Я не колобок, но ты можешь меня съесть

На часах почти восемь утра, когда Антону звонит бабушка. Он как раз убирает ногу с сумки, замок которой еле застегнулся; Антон предполагает, тот поддался только благодаря его упрямости и весу, что он набрал за лето. — Доброе утро, Антош! Жизнерадостный голос бабушки ранним утром кажется Антону какой-то шуткой, которую его мозг не может осилить. — Доброе, бабуль. — Чего хмурый такой? — И ничего я не хмурый. — Только проснулся, что ли? — Бабушка чем-то шуршит, и Антона накрывают флэшбеки из поезда, а потом раздаются характерные щелчки закрывающегося пластикового контейнера. Антон настолько привык получать от неё гостинцы в этих многоразовых контейнерах, что узнал бы этот звук даже во сне. — Ты же знаешь, что у меня утрешний рейс, ну как ты меня повезёшь такой сонный? Беспокойство в голосе бабушки немного взбадривает Антона. Он берёт сумку и выходит с ней в коридор, перекашиваясь в правую сторону. Всё-таки многовато вещей для недельной поездки. — Да всё нормально, ба, довезу в целости и сохранности, не переживай, — бодро уверяет её Антон и кладёт праздничный бумажный пакет у входной двери, чтобы не забыть. Бабе Жанне стало лучше поздней весной; волосы немного отросли, но теперь она всегда носит головные уборы, так что ей так даже лучше. Она пережила огромное количество курсов химиотерапии, и Антон заметил, что после болезни она немного изменилась, словно нашла в себе силы, открыла второе дыхание. Теперь баба Жанна ухаживает за собой, часто улыбается, ходит на фитнес, в музеи, театр и чаще звонит сестре. Она объясняет своё поведение тем, что жизнь слишком коротка, чтобы растрачивать её на страдания, а её жизнь коротка и подавно. Антон не говорит этого вслух, но нынешняя версия баб Жанны ему нравится больше. В честь своего дня рождения она зовёт бабушку Веру в Питер, поэтому Антон встал ни свет ни заря, чтобы благополучно довезти ту до аэропорта. Он бы и сам с радостью поехал, но у него крупная сделка на следующей неделе, деньги с которой пойдут на долгожданный ремонт в ванной. — Тоша, за базиликом чтоб моим глаз да глаз, — она повторяет ему это третий раз за неделю, Антон специально считал. Он всё так же послушно хмыкает, давая понять, что всё понял. — Ой, я знаешь из-за чего больше всего беспокоюсь? Сенька бы чего не учудил… Бабушка Вера тяжело вздыхает, а Антон еле сдерживается, чтобы не засмеяться. Во-первых, потому что бабушке единственной разрешено называть Арсения Сенькой. Во-вторых, то, что произошло на дне рождения Поза, должно войти в золотую коллекцию мемов двухтысячных. В июньскую летнюю ночь компания развела костёр у дома, предварительно напившись вискаря. Единственным, кто не пил, оказался Серёга, но он принёс какой-то отвар в термосе, который смаковал с довольной лыбой и никому не давал пробовать, а когда парни шутили про «мужскую силу», странно улыбался. Катя принесла гитару, Журавль — свой прекрасный голос, и они пели песни у костра, качаясь из стороны в сторону и толкая друг друга плечами. Так тепло и уютно Антон ещё не чувствовал себя никогда. Его тело будто воспарило над костром в порыве любви и привязанности к своим друзьям. В какой-то момент Антон перестал считать бутылки выпитого Арсением пива — виски с колой ему не понравился — и это стало для всех роковой ошибкой. Арсений перевозбудился, лез на Антона, как на дерево, жевал его шею и уши у всех на глазах, хрипло шептал о том, как ему хочется отсосать прям там, а потом увидел какой-то промелькнувший огонёк вдалеке и сиганул за забор, сломав при этом несколько деревянных перекладин — и надежду Антона на минет у костра. Слава богу, что концентрация у него была на нуле из-за выпитых градусов, поэтому превратиться в лису ему было не просто. Но сломанного забора было достаточно, чтобы теперь в компании друзей его называли диким. И только Серёжа не получал убийственный взгляд, обращаясь к нему «дикий бАрс». Когда бабушка об этом узнала, то больше переживала за Арсения, чем за забор, а вот за порчу имущества ругала почему-то Антона. Мол, сам виноват, что не уследил за своим молодым человеком. Арсений, конечно, как добропорядочный гражданин, сам всё починил — не без помощи Серёжи, — и вознёсся в глазах бабушки ещё выше. Арсений купался в ласке и любви бабушки, а Антон потом ещё долго уговаривал её разрешить ему приводить друзей на выходные. С таким количеством несправедливости Антон столкнулся впервые в своей жизни. — Да всё нормально будет, бабуль, — уверяет Антон, зная, что с Арсением ничего нормального никогда не происходит. Но так даже интересней. — Я за ним пригляжу. Если что, Серёжа всегда рядом. — Вот именно, что Серёжа. Я только на него и могу положиться, вам веры нет. Антону хочется ответить: «Как нет? А как же ты?». Но он так делает с самого детства и знает, что бабушка как всегда цокнет и проигнорирует его шутку. — Как нет? А как же ты? Что, в принципе, не мешает ему делать это снова и снова. Бабушка, как и ожидается, цокает и жалуется на то, что ей совсем нечего стало брать с собой в поездки из одежды. Антон советует пройтись по Питерским магазинам, уверяя, что оплатит любые её капризы. Он знает, что на её пенсию, как и на пенсию большинства пожилых людей в стране, не прожить с комфортом. В такие моменты Арсений говорил, что гордится Антоном, заставляя его краснеть от удовольствия. Ради этого, в том числе, он и решил не ехать в Питер, а остался в Новосибирске — зарабатывать деньги на поездку дорогим ему людям. Баб Вера ещё около минуты говорит про грядки, а потом на фоне у неё что-то брякает, и она быстро отключается. Антон отправляет ей вслед голосовое — узнать, всё ли в порядке, и идёт на кухню. Летом солнце поднимается рано, за окном уже светло, поэтому Антон может в хорошем освещении любоваться Арсением, который готовит что-то у плиты. Он всегда говорит, что лучше не поужинать, чем не позавтракать. Этим он напоминает бабушку Веру. Может быть, из-за этого жизненного принципа они так хорошо сошлись характерами? Антон наблюдает за тем, как Арсений что-то ритмично мешает в металлической миске и периодически поглядывает на сковородку. Когда он по очереди шлёпает туда какую-то расхлябанную массу, Антон с радостным бульканьем в желудке понимает, что на завтрак будут сырники. Как-то раз он пытался их сделать сам, но в итоге вышло что-то похожее на подгоревшую размазню из выпуска «Едим дома!» с Юлией Высоцкой. Арсений тогда посмеялся, покачал головой, но съел всё с малиновым вареньем, ещё и ложку облизывал. Так что Антон сделал вывод, что главное в еде вкус, а не вид. Может быть, у Высоцкой были невъебенно вкусные сырники. Да, с подгорелой корочкой, но вкусные. У Арсения никогда ничего не горит, он готовит всё по порядку, не спеша, наслаждаясь процессом. Этим секретом фирмы он великодушно поделился, когда Антон выбивал из него информацию. Сам Антон думает, что это всё пиздёж и здесь замешана какая-то лисья магия. Потому что смотреть ТЕД, переворачивать сырники и одновременно с этим мыть посуду можно только при помощи сверхъестественной силы. Ещё с помощью магии Арсений шьёт шмотки. Антон уверен в этом, потому что сам даже подойти боится к этому швейному монстру, не то что включить, опустить лапку и слушать эти ужасные звуки ада. И это он не про Продиджи, которых Арсений включает для вдохновения. И хоть они сделали отдельную мастерскую для этого дела, переоборудовав гардеробную, Антон всё ещё вздрагивал, когда посреди ночи или раннего утра Арсений работал. Но он готов был терпеть и мириться со всеми заскоками Арсения, лишь бы тот был рядом. Настолько готов, что согласился бы даже жить со всей его лисьей семьёй. Тогда, в заснеженном лесу, среди молчаливых деревьев и дуновения морозного ветра, Антон свыкся с мыслью, что видел Арсения в последний раз. Он ещё никогда в жизни так не радовался тому, что ошибался. А ошибался он, потому что Арсений вернулся, буквально ворвался в дом как ураган, через несколько минут. До Антона только потом дошло, что он даже не успел поплакать из-за расставания, а Арсений был уже у него в руках; жался ближе к груди, дрожа от радости и злости на свою семью, на себя, на Антона. Как оказалось, отец Арсения не доверял Антону. Он в принципе отказывался верить в то, что его старший сын, его наследник, его опора — влюбился в мужчину. Хорошо только, что Арсений был настолько независим и решителен в этом вопросе, что отец просто махнул рукой (или хвостом, чёрт его знает), и ушёл искать новый дом. Арсений злился, что его решения ни во что не ставили, а Антон радовался, что родители от него не отказались. А что, всякое бывает, кто-то за любовь может и собственного ребёнка задушить. Так что Антон рад, хоть так с отцом Арсения и не подружился, но зато имел честь разговаривать с мамой и его младшими. Вот кто-кто, а они действительно его полюбили. Мама всё время благодарила его за доброе сердце и терпение к её сыну, а совсем маленькие лисята, которые ещё не превращались в людей, жевали его пальцы и висли на нём часами. Арсений объяснял это тем, что на Антоне плотно сидел его запах. Если он и заметил, как Антон засмущался, то не подал виду. Конечно, он не мог оставить их жить в лесу, поэтому подключил все свои связи, чтобы помочь в поиске дома хотя бы на время, и дослужился до того, что отец Арсения стал на него смотреть без неприязни. До Серёжи, которого полюбила вся лисья семья, ему было ещё далеко, но Антон умел радоваться мелочам. Ко всему прочему, у Антона не было таких связей, как у Серёжи, и не было волшебных номеров, по которым тот звонил и по щелчку получил для всех новые паспорта и документы. Теперь загородный дом, машины и похуистичное выражение лица Серёжи не кажутся Антону странными, а вполне себе предсказуемыми. Если бы у Антона были такие номера в контактах телефона, он бы тоже расслаблено сидел на диване и плевал в потолок. Мысли так далеко уводят его, что яростное шипение сковородки заставляет вздрогнуть и издать небольшой шум. — Ты чего там притаился, хищник? Арсений наверняка учуял приближение Антона, когда тот ещё был в коридоре — просто благородно промолчал, дав возможность почувствовать себя хозяином ситуации. Но лисий слух (и нюх) неоднократно удивляли Антона. Но больше, конечно, смущали. Особенно когда Арсений надевал антоновы футболки не первой свежести, уверяя, что ему нравится запах. В таких ситуациях Антон чувствовал что-то среднее между благоговением и ужасом. Так что не удивительно, что Арсений даже не вздрогнул, когда Антон появился в дверях кухни. Может быть, учуял. Антон опускает подбородок к своей груди и глубоко вдыхает, но чувствует только запах жареных сырников. — Баб Вера звонила, нервничает перед вылетом. — Она и мне звонила. — Когда успела? Антон знал, что у всех людей с возрастом отключается функция длительного сна благодаря бабушке, которая могла позвонить ему в восемь утра в бодром расположении духа и рассказать про рассаду. Арсений в раннее время тоже не спал, но он хотя бы не шумел, а если будил, то потом обязательно зацеловывал и ворковал над опухшим лицом Антона. Ради этого Антон иногда специально на него ворчал, чтобы получить утреннюю порцию нежности. — В семь, — Арсений деловито переворачивает сырники, и Антону почему-то срочно захотелось его обнять. — Говорила, может ей такси взять, раз ты не встаёшь. — Да ёб… До вылета ещё хуева туча времени, — Антон возмущается только для вида, чтобы подойти к Арсению сзади и заключить в объятья, уткнувшись носом в затылок. Тот оказывается слегка мокрым. — Ты ещё душ успел принять? — Нет, просто вспотел. Антон хихикает ему в волосы, как подросток, потому что знает, что тот пиздит. Арсений такой чистюля, что каждый день меняет носки, что уж говорить о неприятных запахах; хоть это и не вяжется с тем, что он обожает носить поношенные Антоном футболки. Всё же личность Арсения многогранна. Серёжа называет это ебанутостью, но какая разница, если они понимают друг друга с полуслова? — Как продвигается твоё бельё? — В сотый раз тебе говорю — оно не моё, я его носить не буду, — Антон ухмыляется, крепче сжимая руки на любимом животе. Он чувствует, как тот трясётся от еле сдерживаемого смеха, и забирается ловкими пальцами под футболку. — Это на продажу дл— хи-и! Арсений всё же взвизгивает от щекотки и отпрыгивает от плиты на добрых три метра. Его глаза злобно сверкают, волосы вздыблены, а деревянная лопаточка в руках не выглядит безопасной. — Ты чего такой взбалмошный с утра пораньше? Влажный сон? — Ты знаешь, что все мои сны влажные. — Благодаря мне. — Да, и я до сих пор не понимаю, почему мы не занимаемся сексом по утрам. — Потому что у нас у обоих воняет изо рта, — Арсений морщит нос, будто вспоминая все их многочисленные — благодаря Антону — утренние поцелуи. — Отойди, иначе будешь есть шкварки. Арсений снова встаёт за плиту, уже более осторожно передвигаясь, переворачивает слегка подгоревшие сырники и бурчит себе под нос. Антон благородно отступает к кухонному островку и садится за высокий барный стул, чтобы не мешать. Он кладёт локти на стол, упирается подбородком в ладони и делает большие сверкающие глаза. Смех клокочет во рту, когда Арсений мимолётно смотрит на его позу, вздёргивая бровь. — Тебе бы ещё помяукать, и всё, настоящий Барсик. Баб Вера завела кота этим летом. Ну как завела — это скорее кот завёл бабу Веру, когда пытался украсть курицу из курятника. Как только Наина заметила нарушителя порядка, сразу дала тревогу, а бабушка, не растерявшись, накинула на кота одеяло, как на попугая. Она в красках описывала, как нравоучительно похлопала его по бокам, потом заметила, насколько эти бока худые, так что теперь Барсик ходит переваливаясь с боку на бок, неся на своих лапах не только тяготы этого прогнившего мира, но и ожирение первой степени. — Кстати, не забудь ему витамины для шерсти взять, которые я заказал. С кряхтением поднимаясь со стула, Антон крепко прижимается губами к затылку Арсения, за что получает лёгкий шлепок по заднице, и идёт в спальню. Пластмассовый бутылёк находится на тумбочке рядом с кроватью, где Арс оставил его перед сном, когда читал состав витаминов и гуглил каждый компонент на наличие сомнительных эффектов. Так и не найдя того, что искал, он оставил бутылку в покое, набросившись на уже задремавшего Антона. Иногда Антону казалось, что Арсений крадёт его жизненные силы, иначе антонову разбитость после секса, и наоборот, бодрость Арсения, никак не объяснить. Он берёт витамины и собирается выйти из спальни, но натыкается на полку, которую недавно собственноручно прибил к стене. Вообще-то Арсений просил сделать несколько маленьких полок, чтобы повесить между ними гирлянды на Новый год, но в итоге ему понравилась одна длинная полка с резными наличниками. Сначала Антон был против этой идеи — они же не в Древней Руси, в самом-то деле. Но то, как новый интерьер мебели смотрелся на фоне лавандовой стены, было почти сказочным. Антон цепляется взглядом за их первое совместное семейное фото — мама тогда приехала в гости к бабушке, а они с Арсением всё никак не могли уехать в город, опекаемые заботой и любовью бабы Веры. Так мама их и застала — гладящих распухшие животы от поедания драников и блинов со сметаной, и предложила сфотографироваться. Антон аккуратно хватает рамку и протирает фото уголком футболки, особенно долго проходясь по счастливой улыбке Арсения — в голове возникает глупая мысль о джине в лампе. На фото все получились с улыбками, даже бабушка, которая щурилась и часто моргала из-за яркого солнца, и это фотография входит в топ-5 любимых снимков Антона. Остальные четыре — кривляния Арсения в человеческом и лисьем виде. Лицо Арсения в целом фигурировало в галерее Антона чаще остальных. Всё было так: отчёты перевозок, адреса таможенных складов, нежные ямочки Арсения. Список продуктов, закат, запотевшее окно машины, бешеный взгляд Арсения с тортом в руках. Кроссовки, скриншот переписки с перемещением грузов, обнаженный Арсений в новом сшитом белье. Теперь жизнь Антона полностью состояла из этого. Из этого и кучи объятий, поцелуев, нежностей и любви, которую он никогда ни от кого не получал в таком количестве. Иногда Антону казалось, что в Арсении горит керосиновая лампа, со струящимся теплом, которым он безвозмездно одаривает всех вокруг. Иногда Антон боялся, что эта лампа не вечная, что она хрупкая и чувствительная, и всячески оберегал её от грязных поползновений внешнего мира. Но Арсений не приветствовал этого, он был таким наивно любознательным и самостоятельным, что смело врывался в гущу событий, стремясь быть первым везде и сразу. Антона это одновременно восхищало и пугало. Потому что где увлечение, там и выгорание. Порой у самых воодушевлённых людей случаются самые глубокие депрессии. Но Антон старался решать проблемы по мере их поступления. Он хотел быть для Арсения опорой. Не местом, где можно спрятаться от ливня, переждать ураган и пойти дальше, а человеком, с которым весело пробежаться под дождём и не заболеть. Он не хотел быть горящим маяком в одиноком море и манить к опасным, скалистым берегам жизни. — Кушать подано, — кричит Арсений из кухни. Антон улыбается и кладёт рамку с фотографией на место. Никто не осудит его за то, что он подольше задержался пальцем на лице Арсения, так ведь? — Садитесь жрать, пожалуйста! Антон сжимает в руке кошачьи витамины и приходит к выводу, что будет розжигом для внутреннего тепла Арсения. Маслом для его керосиновой лампы. Он будет подливать частичку себя для горения, но не станет растрачивать всё попусту. — Иду. Антон не пироман, он любит и ценит этот не потухающий огонь, и хочет быть его хранителем. Он даёт себе слово следить за фитилём, чтобы свет горел ярче. Он обещает себе, что постарается не допустить того, чтобы Арсений погас.