Цветами радуги

      Освальд выходит из Муравейника и заворачивает резко за угол на мало освещенную улицу. Когда он пришел в себя в комнате Айви, что уже собиралась что-то в него влить, то тут же без лишних объяснений выскочил за дверь. Он опирается ладонями о стену, тяжело дыша. Ему конец. Точно конец. Казалось бы, ничего страшного не произошло, лишь брошенная сгоряча фраза, лишь бы сохранить работу. Но только не в Муравейнике. Не-ет… Здесь такая неосторожность некоторым стоила репутации, кому-то — рассудка, а еще кому-то жизни. Черт!       Освальд бьет кулаком по стене, тут же сгибаясь от боли и обхватывая поврежденную о шершавую стену руку. Костяшки моментально обжигает болью, а старые царапины на ладони синхронно начинают ныть. Фиш знала, что Освальд цепляется за эту работу, как Кандата за паутинку*, и не упустит возможности на ней остаться. Она знала это, и подослала Зсасза, чтобы тот сказал нужные слова, и, пуф! Освальд Кобблпот, готовый грязь с ее туфлей слизывать, на блюдце с голубой каемочкой. Великолепно, Освальд! Отлично!       Освальд пинает мусорный бак, и тот с грохотом валится на землю, разбрасывая свое содержимое по ней. С визгливым криком из него вылетает облезлая старая кошка, щетинясь на Освальда. Тот морщится и грозно шагает к ней (но выходит по итогу лишь жалкое «топ»), после чего чертовка скрывается в темноте подворотни. Чувствуя себя хоть здесь победителем, Освальд выпрямляется и выдыхает в серое небо. Как давно он не видел звезд в Готэме. Всегда мрак, дождь… А, если не дождь, так снег.       Поток мыслей Освальда прерывает рингтон телефона в кармане. Кобблпот шипит, роется сначала в одном, потом в другом, и извлекает оттуда вибрирующий настойчиво мобильник. Он смотрит на экран, недоверчиво щурясь. Но, как бы он не ломал глаза, морок не пропал: над номером звонившего значилось «Энигма;)». Цирк. Ёбаный цирк. Освальд готов был поклясться на могиле матери, что не успел внести номер телефона надоедливого судмеда в свои контакты, но сейчас все равно как последний идиот стоял и пялился на экран своего телефона. Загадка, блять… Хуядка. Освальд выдыхает, накидывает капюшон и выходит на тротуар, отвечая на звонок.       — Откуда у тебя, черт подери, мой номер? — вместо приветствия начинает сходу Освальд, оглядываясь по привычке и шагая быстрее. Хотелось уже просто оказаться дома и закурить.       — Что возвратить нельзя? — раздается на другой линии загадка.       — Да плевать мне, — раздраженно фыркает Освальд.       — Время, — поясняет Нигма. — У меня было время, пока тебя допрашивали. Пробрался туда, где лежали твои вещи в виде вещдоков, и позвонил с твоего телефона на свой. Благо, пароля у тебя там не стоит, что довольно не практично, учитывая твою работу… Я бы поставил что-нибудь вроде разблокировки по отпечатку пальца, или, — Нигма запинается, — ах, да, в твоей модели нет сканера, но это ничего. В общем, я позвонил, и…       — Закрой. Рот, — перебивает его Освальд, — умоляю. Я понял. Зачем ты звонишь?       — Хотел убедиться, что ты поужинаешь, — невозмутимо отзывается Эд.       — Я бросаю трубку, — предупреждает Освальд и собирается и правда сбросить вызов.       — Нет, нет, постой! — поспешно тараторит Эд в трубку.       — Что еще?! — Освальд едва не рычит, и от его смеси усталости, злости и признаков недосыпа на лице, люди, идущие навстречу, начинают его шарахаться. Оно и к лучшему.       — Ты употребляешь наркотики, — продолжает Эд уже ровнее, — ты говорил, что ничего тяжелого, так что я могу предположить, что это травка или ЛСД. Но тем не менее, твой организм от этого страдает. Ты плохо питаешься, мало спишь и постоянно нервничаешь, а значит, ты вполне можешь умереть в следующие несколько месяцев. До тех пор, пока ты мне нужен, я хочу знать, что ты не уйдешь от ответственности, умерев.       — Странные у тебя представления об уходе от ответственности… — помолчав, все же выдохнул Освальд. Злость постепенно сходила на нет. Нигма каким-то образом умудрялся успокаивать его воспаленное сознание.       — Как далеко ты от своего дома? — продолжает Нигма, поняв, что его готовы выслушать.       — В получасе, если на автобусе. Но обычно я хожу пешком, — Освальд машинально оглядывается, в поисках остановки.       — Садись на автобус, перезвони мне, как приедешь. Желательно, до того, как зайдешь в квартиру, — Эд сбрасывает первым, и от такой наглости Освальд резко останавливается, тупо пялясь в экран. Вот же!..       Освальду хочется сгоряча бросить телефон куда-нибудь в стену, но тогда он и вовсе останется без возможности общаться с людьми звонками. Да и в принципе как либо, кроме личных встреч. Разве что он поймает голубя и научит его доставлять письма. Так что он просто засовывает мобильный в карман и выдыхает. Так. Он не сядет на автобус. Не станет потакать этому уроду, тем более сейчас. Ему своих забот было достаточно, и разбираться с шизиком сталкером, который названивает ему по поводу и без, не хотелось.       Но, как бы не хотелось пойти наперекор своему новому попечителю, ноги сами принесли на остановку. Потому что, Эдвард, блять, Нигма был прав. Освальд стал слишком часто замечать, что временами здоровье его подводит. Мигрени, тяжесть в теле, боли в районе живота — он мог уже смело сказать, что привык к этим явлениям и не обращает на них внимания. Так что что ему станется с одного нормального ужина? Освальд переминается с ноги на ногу, пряча нос в воротник куртки. Он не потакает Эду, он сам захотел сюда прийти и пришел. А Эд так, просто. Дал ему хорошую мысль.       Вскоре подъезжает автобус. Хотя, подъезжает — это громко сказано. Приползает к остановке и с усталым шипением открывает свои двери-рты. Освальд обгоняет какого-то мужчину, заскакивая в теплый и даже немного душный салон, протягивая водителю мелочь и находя место у окна.       Автобус заливает тусклый желтый свет. Пахнет машинным маслом, пылью, грязью и стариками. Освальд уже сто лет не ездил на автобусе, экономя и предпочитая гулять пешком. У водителя тихо и, благо, не раздражающе играет радио. Что-то медленное, кажется, из старой музыки. Может, Освальд даже слышал эту песню когда-то в детстве. Он расстегивает чуть куртку и прислоняется к холодному стеклу виском. Автобус все с тем же шипением закрывает свои двери и, неспешно покачиваясь, выезжает на дорогу.       Где-то на задних сидениях переговариваются и смеются подростки. Справа, через проход, сидит женщина, старающаяся увлечь своего ребенка погремушкой. Погремушка шуршит чем-то шипучим внутри себя, и Освальд невольно улыбается: словно маракасы. Может, это семья мексиканцев. И их дети играют с маракасами, а не с погремушками. Освальд усмехается себе и смотрит на маму с ребенком через мутное их отражение. Через секунду ему наскучило, и он расфокусировал взгляд, глядя уже на улицы Готэма. По окну зачастили крупные капли. Возможно, сегодня ночью будет ливень или даже гроза. Он видел черную тучу мельком, когда садился в автобус. В детстве матушка ему рассказывала, что когда-то очень боялась грозы. И тогда они брали свечи, расставляли их на столе, зажигали, и гасили общий свет. Освальд помнил, как накидывал на плечи матери застиранный плед, прижимаясь к ее боку и говоря, что он защитит ее от любой грозы.       Мимо плывут неоновые вывески, освещая то и дело лицо Освальда яркими цветами. Клуб, бордель, казино, магазин… Готэм был падок на неон и дешевый блеск. Готэм любил безумные краски и безумцев. Готэм был приютом для фриков и придурков со всего света. Тут не удивлялись людям в серых костюмах, как не удивлялись и тем, кто носил кожу и цветные ирокезы. Такие люди даже могли стать друзьями в перспективе. Например, какой-нибудь мальчишка из семьи серых клерков и размалеванная всеми цветами радуги девица, что громко хохотала с его плохих шуток и подталкивала попробовать «всего глоток!» пива. Обычно такие хорошие ребята понимали, что темная сторона Готэма куда перспективнее, и переходили невидимую, но существующую черту. И тогда пути назад, в серый и безликий мир, уже не было. Да и редко кто-то стремился обратно после всех «прелестей» Тьмы.       Автобус не спеша останавливается с тихим скрипом и, через столетние, казалось, динамики, хрипло и с помехами объявляют название остановки. Освальд нехотя отрывается от стекла, обходит присевшую рядом с ним старушку и выходит на улицу, в холод и дождь. Добравшись до первого навеса, чтобы спрятаться от дождя, он выдыхает. Звонить Нигме абсолютно не хочется, но он уже принял правила этой игры. Он достает телефон из кармана и какое-то время колеблется, но в конечном счете все же звонит. Гудки почти моментально сменяются характерным щелчком.       — Ты на месте? — слышится чужой голос. От тона Эда Освальд едва не закатил глаза.       — Да, и что? — отзывается он.       — У вас там поблизости имеются магазины? — продолжает допрос Эд.       — Нет, я живу в средневековье и до ближайшего рынка мне сутки на коне скакать! — не сдержал остроты Освальд. — Имеются, — отвечает все же он.       — Не клади трубку, заходи туда.       — Тебе заняться больше нечем, Эд? — устало выдыхает Освальд, но к ближайшему магазину все же направляется.       — Поверь, Освальд, дел у меня много, — Освальд не знает, с какой целью Нигма так понизил голос, но по спине его пробежали мурашки на сей раз не от холода. В горле образовался странных ком, но Кобблпот быстро взял себя в руки и натянуто фыркнул, обменивая приветственными кивками с кассиршей. — Слышу. Ты уже вошел. Так, найди спагетти.       — Эд, я не умею готовить, — но в отдел с макаронами он все же пошел. — В детстве, пытаясь приготовить матушке ужин, я едва не сжег квартиру, — Эд на другом конце линии засмеялся, и Освальд тоже не смог сдержать улыбки. Почему-то он был уверен, что Эд при смехе чуть запрокидывает голову и прикрывает глаза.       — Твоя мама, она…       — Нашел спагетти, — быстро прервал Освальд, не позволяя продолжить. — Дальше что?       — Ветчина, — отзывается поспешно Эд.       — Ты меня разорить решил? Ничего попроще не можешь назвать? — Освальд закатывает глаза.       — Сосиски или обычная колбаса сойдут, — тон чужого голоса становится чуть раздраженным, отчего заводится и Освальд.       — Ну? — закинув первую попавшуюся дешевую колбасу в корзину торопит Освальд.       Освальд гуляет по магазину еще минут пятнадцать точно, попутно переругиваясь с Эдом по поводу и без. Освальд не знал, что именно его заставят готовить, но стоимость некоторых ингредиентов его просто поражала. Он мечтал, конечно, хоть иногда покупать, не вглядываясь в ценники, но сейчас не мог себе этого позволить. В конечном счете он бросил Эду, что уже подходит к кассе и перезвонит ему уже дома, сбрасывая вызов и убирая телефон в карман. Он выкладывает продукты на ленту, зевая в рукав куртки.       — Что, решил все же остепениться? — хитро улыбаясь спрашивает кассирша.       — Мадам, если я решу остепениться, Вы узнаете об этом одной из первых, — Освальд сразу же складывал в пакет продукты, после того, как женщина их пробивала. — Звукоизоляции в нашем доме, считайте, нет вовсе.       — О, не рычи так, я желаю тебе только самого лучшего! Вот найдешь ты себе красавицу, и все в жизни наладится, уверяю, — Освальд помнил, что у этой его соседки проблемы с памятью. Каждый раз ей приходилось напоминать, что девушки его интересовали мало, и каждый раз Освальд делал из этого маленький стендап.       — Какого цвета на Вас фартук, мадам? — спрашивает Освальд, закидывая сыр в пакет.       — Голубой… — непонимающе отзывается женщина, оглядывая свой форменный фартук.       — Я тоже, — Освальд зубасто улыбается и выскальзывает за дверь магазина под непонимающим и недоуменным взглядом женщины.       Двери лифта в его доме открываются отнюдь не плавно. Отрывисто, с не внушающим доверия грохотом. Но Освальд привык, и заходит сюда без лишнего страха в отличии от тех, кого он приводит периодически в гости. Интересно, а Эд засомневался на секунду, глядя в исписанную самыми последними словами кабинку с единственной работающей лампочкой? Или он и вовсе сразу пошел по лестнице? Идти-то прилично было… А тот не выглядел запыхавшимся. Так что, или он и правда решил шагнуть в неизвестность, или успел отдышаться, пока Освальд полз к двери.       Освальд сам пару раз застревал здесь, но это было не так критично. Во-первых, вскоре старые механизмы снова «просыпались» и приводили кабину в движение, а во-вторых, люк на крышу был украден еще год назад, и за это время никто еще даже не попытался поставить новый. Выбраться на крышу, зацепиться за лестницу и добраться до своего этажа так вполне можно было, но не хотелось.       Открыв двери на своем этаже практически вручную, Освальд открывает дверь в свою квартиру и заходит в прихожую, стаскивая грязную обувь на ходу и ставя пакет с продуктами на кухню. Скинув куртку где-то по пути, а в ванной — толстовку, он подставляет руки под горячую воду и блаженно выдыхает. Тут же тепло приятной волной пробегает по всему телу, и становится сонно-сонно. Кобблпот зевает, и думает отложить приготовление пищи на завтра, но понимает прекрасно, что Эд не даст ему уснуть, достав звонками, а потом еще и приехав, чтобы проверить, что Освальд нигде не умер по дороге до квартиры. Он натягивает растянутую серую футболку с потускневшим и потрескавшимся рисунком пингвина в галстуке. Когда-то эта футболка была белой, но, после смерти матушки, Освальд начал ходить в прачечную самостоятельно, и поэтому однажды решил, что стирать черное с белым — шикарная идея.       Носить на ногах старые уебищные тапочки тоже со временем вошло в привычку. С наступлением осени полы в этой старой развалюхе, которую кто-то еще называл домом, становились слишком холодными, а ходить по грязному полу в носках не хотелось — это дополнительная стирка, а дополнительная стирка — дополнительный гемор.       Освальд возвращается на кухню, прихватив телефон, и кидает дозвон Эду. Если они будут общаться за счет Освальда, он разорится уже завтра.       — Я уж думал, не позвонишь, — перезванивает Нигма.       — Только домой зашел, — Освальд опускает жалюзи на окнах и убирает с плиты нагромождение кастрюль и сковородок. — Я уже вызвал пожарных, на всякий случай.       — Не сомневайся, все пройдет идеально на этот раз! Потому что тебя буду курировать я, — не без гордости в голосе выдал Эд. Освальд цокнул языком.       — Что мне надо делать? — перешел к делу Освальд.       — Поставь на огонь кастрюлю и залей туда масло. Про чеснок не забудь, это важно! — последнее Нигма сказал выразительнее обычного.       — Ага, шеф, бегу и падаю, — не удержался опять Освальд, выполняя поручение.       Эд и правда неплохо объяснял, что, куда и зачем. Кобблпот даже со временем втянулся в процесс готовки, выполняя все указания уже задорнее. Возможно, причиной тому было умение быстро адаптироваться: Освальд часто выполнял приказы и поручения разных людей, и, чтобы это сделать хорошо, а главное — выжить, надо было подстроиться под своего нового начальника и понимать его новые хотелки еще до того, как тот их сформулирует. И Нигма оказался довольно лояльным «боссом». Очень старался разбавлять сухие указания какими-то загадками и шутками, и Освальд искренне улыбался чуть ли не каждой.       Он не мог понять, что, но что-то в Эде завораживало и заставляло неосознанно поддаваться его словам. Освальд осознавал, что это вполне могло быть манипуляцией, но… Один раз позволить себе легкую слабость рядом с человеком можно ведь, правда? Он так давно ни с кем нормально не общался, тем более с тем, кто не видит в нем исключительно агрессивного наркомана. Он лишь разок расслабится и позволит собой поруководить тому, указания кого слушать хотя бы приятно. Тем более, вероятнее всего, они оба умрут в ближайшие полгода.       — Эд, — садясь на скрипучий стул и подбирая про себя ногу зовет Освальд. Оставались лишь штрихи в его ужине, а для этого надо было подождать. Тем не менее, желудок уже отзывался требовательным урчанием. — Почему ты убил тех троих?       — О-о, — Освальд чувствует себя учеником на уроке, который, наконец, задал правильный вопрос. Он слышит возню на другом конце провода, — тебе правда интересно?       — Нет, сейчас трубку брошу, — Освальд фыркает. — Если спрашиваю, Эд, то да.       — Чудно! Я до тебя никому не рассказывал, представляешь? — в словах Нигмы слышно странный трепет, и Освальда это смешит. — Я уже говорил, что единственное убийство, что вызывает у меня эмоциональный отклик — это убийство моей девушки. Бывшей. Но первым я убил ее парня. Он бил ее, — Эд делает паузу, а Освальд чувствует дискомфорт, словно чужие тьма и злость могут как-то его отравить через телефон, — и я сначала вежливо попросил его отстать от девушки, но тот решил, что самый важный. Я доказал обратное. Потом выставил все так, словно он сбежал, а труп растворил прямо в участке.       — В участке?! — Освальд едва не давится водой, что от скуки начал не спеша пить. — Как ты его туда пронес?       — В чемодане, — с некоторым недоумением отзывается Нигма, будто это обычное явление.       — У вас там слепые работают? Они не заметили человека с огромным чемоданом? И на входе никого нет, кто проверял бы входящих? — удивленно расспрашивает Освальд, оперевшись локтями о свои колени.       — Неа, не проверяют. И, нет, не заметили, — Меня теряют только раз, иногда — вместе с жизнью, что я?       — Доверие, — подумав, отвечает Освальд. Он успел привыкнуть к бесконечным загадкам, и они уже не так раздражали, как изначально.       — Правильно, — Освальд кожей ощущает, как Эд довольно улыбается на том конце провода. — Они меня знают, доверяют мне. Я для них — наивный чудаковатый дурачок Эд Нигма с сильнейшей социальной неловкостью. Никто даже внимания на меня не обратит.       — Даже если ты решишь растворить труп в полицейском участке, — хмыкнул Освальд.       — Бинго! — довольно отозвался Эд, смеясь.       — А другие двое? — решил все же дослушать историю до конца Озз.       — Я не хотел убивать свою девушку, — теперь в голосе Эда звучало сожаление и что-то еще, чему Освальд не смог дать четкую характеристику. — Это был несчастный случай, и я сожалею об этом… Но… — он вдруг замолчал.       — Что? — Освальд чуть нахмурился.       — Не важно. Как там карбонара? — Кобблпот не стал акцентировать внимание на том, что Нигма перевел тему.       — Так вот, как это называется, — усмехнулся Освальд. — Только специи добавить осталось. Какие?       — По вкусу. Что у тебя дома есть?       — Соль? — Освальд заглядывает на свои полки в поисках хоть каких-то специй.       — Почему вопросительно?       — Я не готовлю сам. Питаюсь или полуфабрикатами, или в кафе в своем дворе, — Освальд находит все же пачку соли, присаливая чуть получившееся блюдо.       — Ужас, — выдохнул Эд.       — А ты у нас святой, — проворчал Освальд.       — Ох, прости, — вдруг извиняется Эд, — мне звонят по второй линии, я перезвоню.       Эд первым сбрасывает вызов. В его квартире тут же становится тихо. На стене лишь тикают часы. Шумит вентиляция. Через приоткрытое окно слышно шум автомобилей и особенно громкий смех проходящих мимо людей. Все слова Загадочника, маячащего на фоне, что до этого Эд заглушал разговорами с Освальдом, становятся громче и отчетливее. Игнорировать его становится по-настоящему трудно. Нигма тряхнул головой и принял вызов Харви, что начал названивать ему по второму кругу.       — Эд, черт подери! — тут же орут на него.       — И Вам добрый вечер, детектив, — Нигма подходит к окну, глядя на улицу сквозь стекла очков.       — Что с Кобблпотом? Есть хоть какие-то сдвиги в лучшую сторону? — Эд вздыхает. Харви никогда не был достаточно терпеливым, чтобы дождаться достойных результатов эксперимента. Все ему подавай прямо сейчас и поскорее.       — Есть, я работаю над этим, можете не беспокоиться.       — Работай быстрее! У нас сроки поджимают, если в Муравейнике узнают, что мы под них копаем, нас на месте сожрут! — Харви звучал особенно взволнованным. Возможно, тревожные «звоночки» предстоящей трапезы уже доносились до самого участка.       — Я сделаю все, что в моих силах, детектив. Верьте мне, — он улыбается своим мыслям, — я найду подход, в отличии от Вас. И доложу, как только узнаю что-то стоящее, — он отключается до того, как Буллок успевает что-либо ответить и тут же снова набирает Освальда. — Ну как? — интересуется он, когда гудки сменяются шумом чужой кухни. — Удивительно! — кажется, Освальд успел попробовать результат. — Я не думал, что получится. — Если бы купил нужные продукты, было бы еще лучше, — проворчал вполголоса Эд, а послед добавил, — рад, что тебе понравилось, — и он подмигивает Загадочнику, что смотрит на него с видимым раздражением из зеркала.