая, подходит ближе. Когда между ними остаётся полтора метра, лиса прижимает чёрные ушки к своей голове и вытягивает мордочку, пытаясь дотянуться до дрожащей руки. Антона охватывают смешанные чувства, — от детского восторга до колючего страха — и он невольно задерживает дыхание, молясь всем Богам, чтобы рука не рухнула от бессилия на землю в самый неподходящий момент. Но ничего из этого не случается: лиса будто снисходительно прижимается мокрым, холодным носом к кончикам его пальцев, лижет пару раз и подходит ближе, уже не такая напряженная. Антон мигом сдувается, как воздушный шар; вытянутая рука ноет, не слушаясь, но он упрямо снимает с себя халат, аккуратно накинув тот на тело животного и, хватаясь за пепельно-серые бока, поднимает лису, без резких движений занося в дом. Он готовится к тому, что она будет вырываться, кусаться, царапаться, но та лишь плотнее укутывается в мягкую ткань, когда Антон заносит её на кухню — первым делом надо задобрить животное. Вспоминая, что в холодильнике осталась курица, он нарезает мясо маленькими кусочками и кладёт в тарелку. Когда он поворачивается, чтобы дать угощение лисе, той не оказывается на полу. С сердцем, по ощущению ушедшим в пятки, Антон осматривает помещение. Неужели он действительно сошёл с ума и никакой лисы не было? Глухой стук, доносящийся снизу, спасает его от сдвига крыши. Он опускается на корточки, подмигивая животному, которое подпирает своей спиной стену под столом. — Вот ты где, — Антон двигает тарелку ближе, но лиса не обращает на неё никакого внимания, пялясь на него в упор. Тот истолковывает взгляд по-своему. — Не, я это есть не буду, пробуй сама. Как ни странно, но это действует — Антон может поклясться, что слышит тихий фырк, похожий на смешок, прежде чем лиса приступает к еде. Для дикого раненого животного она ест довольно снисходительно. Пока она занята, Антон пытается осмотреть рану на задней лапе. Та слабо рычит, прижав уши к голове, но в целом опасной не выглядит. До Антона как-то поздно доходит, что, вообще-то, она вполне может оказаться бешеной. На ум некстати приходит мем с упоротой лисой, сидящей на стуле. Он невольно издаёт смешок, отчего животное, до этого рычащее, теперь таращится на него во все глаза. Антон в который раз восхищается красотой лисицы и решает рискнуть, хватая её за заднюю лапу, пока та держит его за умалишенного (никак иначе Антон растолковать её взгляд не может). На удивление та больше не рычит, только беспокойно сучит хвостом по полу, пока Антон аккуратно приподнимает лапу, освещая фонариком на телефоне. — Жить будешь, — рана действительно небольшая, похожая на укус какого-то животного, но из-за чёрной шерсти понять сложно. Антон ощущает себя Дроздовым, когда ощупывает кость на наличие перелома, важно хмыкает и с чистой совестью хватает лису, направляясь в ванную. — Сейчас мы тебя купать будем. После этих слов в ванной баб Веры начался сущий кошмар: лиса бешено носилась по маленькой комнате, каждый раз стукаясь о закрытую дверь хвостом с таким звуком, что Антон морщился. Он в целом стоял неподвижно, в страхе наблюдая за метаниями лисы и шептал «Бог есть». Видимо, та страдала клаустрофобией. Иначе объяснить такое поведение он не мог. Лиса ведь не знает, что такое «купать». Это не кот, у которого в подкорке заложено бояться ванных, как наказания за все грехи. Хотя находились те, которые этим наслаждались. Антон считал их теми ещё извращенцами — таким было похуй на заводские настройки. Так что Антон просто ждал, пока лиса закончит беситься, чтобы напасть и зафиксировать, но с другой стороны ему было страшно — это не Наина, которая весело вертелась в ванной и обливала водой Антона в первые секунды купания, счастливо гавкая. Это дикий зверь, от которого можно было ожидать чего угодно. В конце концов, ему надоело смотреть за телодвижениями лисы: он досчитал до десяти, присел у ванны, включил душ, настроив воду комфортной температуры, и начал раздеваться. Сказать, что лиса ахуела — ничего не сказать. Она в миг встала, как вкопанная, пялясь на Антона в трусах, который невозмутимо шагал в ванную, и только её подрагивающий носик выдавал, что это не чучело. — Давай, иди сюда, — Антон шлёпает по дну ванны рукой, направляя на свои длинные ноги воду из лейки, и тянется за бабушкиным шампунем — тот вкусно пах апельсином, так что он надеялся, что лисе понравится. А лисе, на удивление, нравится. Она заинтересованно поднимает нос и нюхает воздух, когда Антон чуть-чуть льёт шампуня себе на ноги и вспенивает воду. — Лапа-то больше не болит? — смотрит на неё с укором и ахуевает, когда та сразу же поджимает заднюю лапу, бесстыже глядя в глаза. — Ах ты… Договорить ему не даёт гель для душа, который падает с верхней полки и больно стукает его по голове. Он готов поклясться, что слышит ехидный смех в голове, но как только переводит взгляд на лису, та всё так же стоит, высунув розовый язык из пасти, и громко дышит. Если бы животные могли улыбаться, то делали бы это именно так. Антон пытается снова. — Иди сюда, — на этот раз ласковее, будто дикого зверька приручает. Хотя на самом деле так и есть, но он не может избавиться от чувства, что лиса гораздо умнее, чем кажется. Спустя несколько минут они сидят в ванне: Антон намыливает мокрую шерсть животного, почёсывая во всех местах, избегая раненой лапки. Та блаженно жмурится от ласки, но молчит, не издавая ни звука, и Антону становится интересно, а как лисы вообще… гавкают? Или что они там делают? Ну не мурчат же, как кошки — он ещё со средней школы помнит, что лисы принадлежат псовым. Решив загуглить позже, он всё же аккуратно отмывает засохшую кровь с шерсти под пристальным взглядом животного и, удовлетворившись чистой, блестящей шерстью, заканчивает водные процедуры. — Блин, забыл проверить тебя на блох, — словно мысли вслух озвучивает Антон. Лиса на это внезапно рычит и клацает пастью рядом с лицом Антона. — Пиздец, ты чего?! — Говоря про блох, он не задумывался, что может задеть тонкую натуру животного. Несмотря на сердце, что так быстро бьётся в страхе, ему кажется, что сейчас важнее попросить прощения, нежели винить животное. Тем более, то сжалось мокрым комком на другом конце ванной. — Прости, я не хотел! Ты вовсе не блохастая. Антон чувствует себя полным придурком, извиняясь перед дикой мокрой лисой у себя в ванной. К нему неожиданно приходит осознание, чем вообще он здесь занимается: вместо того, чтобы везти её к ветеринару, купает в ванной апельсиновым шампунем! А вдруг у неё аллергия на цитрусы? Но та, словно чувствуя его панику и волнение, подходит ближе и тычется мокрым носом в голую грудь. Антон улыбается, как дурак, а в следующее мгновение морщится оттого, что та неожиданно встряхивает свою шерсть, не давая Антону и шанса на то, чтобы спастись. Полностью мокрый и униженный он выходит из ванны, обтирает себя и лису, в мыслях проклиная строптивое животное, и идёт на кухню, где обустраивает ей временное жильё. Расстилает свой махровый халат, на котором лиса в ту же секунду топчется, уютно устраиваясь. Он решает, что не будет беспокоить лапу лишний раз накладыванием повязки — не то чтобы он был мастером в десмургии — и делает себе пометку отвезти животное к ветеринару завтра утром. Напоследок Антон заботливо гладит ту между ушами, наслаждаясь мягкостью шерсти, ставит под стол глубокую миску с водой и уходит, закрыв дверь на кухню, чтобы та не сбежала. Боясь смотреть на часы, он устало идёт к себе в комнату, думая, что снова будет ворочаться в постели до самого утра, но как только его ещё мокрая голова касается подушки, он засыпает.