Часть 4
28 января 2022 г., 03:04
Листва оказалась дальше, чем виделось — огромные деревья создавали иллюзию приближённости. Когда они въехали под полог леса, было ещё светло, но день катился под уклон. Огромный лес поражал издали, вблизи же внимание отвлекали мелочи, скрадывающие монументальность великанских дерев: мелкие следочки на поляне, рассыпанная шелуха, клочок шерсти, застрявший в кустах и мотавшийся на ветру.
— Здесь бурундуки набѐгали, — эльфу самому, кажется, приятно было говорить об этом, он радовался возвращению.
— Кто такие бурундуки?
— Полосатые земляные белочки. Их можно прикармливать орехами… потом не отвадишь.
Агнесса с приятностью задумалась о белках. Живое тёплое пушистое тельце, можно погладить… в её прежнем мире домашних животных было мало. Очень редкие заморские животные — кошки — только в столице, у базилевса да у больших вельмож. Почаще встречались львята, которых от скуки заводили богатые матроны. Ей же средства и образ жизни позволяли завести домашнее животное, но по закону бездетной женщине это запрещалось. Роди, выполни долг перед государством, а потом заводи. Считалось, что иначе ленивые женщины будут материнский инстинкт реализовывать, тетешкая милых пушистых львят.
Эльф, внимательно глянув, продолжал:
— Они пушистые, приятные на ощупь, быстро ручнеют; у них смешные розовые носы и трогательные щёкотные усики, — голос становился всё медовее.
Агнесса алчно вздохнула, возжелав ручного бурундука, и даже оглянулась — нет ли где поблизости. Поблизости только перелетали туда-сюда в зимней позёмке клоки шерсти, вырванные милыми животными друг у друга в драке.
— Подожди немного, я научу тебя приманивать животных и слушать Священную Рощу. Я наряжу тебя в шелка, подарю тебе бусы цвета травы, унижу твои нежные пальцы самоцветами… ты согреешься сердцем в моём доме и подаришь мне себя сама, без принуждения, станешь моей возлюбленной… — голос становился всё ниже и проникновенней, ласкал изнутри в таких местах, что и подумать стыдно.
Очарованно заслушавшись, Агнесса очнулась только от того, что хоть как-то улавливала смысл сказанного, и он уж очень напоминал речи отправленного к Харону достойнейшего Зебедеса. Тот тоже хотел одарить её одеждами и тканями, достойными её красоты. Встрепенувшись, возмущённо скосилась — эльф только улыбнулся в ответ.
Отвернулась. Задумчиво почесала босые ноги друг о друга. Смысл речей вроде был похож, но уж очень по-разному они воспринимались. Эльф говорил так, будто не бусы цвета травы обещал, а что-то действительно прекрасное — любовь, например.
И бурундук. Взятка бурундуком прельщала.
***
Их оставили у полузамёрзшего ручья. Вода, прорывающаяся из-подо льда, черно поблескивала и на вид была очень холодной. Пока Агнесса ёжилась, глядя, эльф успел рассказать, что ручья с таким серебристым звучанием не сыскать во всей Листве, и что по его берегам зацветают весной самые первые подснежники, на которые приходит полюбоваться сам базилевс. И что она в гораздо лучшем положении, потому что будет видеть это великолепие из окна каждый день. И указал на огромный дуб на том берегу. Рассказывал, держа её на руках, и, пока Агнесса подозрительно соображала, как они будут переправляться, эльф просто перемахнул на другой берег. Агнесса думала, что, когда имелось в виду жильё в дереве, то это значило хибарку, выстроенную на ветвях, и была несколько ошарашена: кривые корни, а потом низко растущие ветви ложились под ноги удобной лесенкой, винтом ведущей наверх, ко входу-дуплу в пол-человеческого роста. Сияющие гнилушки и грибы освещали уже внутреннюю лестницу, тоже полностью естественную — дерево как будто наплывало само на себя, ступени были разной высоты и формы. — Я живу в этом древе давно, мы близки, и оно росло так, как хотелось мне, — она не спрашивала, но эльф внимательно отслеживал реакцию. Если снаружи дуб казался целым городом, то внутри это ощущение только усиливалось. В большом круглом помещении мало было человеческого — неровные стены и пол с наплывами зелёного мягкого мха; пахло не старым деревом, как в человеческих деревянных домах, а живым терпким дубом. Лихорадочно блестящими, тревожными глазами Агнесса смотрела на саламандру, пылающую в деревянном камине, выглядевшем дуплом в стене — как дерево не сгорает в огне? Мир ужасных колдунов, да… Релитвионн, видя эту тревогу, спокойно-радостно, продавливая иное отношение к увиденному, говорил: — Я всегда жил один, в доме нет ничего женского, но можно поставить ткацкий станок здесь, между огнём и окном. Тут тепло и уютно, и можно смотреть в окно. Госпожа, ты же любишь ткать, я помню… наши мастерицы научат тебя тому, как это делается здесь, тебе будет интересно узнать, как изготавливается и окрашивается одежда, — это и правда было интересно, и она немного успокоилась, слушая. Посмотрела на круглое неровное окно, дивясь, что холод и ветер не проникают через него в дом. Волшебство, конечно. У Релитвионна, как вскоре стало понятно, слово с делом не расходилось: вожделенные бурундуки жили в ветвях дуба и один уже с любопытством смотрел в окно с той стороны. Бурундук встал на задние лапки и засвистел. У Агнессы только уши поджались, когда эльф в ответ засвистел и защёлкал совершенно по-бурундучьи. Округлившимися глазами смотрела, как бурундук, не чинясь, входит в окно, принимает подношение в виде орехов и нагло лезет, цепляясь коготками, наверх по её одежде и устраивается на плече. Подняла осторожно руку — а ну как испугается! — но зверёк безмятежно дал себя погладить. Мда, зверьё здесь непуганое. Создалось ощущение, что бурундуку был предложен и принят им контракт — быть домашней зверушкой для женщины, с оплатой едой, и бурундук незмедлительно начал его исполнять. Всё это было настолько удивительно, что она даже не нашлась, что сказать. Но почувствовала себя осыпанной благами и посмотрела с благосклонностью. Даже не завизжала, сдержалась, когда из тени на полу полезли какие-то изгибающиеся, живые ветки — не хотела пугать бурундука. Эльф был спокоен, значит, ничего незапланированного не происходило. И правда, это оказались волшебные слуги страшных лесных колдунов, и сами по себе они страшными не были. Эльф спросил: — Госпожа, ты позволишь? Она, не очень понимая, чего он хочет, осторожно кивнула, и он со счастливым стоном опустился в деревянное кресло у стола, и совершенно спокойно позволил веткам расчёсывать себя, перевивать волосы в косы. Откуда-то живые деревяшки и одежду ему новую принесли — длинную и широкую: домашнюю, видно. Не смущаясь («да и чего ему смущаться? я всё видела»), с высокой простотой принимал услуги: его в два счёта раздели, утащили оружие и походные вещи, и надели просторную хламиду. Из-под окна раздался тихий свист. Эльф, слегка нахмурившись, выглянул. «Сам как чистый бурундук выглядывает… а недоволен, что потревожили», — Агнесса любопытно посмотрела из-за плеча Релитвионна. Внизу стоял чванного вида эльф с объёмным свёртком. Релитвионн незамедлительно спустился. Стоя на снежной полянке, они покланялись друг другу и позадвигали напыщенные речи. Релитвионн говорил и кланялся неторопливо, с вальяжностью, но было видно, что рад и посетителю, и тому, что он ушёл: — Сердце моё, базилевс изъявил свою милость, прислав с доверенным слугой тебе одежду на первое время. Это платья, сшитые лучшими портными Листвы, — и безошибочно выдернул из свёртка что-то серо-голубое, поблёскивающее серебром вышивки, — померь, это домашняя одежда. Позволь брауни помочь тебе, — и кивнул на шуршащих вокруг служителей. Агнесса надела и аж задохнулась от телесного счастья: было уютно и удобно; удобнее даже, чем голой ходить. Снимать не хотелось, и она так и осталась в эльфийской одежде, тем более, что, пока она разглядывала себя в поднесённом туманно-золотистом зеркале, её пеплос и тунику волшебные слуги уволокли с глаз долой. Возражать она не стала, пребывая в задумчивости — такого зеркала она сроду не видела, у людей были в ходу бронзовые. Способность удивляться и дичиться притупилась от большого количества впечатлений, поэтому, когда Релитвионн пригласил сесть, она присела в другое кресло и не дрогнула, когда живые ветки коснулись её. Позволила расчёсывать волосы и вплетать в них драгоценности. Поймала себя на том, что нежится от прикосновений, и что весь этот дом приятен — запахами живого дерева и огня; тем, как босые ступни ласкают дерево и мох пола; чувством необыкновенной гармонии, тишины и покоя. Непокойным ощущался только хозяин. Бледнел, краснел, что мало вязалось с монументально-величавым видом, который он так ловок был принимать; вздыхал, хотел что-то сказать — и запинался на полуслове. Агнесса гладила бурундука, перекапывала принесённый брауни сундучишко с украшениями, действительно более чем достойными её красоты, и никак эльфу не мешала. Тот так и не собрался с духом сказать, что собирался. Зато окончательно стемнело и брауни подали еду. Зачем слуги столько всего наволокли, Агнесса не поняла: эльф аппетита не имел и так и просидел, цедя по капле молоко. Сама она попробовала всё: и творог, и сыр с мёдом, и варенье из каких-то красных ягод. Подавилась косточкой, но всё равно осталась в восторге. В ещё больший восторг пришла, когда эльф налил ей из кувшина какого-то искристого, ранее непробованного напитка: — Это сидр, он веселит сердце. Агнесса попробовала — это был напиток богов, и он действительно веселил. Особенно если заедать вареньем. Косточки она предусмотрительно выплёвывала. После третьего бокала крайне благодушно сообщила Релитвионну, что на сердце действительно стало очень хорошо и весело, но что хочется спать. Тем более, что и ночь на дворе. Подошла к окну, глядя в ту самую ночь — не видно было ни зги, крутила метель, и от этого только уютнее было в тихом жилье, рядом с потрескивавшим огнём. — Весной берега ручья становятся голубыми от подснежников, к Бельтайну их сменяют золотые калужницы, потом цветущие травы… тут всегда красиво, травяной сад цветёт до снега… — дыхание подошедшего эльфа защекотало шею, заставило резко вдохнуть, — пойдём, душа моя, я покажу тебе спальню. Они поднялись по узкой крутой лесенке. — Это… оранжерея? — Агнесса изумлённо оглядывалась. — Гм… оранжереи есть в королевском дворце, я покажу их тебе, но это спальня, госпожа моя. Агнесса прикрыла глаза, опираясь на стену. Голова кружилась. Но ответила: — Нет. Я знаю: в спальне есть кровать. На ней должен быть матрас, и сверху ещё шкуры. — Помолчала и с твёрдостью добавила: — И подушечка. А это лужок. Головокружение прошло, она открыла глаза, но ничего не поменялось: увитые какими-то лианами стены, летающие светляки, сияющие древесные грибы и приподнятый над замшелым полом лужок с молодой травкой. Ей показалось, что эльф давится смехом. Разгневавшись, пригляделась: нет, лицо почтительное, и речи он повёл вежливые — попросил прощения, что не успел устроить подобающее ложе. Его непременно устроят, но попозже. Эту ночь придётся провести здесь. И он рассыпался в многословных велеречивых извинениях. Агнесса потеряла нить его мысли почти сразу; добрела до лужочка и почти упала на него. Лежать оказалось удобно, и она милостиво сообщила, что поспит здесь одну ночь. Но чтобы на следующую подобающее ложе было готово, и тогда она изволит даровать прощение, о котором её так усердно просят. Потолок кружился. Агнесса попыталась сконцентрироваться на светлячке, но тот в полёте выписывал такие кренделя, что голова закружилась пуще. Агнесса снова закрыла глаза, надеясь, что её оставят в покое, но эльф всё что-то говорил. Снова прислушалась: — На традиционном ложе принято спать без одежды. Это позволяет достичь единения с природой. Попробуй, госпожа моя, тебе понравится. Агнесса бессердечно ответила, что останется в одежде. Эльф не унимался и осторожно спросил, не желает ли она… иного единения. Агнесса не желала никакого, и сообщила об этом со всей откровенностью. И тут же провалилась в сон. Релитвионн постоял над ложем, вздохнул и пошёл обратно.***
Проснувшись в золотистой полутьме, на траве, Агнесса долго не могла понять, где она и что с ней. Хотелось пить и мочевой пузырь настойчиво напоминал о себе. С надеждой оглянулась в поисках ночной вазы и ничего подобного не увидела. С трудом нашла спуск вниз. Цепляясь за стену, сошла по неровным ступенькам. Еле переставляя непослушные ноги, скосилась в окно — занималось метельное утро. Сделала следующий шаг и наступила на грудь спящему у огня эльфу. — Прости, я не видела… не видела, что ты спишь тут, — она бормотала виновато, догадываясь, что вчера заняла его постель, и эльфу пришлось ночевать на полу у камина. Попыталась убрать ногу — он легко придержал её. — Госпожа моя, в своей кровати мне, конечно, было бы приятнее, но и здесь это было лучшее ложе за год. Не считая той ночи, когда мы были вместе. Он прихватил покрепче и глухо попросил, глядя снизу вверх: — Сядь на меня, как тогда… та ночь разожгла во мне пламя желания и нежную ярость, и я всё время думаю о тебе, irima, — она вздрогнула, когда горячие губы прижались к щиколотке. Покачнулась, и, чтобы не упасть, наступила эльфу всем весом на грудь. Он резко выдохнул и порозовел, и она поняла, что ему нравится. Не успела ничего сделать, как он сдвинул ткань, и нога оказалась стоящей на голой груди: — Ты замёрзла, irima, — он смотрел тяжёлым взглядом, — иди ко мне, я согрею тебя. Ты же хочешь меня, — она поняла, что он сейчас потеряет разум и бросится, и поспешила объяснить, чего на самом деле хочет, грубо и с желанием смутить: — Скажи мне, благородный сидхе, куда твой народ ходит облегчаться? Возможно, вы делаете это как белки, сидя на ветке? Он на секунду прикрыл глаза, и, когда открыл снова, они были ясными: — Прости. Не догадался показать тебе вчера. Ночной вазы в дереве не было, а оказалась крохотная комнатка, тоже увитая лианами, но не такими, как в спальне, а с огромными серебристыми листьями; пол в ней был из какой-то трухи. Агнесса посомневалась, но терпеть сил не было, и она присела. И с визгом выскочила, когда под трухой зашевелилось что-то, похожее на змей; захлопнула хлипкую дверцу из коры и привалилась к ней снаружи. Сердце колотилось, и она недоуменно уставилась на брауни, почтительно протягивающего чашу с благоуханной водой. Эльф, куда-то было отошедший, тут же прискакал со встревоженным лицом. — Там змеи, — Агнесса ткнула рукой в дверь. И выяснилось, что это не змеи, а специальные растения, моментально усваивающие органику и сами распадающиеся на удобрение, ценное для дерева. Эльф рассказывал с оттенком самодовольства, особенно упирая на близость к природе и единство с ней. — Я знаю, что такое канализация, — буркнула Агнесса не совсем впопад. В Сиамаре канализация была, но отходы выливали прямиком в море, причём в самом порту, поэтому воняло там несусветно, а купаться ездили за мыс, от которого течение отходы жизнедеятельности относило. Эльфы устроились получше. — Серебристые листья — ими можно вытереться, вода для рук или для чего захочешь. Что до твоего народа, то он весьма просвещён и искусен. Особенно в укрощении рабов и составлении ядов. Ему удалось её задеть, и Агнесса прикусила губу. Опустив ресницы, сдерживаясь, полоскала руки в воде. Эльф горячо продолжил: — Цветок мой, о чём тебе жалеть? Хорошо, я был чужак и пришёл не с миром, но ты-то там родилась — и что этот мир сделал с тобой? Я чувствовал запах того, что было в твоём кубке, когда забирал тебя! Не надо лгать — ты собиралась умереть. Зачем же сейчас вести себя так, как будто я похититель и насильник? Ты сама, по доброй воле легла со мной, зачем же?.. — он осёкся. Она быстро глянула — у него дрожали губы, он был огорчён. — Или, чтобы зажечься, тебе нужно причинить боль, унизить? — его голос снова стал обволакивающим, низким. — Я не против и готов подчиниться твоим желаниям. Что, сходить за прутьями? В прошлый раз, когда ты меня наказывала, я потом всю ночь не мог утишить твой любовный жар… для меня оно того стоит. «Проклятый Мелетий! По-нашему, по-сиамарски! А то уважать не будут!» — она чувствовала, как запылали уши. Вытерла слёзы стыда и, вместо того, чтобы достойно объясниться, тонко пискнула: — Нет!!! — и, неблагородно отпихнув благородного эльфа, кинулась вон, по дороге случайно задев брауни и слыша, как с грохотом полетела на пол чаша, как расплескалась вода и как захохотал эльф. — Irima, я понял: ты хочешь поиграть в соблазнение девственницы, да? — и хохот усилился. Стоя у окна, за которым мело, Агнесса охолонула, и только поджалась слегка, когда тихо подошедший эльф нежно завёл выбившуюся прядь ей за ухо: — Тебе некуда бежать от меня, irima, — голос был виноватым и сочувственным, — прости меня за это и за то, что я мужчина… Тут он замялся, как будто потеряв слова. Агнесса вздохнула, подумав, что в её мире доблестным считалось завалить пленницу, совершенно не интересуясь её мнением на этот счёт. Эльф как будто слышал мысли: — Я хочу тебя. Но неволить не стану. Мы оба понимаем, что роли поменялись, но ты по-прежнему остаёшься госпожой моего сердца, я слаб перед тобой, — интонации его обретали умоляющие нотки, дыхание снова стало тяжёлым, и он тут же сам себя остановил: — Хватит. Расслабься, пойдём позавтракаем. И весь оставшийся день учил её местному языку и письменности, рассказывал всякое интересное — и вёл себя гостеприимным сдержанным хозяином. Спальными местами они поменялись: Агнесса выразила желание спать на матрасике у камина, в спальне ей показалось неуютно.***
Проснувшись следующим утром, она счастливо потянулась под пуховым одеялом, поиграла с бурундуком и доползла до окна посмотреть на погоду — кончилась ли метель. Высунув нос, убедилась, что погода хороша и вроде бы даже потеплело слегка, но тут же замёрзла от вида голого эльфа, безмятежно купающегося в ледяном ручье. Потом немного отошла и смотрела с удовольствием, пока он не вскинул глаза, поймав её за этим занятием. Возникло нехорошее подозрение, что терм с тёплой водичкой ей более не видать, но подозрения не сбылись: неподалёку были пещеры с горячими ключами, куда Релитвионн отвёл её. Агнесса смутилась, поняв, что для эльфов пещеры были аналогом общественных терм, и встретить там можно было кого угодно, но Релитвионн всегда был рядом, переводил и сглаживал возникающее неудобство. И как-то легко в его дубе стали появляться гости и гостьи, и Агнесса действительно понемногу обучалась языку. Эльфийки стали захаживать именно к ней, и она удивилась, что даже с помощью словесных огрызков и жестов учится местным рукоделиям. Полюбила сидеть с шитьём у окна, и общества соседей ей хватало, так что приглашение во дворец на Йоль, местный праздник середины зимы, вызвало лёгкое любопытство, граничащее с неприязнью. Она помнила базилевса, и впечатления о нём остались неоднозначные. Но пошла, нарядившись и надев выбранные Релитвионном драгоценности. Сначала дичилась, особенно попав в тронный зал — там царила чудовищная, нечеловеческая гармония, и он был гулок и огромен. В трапезной, куда они в числе прочих гостей были приглашены после приёма, было спокойнее, но она была полна цветущих роз, и их аромат в середине зимы вызывал беспокойство. Впрочем, вокруг уже было много знакомых лиц, так что даже парадная эльфийская кухня, в которой оказалось неприятно много блюд из насекомых, не слишком расстроила. Зато базилевс сидел так далеко, что его почти не было видно. Агнесса после единственной встречи с ним какое-то время ходила оглушённой, и она понимала, что лесной король — чудовище. Король обратил на них внимание, когда гости вышли в роскошный сад, освещённый стайками светлячков, милостиво кивнул Агнессе и что-то сказал её спутнику. Агнесса плохо понимала о чём речь, но уловила имя Ганконера. Релитвионн, отвечая, слегка кланялся. Король посмотрел на них, как-то странно улыбнулся — и по мановению его руки рядом с Агнессой вырос волшебный слуга со шкатулкой. Король подошёл, открыл её и достал нить золотистых жемчужин. Сияя очами, сам надел на шею, и Агнесса напряглась, скосившись на Релитвионна и видя, как он бледнеет и откровенно зло смотрит на базилевса. Но тот только засмеялся, широким жестом указал на сад и отпустил их. Все вокруг веселились, кто-то поднёс им кубки с сидром, и пузырьки в нём сделали жизнь проще. Агнесса перестала дичиться и попросту спросила, о чём шла речь. Релитвионну, судя по кислому тону, вопрос был неприятен, но он ответил: — Король милостив. И любит пошутить. Он похвалил твою красоту, и, чтобы сделать комплимент более весомым, подарил тебе ожерелье. Зная, что я ревнив. — Откуда он знает об этом? Ты же простой воин? Релитвионн помялся. Было видно, что отвечать ему не нравится, но и соврать он считает низким: — Я просил выслать эру Ганконера из Листвы. С какой угодно миссией. Чтобы он не играл на флейте и не смотрел на тебя так, как смотрел. Агнесса припомнила, что действительно не видела черноглазого красавчика с тех пор, как живёт в Листве. — И? — И базилевс прислушался. Эру Ганконер отправлен в действующую армию. Но базилевсу это показалось смешным. Кроме того, он посчитал, что я отдохнул достаточно, раз начинаю плести интриги, и назначил меня сотником. Служба начинается с завтрашнего дня. Теперь я дома буду только ночевать, да и то не каждый день, а иногда и в походы отправляться, — и, помолчав, с явным усилием, — и он просил передать, что ты желанная гостья во дворце. Агнесса опустила глаза, затаив усмешку. Её забавляло, что Релитвионну она кажется желанной добычей даже и для базилевса, и что проницательный эльф совершенно не видит, что базилевс к ней равнодушен и только желал позлить его. За три месяца жизни в эльфийском лесу, поглядев на эльфиек, она уверилась, что нужно обладать очень специфическим вкусом, чтобы предпочесть им человеческую женщину. Но Релитвионну, кажется, чувства глаза застили, и это льстило — и казалось удивительным, что такой сказочный красавец тает в её присутствии. Базилевс же скорее внушал опасение, и если бы она думала, что он заинтересован, то напугалась бы. За себя, а больше — за Релитвионна. Она уже догадывалась, что в разборках между собой феечки, хоть и соблюдают какие-никакие правила, но средствами мало стесняются. С первой ночи, когда она попробовала сидр, Агнесса больше его не пила, смущённая действием напитка, но во время праздника в саду как-то незаметно для себя увлеклась танцами и ледяным сидром, и сначала превесело болтала по дороге обратно, а потом вдруг утихла, когда осознала, что весёлый, расцвеченный золотистыми светлячками, наполненный музыкой сад сменился торжественной тишиной ночной пущи. Молча тихо шла рядом с эльфом, когда можно было идти. В местах, непроходимых для человека, он подхватывал её на руки. Когда пришли, Агнесса, заинтересованно поглядывая на матрасик, начала церемонно желать Релитвионну спокойной ночи и хороших снов, сама уже мечтая, чтобы брауни сняли с неё праздничный наряд и драгоценности, и только коротко вскрикнула, когда эльф прижал её к стене: — Что мне сделать, чтобы ты приняла меня, irima? Я так стосковался… и я не отдам тебя никому, пока жив. Ошалело посмотрела: — Мне не нужен никто, кроме тебя, — и попыталась отодвинуть его. Он не двинулся: — А я нужен? Она молчала, не зная, что сказать, и вскрикнула снова, когда почувствовала, что его рука уже не просто под подолом, но пальцы скользнули по замёрзшим бёдрам и окунулись туда, где было горячо. Но молчала по-прежнему и никак не противилась, только смотрела, как он подносит свою руку к лицу, медленно вдыхает, облизывает пальцы. Глаза его становятся очень мутными, прикрываются, закатываясь, и он начинает откровенно кончать, со стонами и всхлипами. — Я… у тебя такое красивое лицо, когда ты это делаешь… — она по-прежнему не знала, что говорить, но было странное очарование в том, чтобы смотреть, как красивый влюблённый мужчина кончает только от того, что прикоснулся к ней. Хотела ещё что-то сказать, но голова немилосердно кружилась. Релитвионн, ещё не отошедший от пережитого, с пустыми глазами, тихо, без голоса попросил: — Пойдём в спальню… или возьми меня здесь, так, как хочешь… когда я в прошлый раз напоил тебя сидром, ты не была так податлива и уснула прежде, чем я начал молить тебя о близости и вырвал хоть один поцелуй… подари мне себя сейчас, я так долго жду, irima… — потянулся губами и понял, что Агнесса повисает в его руках. Сидр, несомненно, делал её податливой, но чудесное действие напитка полностью нивелировалось оглушающей сонливостью, наваливающейся прежде, чем можно было сорвать поцелуй.
