Сказка Черного леса

      Обратный путь лежал через болотистую местность: проводник уверял, так скорее до города. То и дело приходилось пробираться через места, по которым не ступала не то что нога человека, но даже бесовских тварей. Ян старался как можно меньше раздражать путников своими жалобами, хоть и было очевидно, как дорого ему давался кротчайший путь. К дороге странники вышли к сумеркам и сие событие было воспринято ими с облегчением. Однако она оказалась пустынна: едва ли после недавней бури всадники стремились заплутать в чащобах. Даже птицы, казалось, стихли на той тропе. И всё же Ян то и дело оборачивался, убеждая себя в том, что где-то вдали слышалось ржание лошадей, которые доставили бы его до города куда быстрее, чем собственные ноги, и избавили бы от необходимости находиться в столь вынужденной компании.       – Привал тут устроим, – наконец бросил Ерман, кидая дорожные сумки в мокрую траву на обочине.       – А как же ненастье? – обескураженно спросил Ян.       – Молись Всевышнему, студент, кабы без него обошлось, – ответил за проводника Иоганн. – и ежели не услышит тебя, так не спасти твоёные портки.       Мужики мерзко загоготали, заставляя Яна чувствовать себя неловко. Юноша не стал допытываться, чем плох вопрос, решив, что деревенские и без него разберутся. А те, не сговариваясь, отправились в лес, оставляя младшего, аки девицу, сидеть на хозяйстве. Студент, тем временем, решив быть хоть сколь-нибудь полезным, и опасаясь продрогнуть без движения, приволок из леса пару трухлявых, но всё ещё годных стволов замест скамеек. На этом его участие и помощь были окончены, а потому он уселся на одну из скамеек с чувством выполненного долга и достал из походной сумки принадлежности для письма. Юноше предстояло озаботиться весточкой для матери и расправится с этим бременем он желал бы до возвращения в город. Вскоре вернулись мужики из леса. По одному, но оба не в духе: сухую древесину для костра сыскать было тяжко, равно как и поживу для трапезы. Впрочем, вскоре настрой у компании улучшился, ибо Ерману всё же удалось приворожить огонь на сырых сучьях, а в запасах у Иоганна нашлась снедь от расторопной супруги.       Тьма настигла их скоро. Ерман и Иоганн расположились у костра в рассказах о простой мужицкой жизни и хохмах, время от времени подкидывая в костер заготовленные сучья. Проводник нахваливал стряпню Марты, от чего Иоганн лишь отмахивался: мол, то долг любой супружницы, следить, кабы благоверный был сыт да доволен. Ян от съестного отказался, как до этого делал всякий раз за время их похода. Кусок в горло не лез после всех злоключений, но попутчикам отвечал, что не голоден. Те то бурчали, то отмахивались, но впихивать не собирались. Разделить эту долю двум здоровым ртам не составляло никакой трудности. Вместо вечери Ян продолжал корпеть над письмом для матери чуть поодаль от костра, пытаясь сообразить, что в действительности он хотел ей высказать: новости о смерти родственницы, чуме, негодование по поводу её пустых обещаний Христе или подозрения в безразличии к судьбе сына.       – Ты погляди-ка на этого книжника, Иоганн, – насмешливо заметил проводник. – Весь вечер сидит и нешто там сочиняет. Небось, любовные поэмы!       – Да ты приглядись получше, – подхватил собеседник. – у такого ж разве дама есть?       – И то верно, ну может что незрячая и тугоухая!       Мужчины посмеялись собственной шутке, но студент был нем. Считая себя человеком воспитанным, он старался не обращать внимания ни на насмешки, ни на разгульные речи попутчиков. Клочок бумаги на куске древесной коры занимал его куда сильнее, что однозначно не устраивало абсолютное большинство присутствующих.       – Ну надо же, какой важный! – с издевкой продолжал проводник. – И словом с товарищами не перемолвится.       – Да оставь ты его, Ерман. У мальчишки тётка померла, пущай наедине с думами побудет.       – Так хто ж там помер?       – Старуха Ильза – добрейшая женщина, хоть и помешанная.       – Отчего ж так?       – Так сына похоронила, вот и двинулась. Однако, – Иоганн задумчиво почесал голову. – пожалуй, она всегда была слегка не в себе. Всё с фолиантами возилась, да внучку к ним толкала.       – Так то у них родовое? – задорно кивнул Ерман в сторону мальчишки.       – А хто ж там разберет? – подхватил Иоганн навеселе.       – Али может ведьмою была? – задумчиво добавил проводник.       Собеседника такое замечание лишь пуще развеселило.       – Хто? Ильза-то? Коли ведьма, то шибко неумелая: там не хата, а халупа, да и скот ихний прошлой весной весь пересдыхал.       – Може хозяина своего разгневала? – не унимался Ерман. – С нечистым сделки разве что так и кончаются.       Иоганн хоть и не перестал ухмыляться, от темы изволил отмахнуться, что, очевидно, задело проводника. А вот Ян, напротив, заслышав мужиков краем уха и вспомнив недавнее обвинение в сторону Христы, ядовито прыснул, неожиданно даже для самого себя:       – Такую чушь разве что от перепуганных дам и услышишь.       Мужики замолчали. Недовольный Ерман вскочил с места и рассерженно кинул юноше:       – Ты меня с бабою равнять вздумал, студент?       Тот опомнился и постарался ответить тактичнее:       – Нет, что вы, просто истории про ведьм я ожидал услышать от дочек Иоганна, а уж никак от рослого разумного мужчины.       – А что так? Али профессуре в колдовство веровать заборонено? – пожурил проводник, нависая над мальчишкой.       – Боюсь, моя вера распространяется только на Всевышнего, – ответил Ян, выдержав взгляд мужчины.       Иоганн загоготал во весь дух.       – Ловко он тебя на лопатки, Ерман! Уделал-таки, языкастый!       – Тьфу! – сплюнул проводник и отошел от Яна, возвращаясь на своё место. – Всё выпивка до помутнения доводит.       – Не примечай, Янка, Ерман мужик толковый!       Ян коротко улыбнулся, вновь пропустив мимо ушей фамильярное обращение попутчика, и вернул внимание на письмо. Вот только Иоганн был не готов так просто отвязаться от юноши.       – Да что ж ты там такой занятой? Али компания нашинская не по вкусу?       – Да нет, – поспешил уверить студент. – у огня просто жарко.       – Так на то он и огонь, – хмыкнул Ерман. – ночь холодная будет, змёрзнешь ведь.       – И то верно, – подхватил Иоганн, подкинув в пламя полено. – ломишься, хуже детины.       Будь воля юноши, он бы отсел от костра ещё дальше: тело пылало, да и дышать от густого дыма было тяжко, юношу то и дело разбирал кашель. Если бы не надобность в свете, Ян так бы и поступил, но теперь уж поздно было думать об этом. Он покорно приблизился и уселся с мужиками у костра. Те тут же вернулись к разговорам, а студент – к своему письму. Но мысли блуждали и написав еще несколько отчаянных строк, юноша всё же бросил свои бесплодные попытки, вернув листы в мешок.       – Неужто уважите нас вашинской компанией? – пожурил рыбак.       – Отчего ж бы и не уважить? – дерзко ответил юноша.       Иоганн хмыкнул и вновь отпустил остроту по поводу его городского происхождения.       – Да отчего ж вы так против городских? – в сердцах выпалил Ян.       – Гонору в вас много, а понимания житейского ни на перст! – честно ответил мужчина. – Такими разумными да важными ходите, да только без писанины своёной никуда не годные.       – Но позвольте, – горячо возражал студент. – не весь же свет сводится к хозяйству да традициям!       – А с чего б ему и не сводиться? В том и проблема городских, что корни позабывали! Бежите к своёным домам безопасным да удобствам, что коли рубаха по пути изорвётся, так от холода и окоченеете. А я вот живу по заветам поколений да по милости Божьей. И деды моёные так жили, и отец моёный. Даст Всевышний, и Йохан так сама проживёт.       – А если своей дорогой пойти изволит? – не унимался студент.       – А коли так, то не сын он мне более.       Юноша не усомнился в искренности собеседника. За короткое время знакомства он успел понять, что Иоганн – мужик суровый и пререканий не терпит. Яну вдруг стало любопытно, не поколачивает ли он дома жену да дочерей за неповиновение. Хоть и представить то, что такую бойкую бабу как Марта мог поколотить пускай даже и собственный муж, было довольно непросто, юноша всё ж тому не удивился б. Однако на смену любопытству пришла лишь неосознанная тоска за больного мальчика, который наверняка не будет способен оправдать надежд отца. И эта трагедия Яну отчего-то казалась до трепета знакомой.       Делиться своими мыслями юноша не стал и поспешил завернуть тему, лишь упрочив веру Иоганна в собственную правоту. Ерман же, сидевший тихо, пока бранились попутчики, решил, напротив, наверстать упущенное:       – А как по мне, что с городскими – дрянь, что без них. Вы хоть и шибко важничаете, да только без вас не видать мне ни монет золотых, ни шерстяных дублетов.       Он загоготал. Затем отсалютовал пляшкой с горячительным, которая до того была припрятана в его мешке средь прочих вещиц, и сделал несколько больших глотков, ставя точку на обсуждении.       – Ух, добротно! – прокряхтел мужчина, закашлявшись. – Крепость есть!       Ерман передал пляшку Иоганну, который тоже сделал несколько глотков, хоть и не так эмоционально, как товарищ. Ян от выпивки отказался, решив сохранить ясную голову. Мужики смешливо упрекнули, но, как и прежде, уговаривать не стали. Разговоры вернулись к хозяйству да житейским пересудам, иногда шепотом проскакивали вопросы государственные да библейские, пока в конечном итоге не вернулись к теме ворожбы да колдунства.       – Да что ж ты заладил-то со своёными ворожеями? – раздраженно бурчал Иоганн. – Али предметов нет приятных для разговору?       – Ой, много ж ты понимаешь, Ёган! – сокрушался Ерман, который в сравнении с приятелем выглядел более поддатым. – Ууууу, я вот своими глазами видел, как одну утопили!       – Вот пущай другие с ними и разбираются, а мне про дьявольщину слухать тошно.       – А ты послухай, послухай! Девка та пригожею была, аки цвет. Говаривали, что она мужиков с розуму сводила, да раны любые заживляла. Вот с неё всё дурное выжечь и решили, когда смекнули, с кем дело-то имеют.       – Так ты ж сказал, что утопили её! – усмехнулся Иоганн.       – Ну так да, – не унимался Ерман. – труп обугленный утопили, кабы чёрт водный забрал. Мне местный доверил, что река после того на вкус аки полынь стала, пить более из неё заборонено. Во!       – Так ты ж сказал, что сам всё повидал! – подхватил Иоганн.       – Ну так да, повидал. Как жгли – видел, как топили – видел, как река полынью стала – не видел.       Иоганн махнул рукой, чем только раззадорил собеседника.       – Да что ж ты такой несговорчивый-то? Али думаешь отцы наши попусту песни про ведьмачек сочиняли?       – Какие такие песни? – охнул Иоганн.       Ерман хитро ухмыльнулся да неожиданно запел, будто ждал того весь вечер. Мелодия была схожа с теми, что затягивают пьянчуги по всем тавернам до самого А́хена, да и суть мало чем отличалась: про сына пастуха, про леса густые, да про деву прекрасную, что сын пастуха в тех лесах повстречал. Иоганн, заслышав знакомый мотив, на товарища более не серчал и присоединился к галдежу. Пели они складно и звонко, оторвав Яна от мыслей его суетных, и в оба уха заставив слушать сказ о разбитом сердце.       Вот только допеть мужики не успели: резко нагрянули ветры, да такие, что деревья гнули и огонь смиряли; а вслед за ветрами услыхали путники и цокот копыт, и ржание лошадей – аккурат с той стороны, что и ветры дули. Смолкли все разом и удивлённо уставились на дорогу кривую, на которой тотчас из-за поворота выскочили две тени. Их вороные лошади неслись во весь опор и будто парили над землёй, окутанные волнами чёрных мантий своих наездников.       И сколь неожиданным было появление всадников в лесной глуши, столь неожиданным стала их остановка у костра. Лишенные дара речи, смотрели путники на возвышающиеся фигуры, сплошь облаченные в черное. Лица всадников скрывали капюшоны, делая их пришествие ещё более таинственным. Никто не смел проронить ни слова, даже ветер стих так же резко, как и возник.       Всадник, чья лошадь стояла чуть позади, спешился, и его движения выдали в нем мужчину. Он обошел другую лошадь и подал второму всаднику руку, в ответ на которую была протянута женская ручка, облаченная в черную кожаную перчатку. Изящно спешившись, всадница сделала несколько шагов к костру и, остановившись, наконец сняла свой капюшон.       – Доброй ночи, господа! Позволите составить вам компанию? – весело и несколько властно спросила она.       Сказать, что путники обомлели, значит ровным счетом не передать их абсолютного замешательство от происходящего. Явление всадников в такую погоду, на такой забытой Богом дороге, да и в такой поздний час уже само по себе было дивно. Не меньший интерес вызывали причины, по которым сие странники путешествовали вдвоём без экипажа, с учетом очевидности их безбедного положения. Наконец, не могли мужчины не отметить красоту молодой госпожи, представшей перед ними: ладная фигура, волны убранных в прическу волос, переливающиеся медью, ясные глаза цвета янтаря, превратившиеся в свете пламени в два больших рубина. Всё в незнакомке: и фигура, и личико, и богатые одежды, – кричало о том, что такая барышня не могла обратиться к двум деревенским мужикам да юнцу с амбициями профессора. И всё же она обратилась, и более того, ждала ответа.       Первым с места вскочил Ян. Он учтиво поклонился и судорожно пролепетал:       – И Вам доброй ночи, госпожа! Мы с удовольствие просим Вас составить нам компанию.       Украдкой взглянув на сопровождающего, юноша тут же добавил:       – Вас и Вашего попутчика, разумеется.       Особа загадочно улыбнулась и коротко кивнула своему спутнику. Он кивнул в ответ, подошел к костру и, отстегнув свою мантию, расстелил её на влажной траве. Под капюшоном скрывался мужчина лет тридцати пяти от роду, приятной наружности, с темными кучерявыми волосами до плеча. Одежды мужчины были не такими богатыми, как расшитое золотыми нитями платье женщины, но всё же их невозможно было спутать со скромными мужицкими куртками.       Женщина устроилась на полотне, аккуратно разложив на земле подол платья, затем сняла перчатки и расшнуровала свою мантию, обнажив прекрасные формы. На длинной шее незнакомки красовалась жемчужная подвеска на массивной золотой цепочке.       – Госпожа, – скромно вмешался Ян. – боюсь, будет холодно.       Она взглянула на юношу и ответила с улыбкой:       – Отнюдь! Огонь не даст крови замёрзнуть.       Нечто в её ответе насторожило юношу, но он кивнул, не смея возражать. Едва ли он мог позволить себе такое со знатной дамой.       – Наверное нам следует представиться, – предпринял Ян еще одну попытку завязать разговор, но тут же был прерван.       – В этом нет необходимости, – отмахнулась незнакомка. – поверьте, мы забудем имена друг друга, как только покинем эту чащу.       Юноша был разочарован, но напустил на себя беззаботный вид, опасаясь ударить в грязь лицом перед знатными особами. Ерман только усмехнулся, но вслух высказываться не стал. А вот Иоганн ничуть не изменился в лице, поскольку не ожидал услышать ничего другого.       – Полакомить вас нечем, – прямо и несколько грубо объявил рыбак. – Вы оголодали?       – Не беспокойтесь об этом, – вежливо ответила женщина.       – А може вы выпить хотите? – пробухтел всё ещё ошарашенный Ерман, подняв над собой почти опустошенную пляшку с горячительным. Казалось, от потрясения он стал трезвее, чем был до того.       – И об этом вам не стоит беспокоиться, – ответила дама, и сделав паузу, добавила. – скорее позвольте мне поблагодарить вас за гостеприимство. Совершенно случайно у меня завалялся кувшин с чудесным красным вином. Почту за честь угостить вас.       Она сделала условный жест кистью и мужчина, стоявший всё это время подле неё, вернулся к лошадям, чтобы отыскать необходимое в седельных сумках. Выудив кувшин и несколько кубков, он вернулся к костру и раздал посуду присутствующим. Мужики, не то, что не державшие, но даже никогда не видавшие таких изделий, принялись вертеть и разглядывать их в свете огня. А Ян, наконец оказавшись, по его разумению, в достойной компании, выпрямился и напустил на себя благородный вид.       Благодетельница с молчаливым интересом наблюдала, как путники впервые в жизни смакуют изысканный напиток. Так, проводник осушил свой кубок залпом и тут же потребовал повторить, рыбак попытался всё ж посмаковать хоть и с недовольной миной, а студент, покрутив кубок в руках, едва угостился, пытаясь продемонстрировать манеры, несвойственные его компании. Сама госпожа к вину не притронулась.       – Ну как вам? – осведомилась она у Ермана, который вмиг осушил и второй кубок.       – Ладно, хоть и надто сладко, – причмокивая ответил тот.       – Я рада. Тосканское вино и вправду заслуживает похвал.       – Тосканское? – глаза Яна стали размером с серебряные гульденгроши – Долгим же был его путь до Шварцвальда!       – Действительно долгим, – подтвердила дама. – но то невеликая плата, чтобы быть распитым в такой чудесной компании.       – И часто вы проявляете интерес к случайным путникам? Вином услащаете? – бесцеремонно осведомился Иоганн.       Ян опустил голову, стыдясь мужицкой бестактности. Он собирался уж сделать упрёк, однако того не потребовалось, поскольку неизвестная ответила сама безо всякого намека на задетую гордость:       – Нечасто, но предмет вашей дискуссии нас заинтриговал.       – Предмет нашою дискуссии? – уточнил Иоганн.       – Ну как же, сударь! – воскликнула дама. – Не вы ли говорили о ведьмах?       Вид Иоганна иначе как потупившимся назвать было нельзя. Он будто бы ушел в себя, пытаясь припомнить житие до этого самого момента. Ерман же после выпитого туго соображал, а потому сидел, открыв рот, в ожидании развития событий. Неловкое молчание нарушал лишь треск горящих веток, но вскоре Ян всё же подал голос:       – Всё так, верно, – студент нахмурил брови. – но неужто вы могли услышать?       Гостья тепло улыбалась, хоть в глазах и блестел хитрый огонёк.       – В лесах – в особенности в таких как Шварцвальд – нет места секретам, – пояснила она. – Ветер в ветвях разносит шепот дальше, чем можно ожидать, и вы никогда не знаете, кто ещё мог его услышать.       – Чушь! – выпалил проводник. – Я в лесах бываю чаще, чем звери, но никогда не…       Его перебил Ян. Сначала юноша тактично кашлянул, но заметив, что сие не возымело эффекта, решился упрекнуть беспардонного пьянчугу:       – Достаточно! Уверен, госпожа не разбрасывается словами.       – Ишь ты! – хмыкнул мужик и отвесил театральный поклон. – Ну пардоньте!       – Вам не за что извиняться, – поспешила заверить дама. – и между тем позвольте отметить, что пели вы чудесно! Что это за баллада? Прежде никогда не слыхала.       Ерман загордился и лепетал что-то невнятное. Едва ли он сам знал название.       – Ну это… ну как бишь… то есть… – пытался вспомнить он, чеша затылок.       – Народная, – пришел на выручку Иоганн. – без заглавия.       – Ох, жаль, её вряд ли найдешь в Канцоньере.       Мужики недоумённо переглянулись, не понимая, о чем говорит гостья, что, впрочем, нисколько её не смутило:       – Но, как бы то ни было, там и про колдовство редко встретишь и строчку. Интересную вы, однако, тему выбрали для обсуждений.       – Оно само собой… так… получилося… – тяжко подбирая слова, пробубнил проводник.       – Безусловно, я понимаю. Для легенд и преданий нет места лучше.       – А вы в этом больно, гляжу, разбираетесь? – поддел Иоганн.       – Ведаю их много, это верно. А в каких-то лично принимала участие.       – А собственно, позвольте-таки вызнать, хто вы? – Иоганн скрестил руки, показывая тем самым, что не собирается раболепствовать перед знатью, сия представительница которой доселе не удосужилась даже представиться. Студент вновь хотел возразить, но мужик жестом велел тому смолкнуть.       – Странные времена нынче, – спокойно молвила дама. – вы испили вина, предложенного незнакомкой, признались в еретических пересудах при ней же, и лишь затем истребовали имя. Неосторожно поступаете, сударь.       Иоганн фыркнул, не найдя, что ответить на укол. Незнакомка, меж тем, продолжала.       – Ну что же, раз без представления никуда, зовите меня Йориндой, а моего сопровождающего – Йорингелем. Пускай наш достаток вас не смущает, сегодня мы такие же путники, как и вы. И право обидно, если будем относится друг к другу предвзято.       – Йори́нда и Йори́нгель, – хмыкнул рыбак. – прям на подбор.       На сей раз возмутился Ерман.       – Ну шо ты, Ёган, в самом деле! Дама по-доброму, а ты смердишь, как пень гнилой! – пьянчуга замялся, опомнившись, и поспешил исправиться. – Премного извиняюся, сударыня, не надобно вам такое слухать.       Йоринда коротко улыбнулась.       – Не стоит приятелям спорить по такой мелочи. Вместо того, позвольте сгладить ситуацию и порадовать вас одной занятной легендой. Как раз на ту тему, что вы так живо обсуждали.       – Сказки рассказывать будете? – бросил Иоганн.       – Что вы! – заверила дама. – Сказки основаны на выдумке, а легенды – на истории, что давно забыта.       – И обросла домыслами… – уже спокойнее добавил Иоганн.       – Лишь вы решаете, чему верить. Но, впрочем, если не желаете, можем и умолкнуть.       Допустить того Ян не мог ни в коем случае.       – Нет! – горячо выпалил он, прежде чем Иоганн вставил бы слово. – Мы были бы счастливы послушать всё, что вы хотели бы рассказать.       Ерман, хоть и не так эмоционально, но поддержал юношу, а потому Иоганну только и оставалось, что махнуть рукой. Не найдя в компании опоры, он более не желал спорить.       – Что ж, тогда, – молвила госпожа. – Йорингель, будь любезен, позаботься об удобстве слушателей. Vita brevis, historia longa [Жизнь коротка - история долговечна].       Мужики, в отличие от Яна, грамоты латинской не изучали, но даже студент не до конца понимал смысл брошенной фразы. Однако понимал Йорингель, для которого она была предназначена. Молчаливый спутник кивнул госпоже и как-то недобро улыбнулся. Он повторно разлил присутствующим вино, после чего устроился рядом с дамой, да так близко, как ни один слуга не дозволил бы себе.       Наконец Йоринда хлопнула в ладоши и объявила:       – Пожалуй, начнём! Ab origine [с самого начала]!       Она внимательно посмотрела на Йорингеля и тот, хоть не промолвил и слова с момента знакомства, вдруг заговорил.       – Истоки той легенды неизвестны, как не ясны и последствия тех роковых событий, – голос рассказчика был низкий, спокойный и несколько убаюкивающий; он сразу же захватил внимание слушателей. – Довелось однажды повстречаться в замке, что стоял посреди дремучего леса, двум сердцам чужой крови: юноше – помощнику заезжего торговца, да деве –дочери местного рыбака. Была та девушка прекрасней всех остальных девушек на свете, да и юноша ничуть ей не уступал. Вот только встречи их не должно было случиться, как не должны были они и обещать друг другу соединиться узами брака. Прознав про это, задумала мать девушки разлучить возлюбленных. И дело её было обречено на успех, поскольку была она ужасной колдуньей. Поговаривали, что похищала колдунья молодых красавиц, которые смели сравняться красотой с её дочерями, да навеки вечные заточала бедняжек, обрекая их на вечное одиночество.       Возлюбленные догадывались, что грозит им опасность, а потому спешили поскорее покинуть и замок, и лес, и всё, что их связывало с тем местом. Они отправились при свете дня, не успев всё обдумать, но чем дальше уходили, тем больше сомнений рождалось в сердце девушки. Слыша, как жалобно воркуют горлинки в ветвях, она расплакалась и была так печальна, что и любимый не смог быть равнодушным к её слезам. В объятьях друг друга забыли они и о времени, и о колдунье, но не о чувстве приближающейся смерти. А когда опомнились, была уж ночь и в абсолютной тишине леса слышались лишь крылья совы – колдунья нагоняла любовников. Дремучий лес казался лабиринтом, но не бросали они веры выбраться из него. По крайней мере до тех пор, пока не наткнулись на стену замка. Того самого, от которого бежали.       Обезумев, юноша принялся колотить стену, да так отчаянно, что оставлял в камне выбоины. И чем яростнее он бил, тем тяжелее становилось сердце девушки. Она разрыдалась ещё пуще, но рыдания вдруг обратились щебетанием, и, обернувшись, увидел юноша на месте возлюбленной прекрасного соловья. Лишь взглянув на птицу лишился несчастный и дара речи, и способности двигаться, и понял он тогда, что колдунья их всё-таки настигла. Однако проклятая пощадила обреченного за любовь дочери, хоть и предостерегла, чтоб не пытался он искать её, и что коли ослушается, то в иной раз уж в живых не останется. Воплотилась колдунья рысью и в зубах унесла соловья. И только когда скрылись они в чаще, освободился юноша от чар злодейских.       Мечтая о мести и воссоединении с возлюбленной, бродил несчастный вокруг замка девять дней и ночей. Замок был опечатан ворожбой и более не дозволял юноше войти, пока наконец не повстречал он ночью в лесу другую дочь колдуньи. Он сразу смекнул, как открыть себе путь в замок. Бедняжка собирала травы и до последнего не видала, как склонился над ней сам рыцарь смерти. Чайная роза стала алой, как и руки, в которых она угасла.       Преград не стало. Ворота замка отворились перед убийцей словно пред хозяином и другом. Жители замка в страхе расступались при виде чудовища, несущего на руках жертву. Лишь по жемчужному украшению на шее, признали они в ней одну из дочерей рыбака.       Само сердце подсказывало проклятому, где искать колдунью. Вошел он в зал с сотней и тысячей клеток, а в каждой – прекрасные птицы. Бросил он к ногам колдуньи тело любимейшей из дочерей и потребовал тотчас вернуть ему ту, за которой пришел. Однако злодейке терять было нечего. В горе и ярости она проклинала юношу, но ни одно её слово не могло остановить его. И тогда пообещала колдунья, что отпустит обоих, ежели найдет он средь семи тысяч птиц ту самую. Юноша закрыл глаза и стал слушать, пока не услышал сквозь слёзы и мольбы запертых пленниц одно единственное признание в любви.       Стоило открыть юноше клетку, как обернулся соловей его ненаглядной. И радости возлюбленных не было предела. Как, впрочем, не было предела и их гневу. Хоть и были вольны они идти куда глаза глядят, но жажда мести не отпускала, став их вечным проклятьем. В конечном счете огонь взял своё. Забрал всё, кроме их самих. Поглотил даже эту историю, превратив её в сон.       Йорингель замолчал. Молчали все. И только треск горящей древесины нарушал это молчание. Сложно было поверить в то, что древняя сказка сумела так сильно впечатлить мужчин. И тем не менее, все они смотрели на огонь, будто завороженные, блуждая в путанице собственных мыслей. Йохан с чего-то подумал о дочерях и недавней ссоре со студентом, Ерман – о терзающем его душу одиночестве, которое он время от времени заливал алкоголем, а Ян… Ян думал о двух сиротах: о той, что брошена мёртвым отцом, и о том, что брошен живой матерью. В его мыслях они приняли образ запертых в клетках птиц, о которых в конце истории уже никто и не вспомнит.       – А что стало с девушками? – обреченно спросил наконец юноша. Его голос отчего-то стал тихим, скользящим, каким-то далёким и незнакомым.       – С девушками? – удивленно переспросила Йоринда, всё это время сидевшая тихо подле своего спутника.       – Те, что были прокляты, – пояснил Ян. – Им дали свободу?       Юноша с мольбой смотрел на даму, в глазах которой играли огоньки пламени. Он будто бы просил о том, чтобы легенда, передаваемая из уст в уста веками, вдруг не была такой жестокой, чтобы птицы, запертые в клетке, расправили крылья и не сгорели под ярким солнцем, покидая темный ненавистный лес. Дама, будто бы прочитав его мысли, отрешенно произнесла:       – О да, они получили свою свободу.       Вот только брошенная фраза не утешила молодое сердце. В тех неосторожных словах он увидел наказание, а не надежду. И в голове вдруг, словно воспоминание, возникло видение всепоглощающего огня, лебединого крика и чёрного густого дыма, заслоняющего солнце. И в эпицентре Она – чистая дева – причина гибели и спасения, кары и милосердия.       – Или Бог, или природа, – словно вновь прочитав мысли юноши, бездушно и даже несколько радостно подытожила Йоринда.       Ян поймал её темный манящий взгляд. Глаза незнакомки заворожили его настолько, что на несколько мгновений мир вокруг сжался до маленькой точки пламени в её зрачке. Юноша бы и рад был отогнать наваждение, но девушка вдруг запела. Сначала несмело, а затем её голос заглушил все прочие звуки:       Пичужечка-голубушка       На горе мне поёт;       Я чую – моя смертушка       Идет ко мне, идет.       Тии-вить, тии-вить...       Песня окончательно сбила студента с толку, окружив туманом, запутав мысли. Ян тонул в ней и растворялся. Он видел лишь Её глаза, лишь огонь, отраженный в них, лишь прелестную юную деву, танцующую в этом огне. И всюду голос…       Голос…       Голос…       – ОЧНИСЬ! – пронзительно прокричала огненная танцовщица голосом Христы, прыгнув на ослеплённого огненным шаром.       Ян встрепенулся и отскочил от своего места в попытке увернуться. Но огонь не был угрозой юноше. В отличие от двух созданий ночи, что жадно глотали кровь из распоротых шей его товарищей. Иоганн был еще жив: его губы подрагивали, будто в предсмертном крике о помощи, а пальцы всё ещё пытались ухватиться за воздух. Ерман же более не походил на живого: глаза закатились, а на лице навеки застыла гримаса чудовищной боли.       Создания, не бросая трапезы, гневно уставились на нарушителя спокойствия. Шокированный, Ян сделал несколько шагов назад, но запнулся о сук и упал на спину. Дама откинула от себя Иоганна, размашисто вытерла рукавом платья перепачканный кровью рот и обратилась к юноше с дьявольской ухмылкой на безумном лице:       – Куда же ты, птичка?       Крик застрял у юноши в глотке. На миг, но лишь на миг его тело парализовало. А потом, как сигнал, как маяк, как тревога по нему пронеслась волна с единственным призывом: «Бежать! Бежать! БЕЖАТЬ!»       Поскальзываясь и несколько раз упав, он неумолимо спешил убраться прочь. В город, в лес, да хоть на край света – не важно, главное убраться. Позади он слышал хрип Иоганна, его мольбы о помощи. Но будь даже то оглушительный зов, он не заставил бы мальчишку ни вернуться, ни даже обернуться. Каждый сам за себя.       Ян бежал всё глубже в леса, не разбирая дороги. Вокруг становилось темнее, ветки безжалостно хлестали по лицу, в рот и глаза забивалась паутина, заставляя паниковать беглеца всё сильнее. Он стремился скрыться, удрать, исчезнуть. И лишь надежда, что убийцы не будут искать так далеко, всё скорее подгоняла его ноги. Ян крутился, вертелся, пытался разглядеть во мраке хоть что-то, пока вдалеке, словно мираж, не забрезжил лунный свет на поляне. Он помчался туда, едва перебирая спутавшиеся ноги, забыв и про колючие ветки, и про паутину, что залепила глаза. Почти на ощупь юноша петлял меж вековых деревьев, пугаясь каждой сломанной под ногами палки. И вот когда до поляны оставались считанные шаги, он вдруг ударился лбом и упал. Юноша сперва решил, что второпях не разглядел дерево, но подняв руку понял, что то была вовсе не кора, а камни, аккуратно уложенные друг за другом. Он понял всё за секунду до того, как открыл глаза и посмотрел на преграду.       Перед обреченным возвышалась каменная стена. Совсем такая же, как в проклятой легенде. На лице Яна застыл чудовищный страх, а в следующую секунду кто-то с силой развернул его к себе.       – Далеко собрался? – победно спросила рыжеволосая бестия и рассмеялась жертве в лицо.       Юноша мог только мямлить.       – Разреши я тебя поцелую? – хихикая попросила она и, не дожидаясь дозволения, мягко коснулась губ юноши.       Паника и страх враз утихли. Исчезли, уступив место покою. Дух стал безмятежным совсем как там, у костра. Но в этот раз лишь на мгновение. Без предупреждения и сострадания бестия вонзила свои зубы в шею бедняги, погружая его тело в агонию. Однако сделав глоток бессмертной воды, она вдруг остановилась, отстранилась и посмотрела жертве в глаза.       – Mortuus [мертвец], – задумчиво промолвила кровопийца и тут же откинула от себя Яна, не довершив начатое.       Юноша оказался на земле, находясь едва ли в сознании. Резкая боль пронзала всё тело. Над ним склонился сам ангел смерти, но почему-то она не спешила окутать страдальца своими объятьями. Вдруг за плечом проклятой возникла и вторая фигура.       – Aut deus, aut natura [Или Бог, или природа], – прошептал он ей на ухо, чтобы развеять сомнения.       Безжалостный ангел посмотрела на мужчину и покачала головой. Стало ясно, что Ян не дождется от нее ни сострадания, ни милости. Она развернулась, чтобы уйти, оставляя умирающего на волю судьбе. И тогда из последних сил обреченный прохрипел:       – Divi…num opus... sed.. are… dolo… rem… [Божественное дело – успокаивать боль]       Тени не знали, что Ян их понимал. Уроки латыни в университете не прошли для него даром. Вот только способности юноши не смутили палачей. Женщина улыбнулась, и в этой улыбке было что-то зловещее. Она снова склонилась над умирающим, легонько коснулась его губ влажными и холодными пальцами, будто призывая к нетленному молчанию, и прошептала:       – Nec Deus intersit nos sumus servi diaboli [Пусть Бог не вмешивается, ибо мы служим дьяволу].       После этих слов Ян погрузился в чёрный омут. Последним, что он видел, были покидающие его тени и прекрасное звёздное небо, возвышающееся над ветвями Чёрного леса. Мальчик засыпал под шум этих ветвей. И в том были его спасение и покой.       Вечные.