Истлэнд

*** Надо ли говорить, что на следующий день я шел на работу, как на эшафот? Я абсолютно не знал, чего ожидать и к чему готовиться. Возможно, Норман не скажет ничего своему дяде, но попробует повторить тот поцелуй. Возможно, уже сказал, и, может быть, даже обвинил меня в попытках приставать к нему. Ладони были неприятно липкими и холодными, по спине и шее, наоборот, тек обжигающий пот. Было без четверти шесть, а я уже растопил печь и заканчивал замешивать тесто. Что странно, за стойкой не осталось никаких следов разбитых вчера мною чашек. Даже на полках все стояло так, что казалось, будто ничего и не пропало. Что это значило? Норман сожалеет о своем вчерашнем порыве? Он решил просто все замять? Боже, пусть будет именно так. Я готов был пообещать под присягой, что если вчерашняя история этим и закончится, то я ни словом ни делом не напомню ему о произошедшем. Около половины седьмого я загрузил готовые буханки в печь, достал из холодильника подморозившие с вечера пирожные и разложил на прилавке. Было около семи, когда появилась минутка присесть и попить чаю. Потягивая крепкий душистый напиток, я услышал шаги на лестнице. Надкусанная булочка застыла в руке, аппетит тут же пропал. Нервничая, я вскочил на ноги и вытер вновь вспотевшие ладони о фартук. Мистер Бергман, зевая, вошел на кухню, полностью одетый и готовый к новому дню. Наливая себе чаю он хмуро молчал. Не в силах сдержаться, я нет-нет да и посматривал в его сторону, пытаясь понять, то ли он просто не выспался, то ли готовится к сложному разговору. - Что? - отхлебнув молока из стакана, спросил он. Видимо, мои гляделки с его затылком не остались незамеченными. - Ничего, сэр, - чувствуя, как щеки заливает предательский жар, я открыл заслонку и практически сунулся туда лицом. Если что, всегда смогу сказать, что вовсе я не краснел, а от печи нагрело. - Готово там? - почесав животик под жилетом, он заглянул мне через плечо. - Да, - я стремительно достал первый противень. - Через десять минут уже можем открываться. Бергман некоторое время смотрел на меня, склонив голову на бок, но в итоге лишь кивнул. - Молодец. Не добавив больше ни слова, он ушел, а я остался на негнущихся ногах стоять у открытой печи, по новой вспоминая, как нужно дышать. Норман ничего не сказал ему. Возможно, он все-таки сам жалеет о своем поступке. И все же день тянулся, словно резиновый. После утреннего наплыва рабочего люда и хозяек, на полдня затянул мелкий холодный дождь. Заняться было совершенно нечем, и я в третий раз протирал столы, рассматривая разбивающиеся об окна капли. Они врезались в стекло, оставляли за собой фонтан брызг и кривой линией стекали на землю. В такие моменты для счастья достаточно знать, что где-то там на улице промозгло и холодно, а у меня тут - тепло и сухо, вкусно пахнет свежей выпечкой и ласково посвистывает чайник в кухне. Ни Нормана, ни Бергмана не было видно практически целый день. И в какой-то момент все утренние страхи стали казаться надуманными, а вчерашний поцелуй виделся теперь едва ли не сном. Возможно, я и правда все себе выдумал? Норман был видным мужчиной, с чего бы ему домогаться к кому-то против воли? Хотя… учитывая его предпочтения, это, наверно, было сложнее, но все же не такая уж редкость, если подумать. Каждые выходные ко мне заглядывали два очаровательных джентельмена, и один галантно придерживал другому дверь, а второй ласково оправлял первому вечно сбитый шарф на шее. Через дом от меня живет парнишка, и я однажды, возвращаясь в работы, видел, как он целуется за деревом с мужчиной постарше. А еще я однажды в газете читал статью о том, как один из актеров кино признался в том, что предпочитает мужчин. Нет, отец Лоуренс на воскресных проповедях, куда я ходил до того, как погибли родители, конечно, говорил иногда, что это против Бога, и что для таких людей есть отдельное место в аду, кажется, даже упоминал, что это заразно, но я, если честно, и тогда не был особо набожен, а похоронив половину своей семьи и вовсе стал сомневаться, что Богу есть дело до меня и того, как мы с братом и сестрой справляемся тут, на земле. К тому же слабо верилось, что умение любить каких-то конкретных людей может передаваться по воздуху. В общем, к чему я это вообще… ах да. Норману незачем было бы принуждать меня, он всегда мог найти того, кто будет рад его вниманию. Монотонный стук дождя по мостовой убаюкивал, позволяя мыслям течь плавно и неторопливо, поэтому когда шеф и его племянник спустились ко мне, я даже не сразу заметил их. Лишь когда мистер Бергман откашлялся, я понял, что стою уже какое-то время, замерев с тряпкой в руке, и пялюсь в окно. - Тихий день? - хмыкнул босс, и я улыбнулся. Ноябрь всегда был у нас тихим месяцем, мы оба это знали, и откладывали деньги заранее, чтобы спокойно пережить его. С первыми числами декабря в городе начнется предпраздничное сумасшествие, не обойдет оно стороной и нас, и я, валясь по вечерам с ног, буду с тоской вспоминать эти тихие дождливые дни. Бергман откашлялся, присаживаясь на один из свежевымытых мною стульев. - Крис, я хотел поговорить. Я перевел взгляд с него на его племянника, который, казалось, не обращал на меня никакого внимания, и почувствовал, как сжимается от плохого предчувствия горло. Вперившись взглядом в шефа, я кивнул и замер. Он как-то по-мальчишески смущенно потеребил уже довольно заметную лысину, глянул на меня исподлобья, крякнул как-то растерянно и продолжил: - Крис, ты же знаешь, я уже немолод, - он сделал паузу, видимо, ожидая от меня какой-то реакции. Я кивнул. Это и правда. Бергману в последнее время периодически становилось худо от перепадов погоды, ему стало сложно управляться с тяжелой работой на кухне, так что уже почти полгода я тащил на себе пекарню чуть ли не сам. Он занимался бухгалтерией, налогами, закупал, что я просил, два-три дня в неделю работал со мной в зале, но в целом, ежедневная жизнь пекарни была на мне. Я вовсе не имел ничего против этого. Я провел в этом месте последние восемь лет, пришел сюда перепуганным закоченевшим от ужаса мальчишкой, вырос здесь, среди этих стен и любил это место всем сердцем. Хоть Бергман и стал доплачивать мне за то, что работы у меня теперь было больше, я был не против делать это и за бесплатно. Если проблема только в деньгах, то я мог бы… Я уже открыл рот, чтобы озвучить свои мысли вслух, но он остановил меня движением руки. - Нет, погоди. Я знаю, что ты очень много чего делал тут последние месяцы, но постоянно так продолжаться не может. Это тяжелая работа, а у тебя два спиногрыза на руках. Родители Нормана, - мы оба, как по команде, повернулись к его племяннику, но он продолжал делать вид, что состояние потолка интересует его больше, чем наш разговор, - живут в Сан-Франциско, климат там куда лучше, да и теплее. И все спокойнее не одному. Они пригласили меня перебраться к ним, а Норман согласился принять мои дела тут. Так что отныне вы будете работать с ним вдвоем. Он молод, силен, разбирается в бизнесе и будет куда лучшим шефом, чем был в последнее время я. У вас бывало такое, что ты стоишь, вокруг тишина, а в голове будто бьются и бьются с оглушительным звоном стекла? Именно так и было со мной в этот момент. Я смотрел перед собой, комкал в пальцах несчастную тряпку и пытался осмыслить услышанное. - Я побуду тут еще неделю, передам ему полностью все дела, а дальше уж ты ему поможешь, так ведь? С тобой он не пропадет, - Бергман улыбался, казалось, чувствуя облегчение от того, что разговор окончен. - Да, сэр, - в оглушительной тишине, наступившей после моего хриплого ответа, было слышно, как с треском порвалась тряпка в моих руках. *** Шла вторая неделя. Вторая неделя, как я пытался найти работу. Мистер Бергман уехал ровно в тот день, когда и обещал. Все это время мы с Норманом старательно избегали друг друга и любых разговоров, не касающихся пекарни напрямую. Проводив шефа… бывшего шефа до дверей, я обнял его, стараясь не разреветься позорно у него на плече, пожелал легкой дороги и остался ждать, пока повезший его на станцию племянник не вернется. Два дня после этого прошли в тревожном ожидании. Я не знал, чего ждать, правда. По большей части он делал вид, что не видит моего напряжения, я же делал вид, что этого напряжения нет, возможно, слишком весело и громко болтая с покупателями и стремясь по вечерам закрыть пекарню и исчезнуть из нее в рекордные сроки. Наш с ним разговор произошел ранним утром третьего дня. Я как раз переодевался, готовясь преступить к утренним делам, когда он спустился ко мне в кухню. - Ты хорошо справляешь, Крис. Не поворачивая головы, я кивнул и поблагодарил его. - Спасибо, шеф. Он молчал какое-то время, и я, закончив облачаться в рабочее, обернулся, понимая, что глупо и дальше делать вид, что его тут нет. Он стоял в дверном проеме. Его взгляд… не знаю, как это сказать правильно, но он смотрел на меня тяжелым темным взглядом. Так, наверно, волк смотрит на кролика, когда голоден. Так убийца смотрит на свою жертву, прежде чем занести нож. Можно подумать, что я утрирую, но мне тогда действительно стало страшно. - Мне нравится, когда ты меня зовешь шеф, - тихо сказал он. - Называй меня так все время. Я пожал плечами. Наверно, это вышло дёргано, потому что он подошел и растер мои плечи. - Не зажимайся так, Крис. Ты же знаешь, что мы можем хорошо сработаться. Смотреть на него не было сил, смотреть в пол и признавать свой страх не хотелось, так что я пялился на стену поверх его плеча. Может быть, он просто не знает, где в новом городе можно познакомиться с мужчиной? Если я спрошу у того мальчишки из соседнего дома, интересно, это поможет? Его руки скользнули вниз, и он обхватил меня за талию, зажимая в кольце рук. По идее, должно было стать страшнее, но почему-то именно в этот момент кристальное спокойствие накрыло меня: ставки сделаны, Норман недвусмысленно заявил о своих намерениях, строить из себя жертву ничем мне не поможет. Либо я ясно даю ему понять, что мне не интересны его поползновения, либо… в принципе, варианта «либо» для меня не было. - Нет, - я перехватил его руки за запястья и расцепил их, убирая со своего тела. - Нет? - он, казалось, был искренне удивлен. - Нет, сэр. Я ценю свою работу, но этого не будет, - теперь не было страшно смотреть ему в глаза, и я вздернул подбородок. Надеюсь, получилось гордо. Не знаю. Внутри я снова слышал звук бьющегося стекла. Норман отступил на шаг и насмешливо выгнул бровь: - И какой же у тебя план, малыш? - казалось, мое несогласие и правда забавляет его, как нелепая, но по-своему смешная шутка. Я заставил себя смотреть ему в лицо: - Я люблю свою работу, и хорошо ее делаю. Но Вас… Вас, сэр, я не люблю и попрошу больше меня не трогать. Он засмеялся. Нет, не так. Он хохотал, запрокинув голову, с таким упоением, что мне стало неловко. - Любовь? - утирая рукавом слезы, выдавил он. - Малыш, ты чего? Какая, к черту, любовь? Ты хорошенький, умеешь делать свою работу, и у тебя два пацана дома. А у меня есть средства, и я мог бы помочь тебе поставить их на ноги, если ты будешь ласковым и послушным пару раз в неделю. Скорее всего, тебе даже понравится, - пошло подмигнув мне, продолжил он, - еще никто не жаловался. - Я не стану с Вами ничем заниматься. - Я тебя уволю, и будешь питаться с помойки. - Я пожалуюсь на Вас в полицию. - Я скажу, что тебе просто нужно внимание, потому что ты свихнулся после смерти родителей. Пока тебя будут таскать по больницам, о твоих братьях некому будет заботиться. - Я напишу мистеру Бергману! - И кому он поверит, тебе или своему племяннику? Я скажу ему, что ты все не так понял. А потом, через месяц, сообщу, что нам не удалось сработаться и что ты подворовывал по мелочи, а он не замечал, привязавшись к тебе. Я замолчал. Варианты иссякли. Пользуясь моим замешательством, он снова шагнул ко мне, и я сделал единственное, что в тот момент казалось мне правильным. Прямо у меня над головой стоял едва начатый мешок муки. Дотянувшись, я дернул за торчащий кончик, и в следующее мгновение смотрел, как Норман плюется, пытаясь руками расчистить глаза. А я уже схватил свои вещи и рванул прочь. Выбегая, я остановился, обернулся и хотел было сказать ему, кем я его считаю, но изо рта внезапно вырвалось совершенно другое: - Вообще-то, у меня брат и сестра! Мог бы хоть это запомнить, прежде чем руки распускать. Кажется, мне вслед летели проклятия, но я уже захлопнул за собой дверь, вновь выбегая с одеждой в охапке. Так и закончились мои восемь лет работы в пекарне. Вернувшись тем днем домой, он залег в кровать и сказался больным Уиллу и Мейми, когда они вернулись из школы. Два дня вставал лишь чтобы погреть еду и поесть самому, даже уроков не проверял. На третий день дети за завтраком странно переглядывались и вели себя так, словно всю жизнь были лучшими друзьями. В другой день я занервничал бы и обрадовался одновременно, но сейчас даже едва ли обратил на их поведение внимание. Странная апатия полностью завладела мной. Не хотелось ни вставать, ни шевелиться, ни думать. Было обидно и немного тошнило. Вот, пожалуй, и все, что я чувствовал. Почти все время я либо спал, либо смотрел в окно. Иногда слушал радио, музыкальный канал. Но легкие мотивы, доносившиеся из коробки, быстро надоедали, и вскоре дом снова погружался в тишину. Через неделю, это была суббота, и дети были дома, Уильям поскребся в мою дверь. Он сразу начал с того, что нашел себе подработку и будет теперь перед школой разносить газеты. В голове будто что-то щелкнуло. Это же до какой степени за эту неделю я напугал своих малышей, что Уилл вообразил, что отныне он - мужчина в доме? Что работать теперь - это его задача? Соберись, Крис. С тобой не случилось абсолютным счетом ничего! Ты не можешь позволить себе расклеиться и заставлять их нервничать. Да, планы на богато украшенное Рождество накрылись, но нужны ли подарки перепуганным подросткам? Нет. На следующее утро я встал и вымелся на улицу. Я уже говорил что очень боялся потерять работу у Бергмана. Она была удобна: рядом с домом, понимающий шеф и денег стало больше… Но в глубине души я, как стало понятно теперь, не ценил ее, и был уверен, что смогу найти другую. Интересно, если бы я знал, что это будет так сложно, я бы ответил на поцелуй Нормана? Этого уже не произошло, так что я буду и под пытками утверждать, что нет. Никогда и ни за что я бы не согласился, чтобы он засунул свой язык мне в рот еще раз. Если честно, первый день я просто гулял. Кутаясь в пальто и пряча в шарфе лицо, я бродил по тихим улочкам, рассматривал город так, словно видел его в первый раз. В его хмурой серости была своя красота, и я просто шел вперед, практически ни о чем не думая. Но уже в понедельник я взялся за дело всерьез, и оказалось, что опекун-одиночка с двумя детьми без образования - не самый востребованный кандидат на работу. Я просился в кафе, рестораны, даже ткнулся в газету, и, кажется, пытался устроиться билетером в кинотеатр. Все шло хорошо ровно до того момента, пока я не сообщал, что за моими мелкими некому присмотреть. Улыбки застывали на лицах этих милых людей, и они, неловко рисуя круги в блокнотах, вежливо ждали, пока я закончу распинаться. Я ходил по улицам семь дней. Я выходил на свою охоту за работой еще на рассвете и приходил домой позже, чем ребята возвращались из школы. Вечером седьмого дня, грея пальцы об стаканчик жидкого бледно-желтого чая, купленного у лоточника на углу по цене такой же, по какой у нас… у Нормана в пекарне подавалась чашка крепкого ароматного напитка, я сидел на парапете и, разглядывая одиноко проплывшую по поверхности чаинку, думал о том, что, возможно, и правда погорячился, сбежав от Нормана. Он не был груб, он даже хотел помогать… Словно стремясь прогнать глупые мысли из моей головы, из-за угла ворвался резкий порыв ветра, который сорвал с моих плеч шарф и поволок его дальше вверх по улице. Грязно выругавшись, я помчался следом. Догнать его мне удалось лишь на следующем перекрестке. Шарф зацепился за латунную массивную ручку на тяжелой, будто бы выточенной из цельного куска дерева, двери. Я тут же водрузил его обратно на шею, крепко завязав узлом и остановился, пытаясь отдышаться. Пару секунд ушло на то, чтобы осмотреться. Если честно, мне не доводилось сворачивать на эту улицу, кажется, ни разу в жизни. Я даже не знал, что тут есть такие красивые, величественные, хоть и поистертые временем дома. Сердце еще гулко колотилось в груди после пробежки, когда мои глаза наткнулись на трепыхающийся на ветру листок: «Срочно требуется вечерний уборщик». Сорвав бумажку, я сжал ее в кулаке и постучал в дверь.