Не убивай...

Антон заходит в комнату, а в голове зарождается мысль, что он застрял в одном дне, как и персонаж Билли Мюррея. Сначала — институт, потом — Агриппина Степановна, знакомые лица студентов, Ханс с компом на коленках, твердый матрас с торчащими пружинками и подушка, в которую так и хочется уткнуться лицом. Собственно, ничего этому не препятствует, поэтому Шаст совершает задуманное сразу после того, как здоровается привычным жестом с соседом. Тот делает точно так же, а спустя несколько минут, заметив отсутствие движения на соседней кровати, сворачивает сайт, с которого планировал брать информацию для курсовой, закрывает крышку ноута и поворачивается к Шасту всем туловищем. — Случилось что-то? — спрашивает он. Антон переворачивается, ложится лицом вверх. Теперь он смотрит в потолок, а затылком упирается в подушку, набивка в которой явно не из гусиных перьев. Парень кивает, что заставляет Максима тяжело вздохнуть. Он к Шасту, как к брату, относится. Они с самого первого курса бок о бок, всегда рядом, помогали и поддерживали, даже при том что учатся в разных группах, — расскажешь? — А я даже не знаю, с чего тут начать, — он разглядывают неровно уложенную штукатурку на потолке, в некоторых местах ее и вовсе нет, из-за чего целостность белого цвета потолке разрушается чёрными трещинами и пятнами. Антон считает, что эта картина полностью олицетворяет его сердце: пятнышки — пустота, которая должна быть заполнена различными чувствами и эмоциями, явно не хватающими парню, а трещины — раны, шрамы, оставленные ему в качестве последствий от нанесенной боли. Все ведь знают, что самая ужасная боль — душевная? — Влюбился я как-то по уши… *** Диалог с Максимом был душевным, ничего не скажешь. Один парень рыдал, уткнувшись в плечо другого, через всхлипы и плач рассказывая о своей «неразделенной любви». Слишком много рефлексируешь, Шаст. Размышляешь всё о том, чего и не было никогда. С чего бы это? Может, боишься чего-то? Антон в этот раз уже не просит листа у Ханса, давая ему выспаться перед завтрашним зачетом. Он и так много времени сегодня уделил душевным страданиям своего друга., за что парень ему очень сильно благодарен. Он уже и не считает, сколько «Балтики» задолжал Максиму. Шаст достает из своего рюкзака тетрадку на 48 листов, у которой немного загнулся нижний уголочек, открывает её точно на середине и вырывает двойной листок. На нем остаются четыре точечки от скоб, на которых раньше он держался внутри тетради. Антон проводит ребром ладони по сгибу листа, чтобы было удобней писать, берет ручку со стола и включает лампу, потому что в такой темноте уже ничего не видно, а зрение (еще сильнее) портить не хочется. «Второе письмо за день. Мой личный рекорд… круто. Что меня подтолкнуло его написать, станет интересно тебе. А я скажу. Знаешь, я столько раз думал, размышлял, пытался понять и разобраться, что все-таки послужило причиной нашего расставания. Я натворил что-то настолько ужасное, что это даже заставило тебя уволиться со своей любимой работы? Я думал, ты хотя бы объяснишь мне, чем же я тебя так не устроил. Ты даже не представляешь, Попов, как я себя ужасно чувствовал тогда. Хотя, почему тогда? Мне и сейчас херово. Ненавижу тебя, идиота такого и труса. Арсений, ты мне казался не похожим на тех людей, которые играют с чувствами человека, а потом, когда он надоест, просто оставляют его, бросают, кидают, уходят. Называй, как хочешь. Суть все равно одна. Ты настоящий мудак. Я до сих пор не могу поверить, что ты расстался со мной сразу после нашего первого раза». Бумага впитала в себя уже несколько капель солоноватой влаги, которые оставили за собой мокрые пятнышки неровной формы. Шаст плачет абсолютно бесшумно. Просто слезы текут из глаз, это происходит совершенно непроизвольно, машинально. Влага мгновенно застилает глазницы, когда парень погружается в воспоминания, связанные с ним. Неважно: приятные они или нет, просто больно… Антон, разместил свою голову на плече у брюнета. Парень разглядывает его обнаженный торс и водит своими длинными пальцами по его груди, вырисовывая различные фигуры, приходившие ему на ум. Он улыбается чему-то своему, собственным мыслям, хотя физическое состояние говорит совершенно об обратном. Мышцы ужасно болят, конечности ноют, а шею и грудь обжигают недавно оставленные поцелуи и уже начавшие образовываться синяки от засосов. Мужчина приобнял парня за спину только лишь правой рукой, прижимая к себе его хрупкое тело. Из радио (да, у Арсения есть и такой антиквариат), работающего на минимальной громкости звучала одна из песен Ночных Снайперов. — Мне так не нравится эта песня, — хмурится Антон, вырисовывая воображаемую линию вдоль ключицы брюнета, — она такая… грустная. — Ну, логично, она даже называется «Грустные люди», — говорит Арсений абсолютно без эмоций, равнодушно и флегматично. Он совершенно не заинтересован в этом разговоре. В последнее время он стал совсем другим, подросток перестал узнать в нем человека, которого полюбил. Даже во время первого секса, сегодня, хоть он и был страстным и жарким, но Арс явно не проявлял чувств, испытываемых раньше к парню, перестал быть ласковым. Забота пропала. После похорон сестры всё изменилось… — Шаст, — никогда не назвал бы он так своего парня двумя месяцами ранее, — нам расстаться надо… — Что? — Антон приподнялся на локтях, отлипнув от мужчины, и посмотрел в его глаза, — ты шутишь? «А ты ведь не шутил, даже ничего объяснять не стал. Просто ушел. Я тогда резаться снова начал, ведь этому уже к тому моменту ничего не препятствовало. Я вновь остался один: парень, то бишь ты, меня бросил, лучший друг ушел в запой, про остальных уж и упоминать не хочется. Почему вновь не позаниматься самобичеванием, моя аутоагрессия всегда была и будет со мной. Просто иногда она где-то скрывается, когда все как будто волшебно и прекрасно. На самом же деле, всё это фальшь, а я ужасно слабый гаденыш, тварь.… Думаю на этом можно закончить мои послания тебе, потому что, если честно, мне кажется, это уже одна из стадий шизофрении. Только последнее хочу еще написать, я завтра в «нашу» школу пойду, договор надо будет отнести. Практику буду там проходить, представляешь, спустя столько лет я стал преподавателем русского языка и литературы. Прямо твоя копия! Наверное, я пошел на филологический факультет, потому что всегда восхищался тобой и подсознательно хотел быть таким же». Шастун поднимается на ноги и подходит к кровати, на которой уже спал Ханс. Парень тянется через своего соседа к закрепленной на стене полочке и вновь пополняет стопочку писем новым очерком. Антон ложится спать со спокойной душой, за сегодня он выговорился настолько, что, казалось бы, больше и не осталось никаких грызущих изнутри, волнующих обстоятельств. Ключевое слово — казалось. Как говорится, утро вечера мудренее… Шаст укладывается на свою постель, натягивает одеяло до самого подбородка, потому что знает, ночью будет ужасная холодрыга, пора бы включать уже отопление в общежитии. Жаль, что это решать не студентам. Антон успевает лишь пообещать себе перед сном, что с завтрашнего дня начнется новая жизнь для него: новые люди, новая профессия, новые увлечения, даже проблемы будут новыми. Обещал он себе подобное огромное количество раз, но всегда всё оставалось по-прежнему. Кто бы знал, что завтрашний день и вправду будет особенным, исключением из правила… *** — Я устал, — говорит Антон, наблюдая за бешеной мухой, бьющейся о стекло в окне. Парень сменяет это занятие еще более увлекательным, подтягивает коленки к груди, обхватывает ноги руками и опускает на них голову, — так заебался. — Бывает, — Макс сегодня встал в семь утра, желая подготовиться к зачету получше, потому что вчера толком позаниматься так и не удалось. Он думал, что проснется первым, чтобы не будить Шаста, специально поставил будильник только на фитнес-браслете, дабы избежать трели на всю общагу. Уж точно парень не ожидал увидеть своего соседа, сидящего на полу, оперевшись об него ладонями и смотря на небольшую прозрачную баночку, оставшуюся от корнишонов со дня рождения кого-то из однокурсников. Максим, честное слово, увидев данное деяние, сразу схватил мобильный и стал искать номер приемного отделения Кащенко. Антон продолжал смотреть на банку и улыбаться, пока Ханс не позвал его по имени. Тот лишь коротко ответил: «Таракан», — и вновь лег на свою кровать, полностью укутавшись в тонкое одеяло, которое с легкостью можно было назвать простынею. Максим еще некоторое время разглядывал насекомое, потом Антона, затем снова животное с противными рыжими усиками. Парень скривился, поставил емкость с новым питомцем на рабочий стол и отправился в санузел. Вернувшись обратно в комнату, Максим застает парня за этим занимательным делом — прокрастинацией, моральным убиванием и тому подобному, — ты просто вчера на эмоции очень сильно растратился после того, как долго их сдерживал. Скоро пройти должно, тем более сейчас, во время практики, тебе вообще не до этого будет, — Ханс застилает постель простынёй, а сверху накрывает бархатным пледом синего цвета, служившим покрывалом, — ты во сколько, кстати, пойдешь? — В десять, — Шаст поворачивает голову в сторону соседа, но все так же держит её опущенной на коленках. — А чего ты тогда так рано встал? — Максим недоуменно смотрит на парня, — спал бы да спал… — Таракан, — отвечает Антон, но замечает, что взгляд друга не поменялся, поэтому добавил, — я встал, чтобы сходить в туалет, а в раковине нашел Фёдора Михайловича, — какая прелесть, неужели в честь… — ну, да, в честь того самого... — Ты больше не собираешься ложиться? — Шаст отрицательно замотал головой. Он даже не смог уследить, когда Макс уже успел полностью собраться, — ладненько, я пошел в инстик, удачи тебе! — Тебе тоже, — крикнул Антон вслед уходящему парню, а сам откинулся спиной назад, ожидая опустить голову на подушки, но, вместо этого, ударился об изголовье кровати, — как прекрасно начинается этот увлекательнейший денёк, — саркастически улыбается парень, после чего тяжело вздыхает. Он может лишь надеется на то, что в дальнейшем всё будет складываться лучше, по-новому как-никак… Парень и не успевает заметить, как проходит то время, которое отведено ему до выхода из общежития. Он успевает позавтракать, напугать девочек из соседних комнат своим новым питомцем, посмеяться с их тоненьких визгов, найти наиболее подходящую одежду. Изначально он хочет надеть одну из миллиона своих толстовок, но потом решает всё же примерить что-то более официальное. В школу пойдет всё-таки, учитель будущий. Свой выбор он останавливает на самой обычной белой рубашке с черными пуговицами и красивыми лацканами, какие обычно делают на пиджаках, только более тонкими. На подбор одежды он тратит в три раза больше времени, нежели на то чтобы дойти до нужного учебного заведения. Это делает он практически на автомате, даже не разбирая пути. Его общага находилась всего в нескольких метрах от предыдущего места жительства - квартиры, которую он смог продать ещё на первом курсе. Парень просто шагает по дороге, по которой ходил несколько лет назад. Здание совсем не изменилось: хуже не стало выглядеть, но и никаких обновлений тут явно не производили. Антон открывает первую металлическую дверь и оказывается внутри маленького предбанника, за второй он уже встречает охранника — седовласого мужчину лет шестидесяти в очках, объясняет ему причину своего сегодняшнего визита, говорит фамилию, чтобы тот внес её в список вошедших и направляется на второй этаж не через главный, а через боковой проход. Шастун проходит вдоль длинного коридора до самого конца, где находится дверь с табличкой «Директор школы». «Почему даже нельзя написать имя?» — задает риторичный вопрос сам себе Шаст, после чего три раза стучится, прежде чем войти в кабинет.