Истлэнд

*** Темное. Светлое. Темное. Светлое. Полоски дороги сменяли одна другую, пока я, старательно отводя взгляд от Джека, уверенно ведущего авто, смотрел в окно. В другой момент мне было бы неловко находиться рядом с этим парнем, унижавшим и оскорблявшим меня каждый раз, когда мы находились в одном помещении больше минуты, но сейчас было совершенно все равно. Совершенно. Все. Равно. - Может быть, ты перестанешь делать такую траурную морду? - Джек не поворачивался, не отводил взгляда от дороги, но, то ли все же разглядывал меня украдкой, то ли просто решил задеть очередной раз. Не сложно было догадаться, о чем я думаю. Невеста. Мать его, невеста. Интересно, он вообще собирался рассказывать? Или однажды настал бы момент, когда он сказал бы, что не сможет прийти в ту комнату в салоне, потому что у него свадьба, и медовый месяц существенно помешает нашим планам? - Серьезно, мальчик-с-чаем, сделай лицо попроще, никто не умер, - Джек порылся в углублении между сидениями и выудил оттуда початую бутылку вина. - Выпей, пока оно от твоего вида не скисло вконец. - Ты знал? - я забрал у него бутылку, делая несколько глотков и вытирая ладонью капли, дрогнувшей рукой размазанные по подбородку. - Что? Что у него есть невеста? - он выудил из кармана платок и протянул мне. - Я шафер, сложно было бы не заметить, что придется устраивать мальчишник. Кстати… Он сбросил скорость на повороте и мельком бросил на меня взгляд: - Ты бы не хотел развлечь жениха на празднике?.. - перехватив мою ладонь в миллиметре от своего лица, он усмехнулся. - Понял-понял, пока что рано для таких шуток. Я вырвал руку, зябко кутаясь в пальто, хотя, видит бог, в салоне совершенно точно не было холодно. - Нет. - Про то, что он морочит тебе голову? - он пожал плечами. - Ваш жаркий поцелуй было сложно не заметить, знаешь ли. Ты с такой решимостью засосал тогда нашего Маля, что я думал, отдирать придется всем миром. Щеки мои горели не то от стыда, не то от возмущения, и, если честно, не было никакого желания продолжать разговор с Джеком, но что-то мерзкое внутри, что-то, жаждущее сделать себе больнее, расковырять рану поглубже и посмотреть, как она будет кровоточить, заставляло меня продолжать говорить: - Я не первый такой? - конечно, не первый, что за дурацкий вопрос. Маль во время нашей первой близости точно знал, что и как нужно сделать, вся эта растяжка и водные процедуры после, как поцеловать, чтобы не было больно, куда и как потыкать, чтобы было особенно хорошо. Не на невесте же он практиковался, в самом деле. - Может быть, все-таки у него спросишь? - Джек со вздохом откинулся на сиденье, разговор ему теперь, кажется, нравился, даже меньше, чем мне. - Не уверен, что хочу еще когда-нибудь с ним разговаривать, - покачав головой, я вновь уставился в окно, присосавшись к бутылке. Джек молчал долго. Так долго, что мы уже свернули на знакомую мне родную улицу, а он все молча высматривал что-то впереди, не произнося ни слова. - Ну и дурак, - наконец, не сдержался он, притормаживая у моего дома. - Если ты думаешь, что у него все так просто, то выслушай его один раз и сможешь потом с чистой совестью ненавидеть, зная правду. Чего ты боишься-то? Надо было его, наверно, поблагодарить за помощь, надо было наверно, хоть что-то ответить, но я не смог в тот момент найти в себе сил смотреть в его лицо, видеть осуждающие, уже вовсе не насмешливые глаза. Казалось, он понимает все, что я чувствую, даже лучше, чем я сам. Поэтому я молча выскользнул из машины, едва ли не бегом кидаясь в сторону дома. *** Ну и дурак? Ну и дурак. Ну и дурак я, на самом деле, прав был Джек. Потому что на следующий день я уже находился в отделе кадров школы искусств, подписывая документы на увольнение. Второй раз проходить через метания по коридорам в мучительном ожидании, когда именно он появится за моей спиной, я просто не мог. Или не хотел. Но в любом случае, забрав зарплату, я бежал из этого места без оглядки. Всего каких-то полгода, а оно стало мне почти родным. В его стенах я впервые наслаждался звуками живой музыки, подпевал оперным ариям, смотрел, как рождаются постановки, в его стенах я впервые сам, по-настоящему, поцеловался, в его стенах я радовался, смеялся, сгорал от желания и тлел от тоски и в его стенах… да, в этих стенах я впервые влюбился, какой смысл отрицать очевидное. И вот снова то же самое: чай, застиранный теплый халат, осторожные перешептывания брата и сестры по утрам, меланхоличный взгляд в окно. Что бы сказали родители, если бы могли видеть меня сейчас? Не одобрили бы то, что я сижу тут и жалею себя, были бы разочарованы, что я так расклеился из-за парня? Или пожалели бы, сказав то, что в глубине души я и так прекрасно знал: у нас с Малем не было ни единого шанса, поэтому все мои страдания - результат моей же глупости? В дверь раздался стук. Наверно, и сейчас бы родители расстроились, потому что растили они меня все-таки воспитанным молодым человеком, а воспитанные люди открывают дверь в ответ на стук. Я же собирался этот стук игнорировать, как и вчера, и позавчера, и за день до этого. Ну а смысл вставать, натягивать на ноги тапки, делать двадцать шагов до входной двери, если я и так знаю, кто там стоит? В первый день, когда поздно вечером, уже после того, как я рассчитался в школе и сбежал, в створку двери что было мочи заколотили, мы перепугались все втроем и ломанулись в коридор. Я отодвинул на спину Уилла, а он, мой совсем уже взрослый мальчик, спрятал за собой Мейми. Набросив на дверь цепочку, я едва-едва приоткрыл щелку, чтобы увидеть его. Он стоял там, на крыльце, в своем легком весеннем плаще, который я столько раз сжимал в кулаках, бессильно повисая на нем во время иссушающего душу поцелуя, стоял, спрятав руки в карманах, зябко ежась, весь какой-то ссутуленный и исподлобья поглядывал на дверь, ожидая, когда я открою. Я не открыл. Не открыл тогда, не открыл ни разу после. Иногда мне представлялся насмешливый взгляд Джека в те моменты, когда в дверь снова и снова раздавался стук. Воображаемый Джек усмехался уголком губ, как он это обычно делал, собираясь оскорбить меня, и говорил: «Что именно ты боишься услышать?» А я ведь и правда боялся. Боялся, что он придет принести извинения за то, что все так некрасиво закончилось, и еще больше боялся, что он придет и скажет… скажет что-то такое, после чего я свою душу не смогу собрать даже по кусочкам. «Я бы хотел, чтобы ты был на ее месте», - ой, ну и фантазер же ты, Крис. «Мне жаль, что я не смог объяснить тебе все сам, потому что слишком боялся потерять тебя», - м-м-м, да, не смог, но лишь потому, что не планировал осложнять расставание историей про невесту. «Я люблю тебя, Крис, прости меня», - фу блин, от самого себя противно в своей просто неискоренимой тупой наивности. Дурак, дурак, дурак. Джек видел тебя насквозь. «Крис, я знаю, что ты злишься, но я совершенно не хочу нести этот груз в свою новую блестящую женатую жизнь. Скажи мне, что все ок, чтобы я мог жить дальше, не чувствуя себя подонком», - да, вот это больше похоже на правду. Стук в дверь повторился сильнее, и я, подхватив чашку, ушел в свою комнату, где этот звук был слышен не так отчетливо. Слабак? Вот честно, да плевать мне на то, что вы скажете. Я не знаю, как положено справляться с тем, когда твой мужик скрывает от тебя свою невесту. Если знаете - можете прислать письмо с инструкциями, нет, так не осуждайте. В коридоре раздалась какая-то возня, и я насторожился, прислушиваясь. Интересно, а какой сегодня день недели? Я перестал следить за ними с того момента, как уволился и засел в своем убежище на кухне, а дети с утра оделись и, как обычно, ушли, видимо, в школу, так что от звука голосов я, мягко говоря, напрягся. - Да, крайняя по коридору. Ах ты ж мать твою, Уильям. Паниковать было поздно, так как дверь в комнату уже распахнулась, впуская Малькольма внутрь. За его спиной и правда маячил Уилл, и я, полностью игнорируя Маля, сверлил брата взглядом: - Какого черта он тут делает? Уилл пожал плечами. - Почему бы тебе не спросить у него? - А ты почему не в школе? От того, как сильно сжались его губы в узкую полоску, как он недовольно сложил руки на груди, я на секунду почувствовал, что он тут старший в семье, а старших меня учили слушаться. - Ты хотя бы помнишь, когда в последний раз мылся, Крис? - я словно впервые видел, что его, в моей памяти всегда круглое мальчишеское лицо, за последние полгода сильно вытянулось и обрело первые черты мужественности. Кажется, погрязнув в своих переживаниях, я пропустил, что братик мой взрослеет и вот-вот станет маленьким мужчиной. - Эм, позавчера? - неуверенно протянул я, виском чувствуя пристальный взгляд Скотта, будто он касался меня раскаленным железом. - Не глупи, - практически затолкнув Малькольма внутрь, он захлопнул дверь перед моим носом и крикнул из коридора. - Не выходите, пока не поговорите, сил смотреть на ваши страдающие рожи больше нет. Страдающие рожи? Я обернулся, впервые решившись встретиться с Малем глазами. Ну… ладно, да, страдающая рожа тут явно была. Я правда не знаю, сколько прошло дней, но создавалось ощущение, что все эти дни он не спал и, кажется, даже не ел. Вряд ли, конечно, потому что его невеста точно не поняла бы такой печали, но выглядел он погано. Интересно, я также захирел за это время? Руки невольно потянулись к волосам, приглаживая их в попытке убедиться, что ничего подобного, и похожие изменения меня не коснулись, но, дотронувшись до сальных повисших сосульками прядей, я, кажется, понял наконец, о чем говорил Уилл по поводу купания. - Выглядишь, - Маль впервые открыл рот с того момента, как появился на пороге, и я вздрогнул, так странно было слышать его голос после того, как думал, что никогда больше не увижу его, - выглядишь уставшим. - Ты пришел, чтобы это сказать? С этим и Уилл справляется, - нервный смешок вырвался из моей груди. Малькольм все также стоял у стены, засунув руки в карманы плаща, сутулился и, избегая смотреть на меня, оглядывал стены моей комнаты. Сутулился? Да, и правда сутулился. Если честно, за полгода с ним я почти уверился, что позвоночник его в принципе не способен на такое действие, что в спине у него просто стоит металлический штырь, который дает хозяину поблажки лишь в моменты страсти, а все остальное время заставляет его держать королевскую осанку, но нет, оказалось, что запас прочности и у этого штыря не бесконечный. - Я никогда не был в твоей комнате, - зависнув взглядом на моих детских шторах, улыбнулся Малькольм. - Я никогда тебя в нее не приглашал, и теперь думаю, что правильно делал, - я грубил. Да-да, грубил, и делал это почти что осознанно. У меня было право злиться на него, даже не за то, что он, мать его, женится, а за то, что не намерен был говорить о том, что женится. Интересно, если спросить его об этом, он станет отпираться или признается? Не хочу выяснять, если честно. Не хочу ссор, не хочу безобразного скандала, который перечеркнет все то прекрасное, светлое и хрупкое, что было между нами. Он все равно уйдет, а я останусь тут с этой безобразной сценой на прощание, которая отравит все эти полгода заботы и влюбленности. Так что нужно сдержаться, не говорить о ней, не спрашивать о ней, не обвинять и не задавать неудобных вопросов. - Ты вообще собирался говорить мне о ней? - черт, Крис, ты идиот. И рот с мозгами у тебя однозначно не дружат. Он дернулся, будто от пощечины. Не ври, Маль, не ври, пожалуйста. Не начинай. Не отвечай. - Да, - тихий ответ корявыми ногтями царапал меня изнутри. Ну я же просил не врать! - Она должна была вернуться из колледжа через месяц, я думал, у меня еще есть время подготовиться к разговору. - И на какой исход своего рассказа ты рассчитывал? - давно в этой комнате так холодно? Его руки уже не прятались в карманах, а нервно теребили манжеты рукавов. - На такой? - его смешок звучал грустно и безжизненно. - На самом деле, нет, Крис, не на такой! Он в секунду преодолел разделяющее нас расстояние, схватил мои ладони в свои, сжал их, одновременно удерживая и согревая. - Крис, послушай, пожалуйста. Я знаю, что должен был сказать, должен был предупредить, подготовить. Я собирался, но боялся, что ты не поймешь, не сможешь - так. Это мы выросли среди притворства и хороших манер, это мы привыкли делать хорошее лицо даже при полной заднице, а ты… ты другой, настоящий, открытый, ты весь как на ладони, я не понимал, как уложить мой привычный мир правил, притворства и светской болтовни и тебя, просто не понимал. - То есть, ты хочешь сказать, что я сам виноват в том, что ты меня обманул? - Что? Нет! Поражаюсь иногда, как работает твоя голова. Мне ведь все равно придется жениться, Крис. Я знаю Ванессу лет с шести, и с тех же пор знал, что наступит момент, когда мы поженимся. Не с ней, так с какой-то другой. Мой отец, возможно, ты слышал о нем, Френсис Скотт, он политик, сейчас у него активная избирательная компания, он надеется стать сенатором в этом году, и сейчас не осталось ни одной газеты, ни одной радиостанции, откуда он не говорил бы о важности семьи, о своих ценностях, о том, сколько сил он намерен положить на то, чтобы люди не боялись рожать детей в сильной стране… - он запнулся, поморщившись, словно от зубной боли. - Как думаешь, Крис, насколько сын-гомосексуалист укладывается в такую компанию? Я молчал, глядя на наши сцепленные руки, не зная, что ответить. А что тут ответишь? Нинасколько. Маль был прав, не было бы этой Ванессы, была бы какая-то другая. - А я всегда предпочитал общество других мужчин, с самого первого поцелуя и до этих самых пор. Отец делал вид, что не знает, пока я сохраняю приличия, пока веду себя на людях так, как полагается его наследнику, пока не пытаюсь порвать с невестой и возглавить гомо-агитацию на улицах города. - То есть ты в любом случае женишься? - выдавил я из себя и так очевидное. Он молча кивнул, сжимая мои ладони холодными пальцами. Он выглядел сейчас совсем мальчишкой, маленьким, уставшим, загнанным в угол мальчишкой. Мальчик, которому всю свою недолгую жизнь приходилось скрываться, учиться врать и знать, что в его личной жизни от него ничего не зависит. Такой молодой и уже такой уставший. - Ты… - он кашлянул и замолчал, собираясь с мыслями, - Крис, мы могли бы все равно быть вместе. Ты же понимаешь, что женитьба - лишь необходимость? Я никогда не полюблю девушку, просто не смогу. А с тобой, - он набрал в грудь побольше воздуха, явно готовясь сказать что-то такое, после чего нам обоим будет только хуже. - Тебя… Я поспешно заткнул его рот ладонью, не давая закончить фразу. - Ничего не говори, - мой шепот звучал жалко и испуганно, я умоляюще смотрел в его глаза, без слов призывая не делать этого, не рвать мне душу своим таким неуместным сейчас признанием. И правда мальчишка. Глупый, импульсивный, такой идиот. Его губы принялись ласкать мою ладонь, все еще зажимающую его рот. Он коснулся ее кончиком языка, щекоча и поглаживая нехитрой лаской, а у меня в груди все эти драные бабочки моментально взмыли в воздух, мешая дышать и думать, рискуя задушить насмерть своим трепыханием. Я убрал руку лишь затем, чтобы заменить ее своими губами, прижаться к его рту, поцеловать сначала нежно, на пробу, будто вспоминая, как это было, а потом, вспомнив, почему это «было» звучит в прошедшем времени, сменить поцелуй на жесткий, кусающий, выливая без слов на его губы всю свою обиду, всю боль, все эти жуткие дни, когда я просто не видел смысла вставать с кровати. Он оторвался на долю секунды, но лишь затем, чтобы задать вопрос: - Это значит «да»? - его глаза, искрящиеся какой-то безумной надеждой и осторожной радостью, кажется, доломали мои остатки здравого смысла, потому что я кивнул, а дальше стало просто не до слов. *** Это произошло где-то, дайте подумать, где-то в июне, кажется. Я не видел Малькольма уже три дня, потому что он, успешно окончив занятия в школе, уехал с родителями на выходные в домик у озера. В программе у них была охота, поло, игра в бридж и вечер с сигарами и виски в компании других таких же людей, попасть к которым можно было либо родившись в богатой семье, либо выйдя замуж за кого-то родившегося в богатой семье. И сегодня он должен был вернуться, а я чувствовал, что сердечко-то подрагивает от предвкушения скорой встречи. Да и не только сердечко, если быть честным. Я уже представлял, как приду домой, скину неудобный костюм, в котором мне, новому помощнику администратора в ресторане, приходилось ходить на работе, приму душ, тщательно готовясь к тому моменту, когда Малькольм постучится в мою дверь. Не думаю, что сегодня мы будем много разговаривать, скорее всего, о его поездке я расспрошу завтра, а сегодня… сегодня я планировал провести в душе столько времени, сколько нужно, чтобы мы с Малем не теряли ни секунды на подготовку и прочую возню. Замечтавшись, я брел по улице, покачивая сложенной газетой и улыбаясь, очевидно, как придурок. Однако за три дня я соскучился, как влюблённая школьница, и извиняться за это не собирался. Не глядя по сторонам, я не заметил, как чуть не влетел в какую-то леди, машинально извинился и уже собрался было пойти дальше, когда ее оклик заставил меня замереть: - Это Вы - Кристофер Новотни? Я медленно обернулся, рассматривая незнакомку. Молодая, красивая, волосы уложены мягкими волнами и забраны назад широкой лентой. Платье до середины икры, открытые плечи с небрежно наброшенным на них шарфиком, голубые глаза смотрят пристально, стремясь будто бы пригвоздить меня к месту. Посадка головы горделивая, спина ровная, в тонких руках крохотная сумочка, застежку на которой девушка нервно теребила, ожидая моего ответа. - Да, все верно, а Вы? - я понятия не имел, кто она, и зачем я мог ей понадобиться ровно до того момента, пока она не смерила меня пристальным взглядом, изучая одновременно мою одежду, лицо, волосы и, кажется, даже манеру стоять, говорить и дышать. Увиденное, кажется, повергло ее в недоумение, так как она слегка скривилась, насколько позволяло воспитание, и я понял. Ванесса. Девушка, в личную жизнь которой я влез, решив, что мои чувства к ее будущему мужу важнее, чем их брак и моя собственная гордость. Девушка, которую я, очевидно, заставлял себя чувствовать ненужной и нежеланной, девушка, которая благодаря мне была лишена шанса построить с Малькольмом хотя бы некое подобие отношений. - Ванесса? - уточнил я на всякий случайно надеясь, в общем-то, на отрицательный ответ. Тонкие брови взмыли вверх, практически теряясь в волосах: - Так Вы все знаете? - несмотря на очевидное удивление, голос ее звенел колокольчиком вежливо и ровно. Ну и какой смысл отрицать очевидное? Я молча кивнул. - Прекрасно, - прошла лишь секунда, а на лицо ее вернулось сдержанное выражение. - Значит, это сэкономит нам время. Мы могли бы немного прогуляться? Надо было отказаться, надо было извиниться и уйти, надо было пойти домой и, как я и планировал, залезть под душ, но я кивнул, рукой приглашая ее следовать по улице. Какое-то время мы шли рядом, молча и думая о своем. Когда это стало почти невыносимо неловко, она заговорила: - И какой у Вас план, мистер Новотни? - План? - Да, чего вы хотите от моего будущего мужа? - Не думаю, что я должен объясняться перед Вами за свои планы, мисс. - А я думаю, должны, раз мы с Вами уже практически одна семья. Я выхожу с Малькольмом в люди днем, а Вы… Вы греете ему постель и раздвигаете перед ним ноги ночью, так почему бы нам не быть откровенными, коль уж мы делим одного мужчину? Краска бросилась мне в лицо так стремительно, что даже голова закружилась, но я шел, пытаясь не обращать внимания на ее пристальный взгляд. - Ванесса… - Мисс Кристалл. - Ванесса, - с нажимом продолжил я, игнорируя ее замечание, - я не лезу в Ваш будущий брак и прошу не лезть в мою личную жизнь, нам ни к чему выяснять отношения, серьезно. Я принимаю тот факт, что у моего возлюбленного будет супруга, почему бы и Вам не принять тот факт, что Вы просто не того пола, чтобы сделать Малькольма счастливым? Глаза девушки влажно замерцали, я чувствовал себя последним скотом, зная, что сделал ей больно, ткнул в тот факт, что она, молодая, красивая, образованная, ухоженная не может сделать ничего для того, чтобы привлечь своего жениха. Но уже в следующую секунду я пожалел о своем сочувствии, потому что ее слова выбили почву у меня из-под ног. - А что же с Вашим счастьем, мистер Новотни? Когда Ваши брат с сестрой женятся и заведут свои семьи, с кем Вы планируете отмечать Рождество или день рождения? С кем планируете проводить одинокие уик-энды, когда мы с мужем и, - она недобро улыбнулась, - нашими детьми будем ездить за город? Как будете справляться с одиночеством, когда он, став таким же политиком, как его отец, будет на несколько месяцев уезжать из города в агитационные поездки по штатам? Я буду там с ним, буду поддерживать его, буду сидеть рядом на каждом выступлении, буду помогать ему готовиться, буду держать за руку в случае поражений и наливать ему вина для празднования побед, а Вы будете сидеть в своей квартирке и ждать, когда у него найдется минутка, не освещенная вспышками камер репортеров или слежкой конкурентов, чтобы заскочить к Вам сбросить напряжение? Я молчал, неосознанно шагая рядом с ней, слушая мерный цокот ее каблучков и осознавая все то будущее, которое сейчас жестоко и правдиво расписывала передо мной эта незнакомая девушка. По мере того, как я понимал, что каждое ее чертово слово - правда, будто бы стофунтовая плита опускалась мне на плечи, пригибая к земле. - Я верю, что Вы любите его, мистер Новотни, ну или как там у Вас это называется, - она не смогла удержаться, губы ее брезгливо искривились на мгновение, но тут же она продолжила, - но Вы же должны понимать, что Малькольм не будет беззаботным студентом-художником вечно. Очень скоро ему придется повзрослеть и взять на себя ответственность за дело отца, продолжить его, и тогда все Ваши визиты в салоны и романтические прогулки останутся в прошлом. Вы перестанете быть его возлюбленным, Вы превратитесь в маленький грязный секрет, который он будет всеми силами оберегать от чужих глаз, каждый раз рискуя разрушить свою жизнь и карьеру из-за того, что не смог удержать в штанах свой член, не смог побороть в себе подобные… кхм, подобные желания. - Вы слишком много знаете о наших отношениях для обманутой невесты. Мне пришлось навести справки, - пожала она плечами, - не хотела нападать на ни в чем не повинного человека просто потому, что у друзей Малькольма могло оказаться плохое чувство юмора. Друзья. Вот как. Вот откуда все это, можно было и догадаться, что не просто так она внезапно прозрела. - Джек? - я бы не удивился, честное слово. Этот парень будто ставил себе целью довести меня однажды до рукоприкладства. - Питер. Если честно, я все время забывал, что их трое. Питер ни разу не разговаривал со мной, держался в стороне, в глаза даже толком не смотрел в отличие от постоянно отпускающего пошлые шуточки Джека… а теперь вышел на передний план, чтобы одним своим появлением пошатнуть то, что мы с Малькольмом так непросто выстраивали и теперь всеми силами пытались удержать, охраняя от тревог и потрясений. - Питер еще в школе симпатизировал мне, но родители решили иначе, - продолжала она, а я утопал в своих мечущихся мыслях. Ну, это обретает смысл: очевидно, Питер никогда не одобрял наших отношений, а, поняв, что приезд Ванессы ничего не изменил в них, решил вмешаться сам, побороться за свое счастье, не нужное Малькольму и нежеланное им. Ну что ж, Питер, не знаю, чего ты добивался, но, кажется, мы оба вот-вот останемся не у дел. - Мистер Новотни, вы же взрослый человек, - да-да, Ванесса, я извращенец, который совратил твоего юного жениха, продолжай уже, - Вы же должны понимать, что своей любовью Вы разрушите его жизнь? Это же и не любовь получается вовсе, а… Похоть? Грязь? Извращение? Так это все выглядит со стороны? Она помолчала, то ли и правда пытаясь подобрать слова, то ли давая мне время как следует прочувствовать всю низость того, что нас с Малькольмом, по ее мнению, связывает. - Любовь - это забота прежде всего не о себе, о а дорогом Вам человеке. А эти ваши отношения как заряженный пистолет. Можно долго носить его при себе и думать, что ты в безопасности, но однажды он выстрелит. Однажды он обязательно выстрелит. И если он не может этого понять, то, возможно, Вы, как более старший и опытный, будете умнее него. Она ушла, не попрощавшись, давно затихли ее шаги по мостовой, а я все стоял там и размышлял над ее словами. До поздней ночи я бродил по улицам, забрел в парк, где мы так и не успели побывать вместе, оставив это до его возвращения с озера, спустился к набережной, затем поднялся обратно в центр никогда не спящего до конца города. Я старался не думать о Малькольме, который, очевидно, долго и безуспешно стучал в запертую дверь моего дома. Когда еще был жив отец, мы с ним читали в газете статью про хирургов. Я тогда возмущался, говоря, что резать людей едва ли не на живую - это варварство, а он, помнится, усмехнулся тогда понимающе и ответил: «Крисси, иногда надо сначала сделать человеку очень больно, чтобы потом ему стало намного лучше». Я уверен, Маль, потом тебе станет намного лучше, прости меня, если сможешь. Я не хирург, но, надеюсь, я все сделал правильно.