Цветами радуги

      Эд аккуратно присаживается на край кровати, стараясь не потревожить Освальда. Доктор Ли и Харви ушли уже несколько часов назад, после того, как Томпкинс сообщила, что небольшая операция прошла успешно, и через пару дней Освальду должно стать гораздо лучше. Нигма тихо выдыхает, аккуратно убирая спутанные светлые пряди с чужого лица. Загадочника не было слышно все эти девять часов, пока Лесли ехала, подготавливала рабочую зону проводила операцию. Он словно и правда обиделся на Эда за то, что тот не стал убивать Освальда, и решил устроить забастовку. Оно и к лучшему — думается Эду. Так даже проще.       Невольно ладонь скользнула по лбу Освальда к щеке, аккуратно оглаживая кожу, ниже — к шее. Эд затаил дыхание, обводя невесомо подушечками пальцев кожу над сонной артерией. Живот скрутило каким-то странным волнением от мысли, что жизнь и судьба Освальда сейчас в его руках. Одно его движение может прекратить все, и Кобблпот даже не сможет с этим ничего сделать. Он прикрывает глаза и сглатывает, спеша прибрать руки. Успокойся. Держи себя в руках.       Он задумчиво оглаживает уже узор на своих домашних штанах. От одного присутствия Освальда рядом ему становилось по-особенному волнительно. Он не мог определить природу этого чувства, но понимал, что хочет ощущать его как можно дольше. Эд себе усмехнулся: ну и кто из них наркоман?       Ресницы Освальда задрожали, и тот приоткрыл глаза и губы, стараясь приподняться на локтях. Эд поспешно, но мягко надавил на его грудь, заставляя упасть на место. Тем не менее, Кобблпот не сразу прекратил попытки вялого сопротивления, вызывая у Нигмы снисходительную улыбку. Характер не пропьешь, однако.       — Освальд, лежи, — просит он полушепотом, опасаясь напугать Кобблпота. — Тебе нужен отдых после наркоза, твое тело может сейчас работать не так, как надо.       Освальд поморщился и все же лег спокойно, откидываясь на подушку. Глаза он не закрыл, продолжил глядеть в потолок. В голове была сплошная каша, а слабость в теле заставляла ощущать легкую тревожность. Он в чужой квартире, не помнит последние несколько часов от слова совсем, и абсолютно беспомощен. Отвратительная ситуация. Он чувствует, как Нигма поднимается и куда-то уходит, и ему это абсолютно не нравится. Он волнуется за то, зачем мог уйти Эд, и еще ощущает какую-то странную пустоту, пока того нет рядом. Словно потерял или забыл что-то важное.       Приложив усилия, он завозился на своем месте и сел более менее прямо, стараясь сфокусировать взгляд на приближающемся высоком пятне. Когда в нем он смог различить Эда, выдохнул и шлепнул его по руке, не позволяя уложить себя на место. Опустив голову, Освальд попытался восстановить последние события, но где-то в районе затылка тут же неприятно затянуло и он оставил эти попытки, решив просто спросить.       — Что тут… — он замолкает, чувствуя тошноту, и тут же под его носом оказывается тазик. Переждав, Освальд отодвигает от себя таз и продолжает. — Что тут произошло?       — Моя коллега провела тебе УБОД, чтобы быстрее вывести морфин из организма и облегчить максимально ломку, — заметив непонимание в чужих глазах, Эд поясняет, — ультрабыстрая опиоидная детоксикация. Помогает быстро и эффективно снять симптомы…       — Нет, стой… — Освальд поморщился. Этой информации было слишком много, и она мгновенно перегрузила плохо работающие сейчас мозги. — Ты позвал сюда кого-то… Чтобы помочь мне с ломкой?       — Да, — быстро кивнул Эд.       — Боги… — Освальд откинулся на подушку, прижимая пятки ладоней к закрытым векам и чуть давя, чтобы хоть немного прийти в себя. Все это казалось ему каким-то дурным, чересчур реалистичным сном. В том числе Эд, понять мотивы которого Кобблпот никак не мог.       Может, этому препятствовали наркотики в организме, не дающие ясно мыслить уже очень долго, а может Эд был таким с самого начала. Был ведь? Освальд не помнил. Его наркотический запой разделил жизнь на До и После в очередной раз, и это До казалось до нельзя далеким, словно происходило несколько лет тому назад. Память возвращалась отрывками, каждый раз заставляя измученно стонать. Неужели он и правда позволил себе там низко пасть? Он смотрит на свои руки, вены которых были сплошь исколоты. Мерзость. Освальд поморщился самому себе.       «Доволен?» — звучало эхом в голове, — «мелкий, беспомощный, жалкий… Когда ты стал настолько отвратительным? Позволяешь кому-то помогать, даже зная, что никто никогда не помогает за просто так. Что бы сказала…» — Освальд оборвал эту мысль раньше, чем она завершилась. Он не хотел вспоминать почившую матушку сейчас. Перевернувшись на бок, он, прикрыв чуть глаза, наблюдает за Эдом, что снова ушел. Только сейчас до Освальда доходит запах, витающий в воздухе. Какое-то время он старается понять, что чувствует, а потом осознает, что это запах картошки и тушенных овощей.       Вскоре его предположения подтверждаются. Перед кроватью на корточки присаживается Эд, складывая локти перед ним и кладя на них голову. Он смотрит на Освальда несколько секунд странным взглядом, а после, словно с ребенком, начинает говорить.       — Может, кто-то тут голодный? — Эд глупо улыбается. Освальд закрывает глаза и медленно считает до десяти.       — Может, тебя давно не посылали нахуй? — найдя в себе силы успокоиться, в тон Эду отвечает он. — Что это за хуев цирк?       — Я подумал, что, раз на тебя не действуют взрослые разговоры, может, надо найти другой подход… В подростковом возрасте меня оставили с ребенком гостей моих родителей, и…       — Сочувствую ребенку, — бурчит Освальд. Он ворочается и садится на кровати. Голова все еще гудела, но мыслить более менее ясно он мог.       — Учитывая то, что ты язвишь, я готов предположить, что ты постепенно приходишь в себя. Как себя чувствуешь в общем? — Эд подбирает с тумбочки блокнот, с интересом глядя на Освальда и прикусывая ручку.       — Так, словно меня забросили в большую стиральную машину и стирали полчаса на деликатной стирке, — Кобблпот трет переносицу, давя в себе раздражение.       — То есть? — Эд непонимающе склоняет голову.       — То есть во рту у меня привкус порошка, мыло во всех щелях и жутко хочется выгрызть кому-нибудь ебало! — не выдерживает Освальд. Эд тут же понятливо кивает и уходит быстрым шагом на кухню, принося с собой… Завтрак? Обед? Ужин? Который вообще час?       — Сможешь поесть? — спрашивает уже с меньшим напором Нигма.       — Возможно…       Освальд берет в руки тарелку и ложку, и застывает, глядя, как сильно дрожит столовый прибор в его руке. Он больно бьет ложкой по руке Эда, когда тот тянется, чтобы забрать ее, и старается отломить кусочек от картошки, но руки слушаются слабо. Пальцы слабеют, холодеют, и Освальд едва не роняет тарелку на одеяло, когда ее все же перехватывает Эд.       Кобблпот фыркает и отводит взгляд, а Эд в свою очередь аккуратно присаживается напротив и, перехватив поудобнее тарелку, набирает немного овощей в ложку и протягивает ее к Освальду. Тот, поморщившись всей этой ситуации, сцепляет подрагивающие холодные пальцы в замок и открывает рот. Унизительно. Чертовски унизительно и глупо. Но желудок настойчиво ноет, не позволяя даже думать о том, чтобы отложить прием пищи до момента, когда Кобблпот сможет нормально держать хотя бы ложку.       Нигма лишь улыбается довольно всей этой ситуации и не забывает подносить ко рту Освальда ложку с едой. Он чувствует, как в груди растет что-то большое, теплое, заставляющее все мышцы напрягаться, а улыбку расплываться по лицу. Он не знал, как охарактеризовать это. Точнее, боялся назвать своим именем.       — Тебе просто нравится, как он от тебя зависит, — фыркнули из-за спины, и Эд вздрогнул от неожиданности, отчего попал по верхним зубам Освальда ложкой, и тот вскрикнул, отстраняясь и прикрывая губы ладонью.       — Что… Ты черт подери творишь?! — ругается Кобблпот, глядя на Эда волком.       — Прости! — спешит извиниться Эд, опуская взгляд и морщась от заливистого смеха за своей спиной. Загадочник подошел ближе к кровати и сел перед ней на корточки так, чтобы видеть их обоих. Эд снова попытался предложить Освальду еду, но тот упрямо отвернулся. — Я вернусь, подожди здесь.       Как будто у Освальда был выбор. Эд хмыкнул этой чужой мысли в своей голове и метнулся в ванную, закрывая за собой дверь и упираясь руками в края раковины. Он опускает голову, не в силах посмотреть на себя в зеркало. Точнее, не на себя. Он старался дышать глубже, убеждая себя, что ничего плохого не произошло, но все говорило об обратном. Ему казалось, что он самолично оборвал тонкую нить доверия, что с такими стараниями плел все это время. И все из-за этого… Этого…       — Мудака? Идиота? Эда Нигмы? — прозвучало из зеркала. Эд поднял резко взгляд, встретившись с черными глазами Загадочника.       — Ты не Эд Нигма! — громким шепотом зашипел Эд.       — Конечно нет, я ведь не неудачник. Ведь портишь здесь все только ты, — Эд резко отвел взгляд от зеркала, но встретился со своим лицом в мутном отражении от дверцы душевой кабины. — Ты с ним так возишься, словно влюбился.       — Заткнись, закрой рот… — Эд закрыл уши ладонями, но голос зазвучал внутри его головы.       — Но ты же только пользуешься им, так? Пытаешься потешить свою самолюбие тем, что сможешь добиться его доверия и привязанности. Пользуешься его беспомощностью!       — Все не так! — Эд, стараясь деть куда-нибудь взгляд, резко обернулся на дверь, встречаясь глазами с оперевшимся слабо на дверной косяк Освальдом.       — Что происходит у тебя в голове? — удивительно проницательно. Освальд щурится на него, словно стараясь прочитать мысли, но в итоге лишь зарабатывает мигрень и начинает медленно сползать вниз.       — Ну вот… — шепчет Эд и подхватывает Кобблпота до того, как тот оказывается на холодном полу.       Тихо тикают на стене часы. За окном слышно шум машин. В телевизоре опять рассказывают о политике и о том, как все хорошо. Освальд сидит уже в невероятно мягком кресле, зарытый в два одеяла. После того, как он встал с кровати, чтобы проверить, как там Эд, ему понадобилось минут пять для того, чтобы избавиться от шумов перед глазами. Его руки все еще дрожали, но держать кружку он был в состоянии, если обеими руками. И тем не менее Эд продолжал сидеть рядом и страховать. Освальд подозрительно на него косился, все еще стараясь понять, что увидел в той ванной.       — В общем… — хотел начать Эд, чтобы хоть как-то развеять неловкую тишину.       — В общем, ты еще больше псих, чем я предполагал, — закончил за него Освальд, но тут же добавил. — И с кем ты там говорил? С ангелами, демонами, может, с зелеными человечками?       — С собой, — оборвал его Эд. Поймав на себе полный вопросов взгляд, он все же собрался с духом, чтобы пояснить. — С более сильной частью меня. Моя личность как бы… Раскололась. Есть Я, а есть Он, и мы очень сильно отличаемся, но живем как бы в одной голове, и это… — Эд тяжело вздохнул, — очень сильно мешает.       — То есть, это более сильная часть тебя приказала тебе выбить мне зубы? — предположил Освальд.       — Нет, — Эд помотал головой так, словно воспринял чужую шутку абсолютно серьезно. — Он просто… Напугал меня.       — Не знаю, как тебя, но меня пугает наша прическа. Ты пробовал, ну… Избавиться от этого идиотского пробора? — язвил Загадочник, сидя на столе.       — И… — Освальд замялся, ерзая в кресле. Эд с интересом посмотрел на Кобблпота и почувствовал, как с таким же интересом на того глянул Загадочник. — Как давно у тебя произошел «раскол»?       — О-о-о-о… — Загадочник спрыгнул со стола, усаживаясь на подлокотник кресла Освальда и с широкой улыбкой глядя на Эда. — Расскажи ему историю, давай. Ты же даже Ей ее не рассказывал да? Не успел.       — Я не думаю, что эта хорошая мысль, да и не интересно… — замялся Эд, опуская взгляд.       — Эй, — Освальд нахмурился, — раз я у тебя в плену, будь добр, развлекай.       — Ты не в плену, ты не можешь уйти, — заметил Эд.       — Сказал связанному похититель… — расхохотался Загадочник. Эд шикнул на него.       Он прокашлялся и начал рассказ, попутно восстанавливая в голове события столь давние, что воспоминания потускнели. Родители мало интересовались своим чадом. Постоянные разъезды, конференции, презентации и куча незнакомых людей в их старом доме. Компанией для Эда всегда были няньки да горничные, кружившие вокруг мальчика в надежде заслужить его благосклонность, но Эду всегда было на них плевать. Сейчас Нигма считал, что воспитал себя сам, через игры, фильмы и книги. Печально, возможно, но вполне нормально для него.       Школа стала для Эда отдельным видом пытки. Нет, учиться он обожал, новые знания, даже, если они бесполезны, всегда были ему интересны. Он с радостью заучивал научные факты, писал доклады и вступал в споры с учителями. К нему быстро прилипли обидные прозвища, поползли слухи. Как и в любой подобной ситуации, появились те, кому не нравился выделяющийся сильно ребенок.       Эд терпел обидчиков достаточно долго. Игнорировал издевки, встречал попытки задеть улыбкой и отшучивался, делал вид, что все так и должно быть. До тех пор, пока его не попытались ударить.       Эд не помнил, откуда взял осколок стекла, не помнил, как острый край вонзился в чужое горло, как по рукам потекла горячая кровь. Он помнил себя, стоящего за школой с осколком в руке и саднящим носом. Помнил, как слизывал с губ собственную кровь, и как под ногами неприятно чавкала чужая. Он помнил смех внутри головы — заливистый, но пока еще тихий. У него пробежал по спине холодок лишь тогда, когда понял — внутри него смеялся он сам.       — То есть, ты впервые убил, когда был в школе? — переспросил Освальд, шокировано моргая.       — В старшей, — уточнил Эд.       — Как от колонии отмазался? — не унимался Освальд.       — Отец подкупил судей и присяжных, — пожал плечами Эд.       Этот разговор повис в воздухе. Освальд отказывался от еды и в обед, и вечером. Он мотал головой и просил налить ему еще чая, иногда принимал печенье и просто задумчиво смотрел в потолок или спал. Эд одновременно был и разочарован реакцией Освальда на его историю, и был благодарен за то, что не последовало сложных с эмоциональной точки зрения вопросов. Он это прошел тогда, когда отец натравил на него психотерапевта. Полная «переработка» своей личности, которая привела лишь к тому, что раскол внутри нее стал еще глубже. «Почему ты решил, что его надо убить? Что ты чувствовал, убивая его? Тебе было больно? Обидно? Как ты пришел к этому решению?». Нигма фыркнул и откинулся на спинку кресла, когда Освальд его освободил и перебрался на кровать. Он стал чуть активнее, по крайней мере постепенно начинал ходить самостоятельно. Сейчас он даже более менее осознанно смотрел какую-то программу по телевизору, хотя Эду до сих пор казалось, словно его взгляд направлен мимо экрана, а не на него. -      — Знаешь, мне было бы гораздо удобнее, если бы мы разделили кровать, она довольно большая и, я уверен, мы не помешали бы друг другу…       — Нет, — оборвал Освальд и зарылся в одеяло, упрямо отворачиваясь. В очередной раз Эд поплелся раскладывать скрипучее кресло.       Ночь выдалась прохладной. Освальд морщил холодный нос и опускался ниже в одеяло, пряча руки в его складках. Остатки ломки принесли ему еще бóльшую мерзлявость, заставляя мелко дрожать под одеялом и накрываться то и дело с головой до тех пор, пока не заканчивался воздух. Когда Эд предложил лечь рядом, Освальд его очевидно послал в пешее эротическое, и ничуть не жалел несмотря на озноб. Ему хватило эпизода с кормлением с ложки. Он поморщился, в очередной раз переворачиваясь на другой бок.       В темноте луч света от проезжающей мимо машины лег на одеяло, пробежал вверх по нему, затем по волосам Освальда и по стене. Он выдохнул, запрокидывая голову и наблюдая за тем, как яркая полоска исчезает вместе с рычащим авто. Ему не спалось из-за холода и, отчасти, из-за полученной информации днем. Он в одной комнате с малолетним убийцей и психом, тогда почему на душе так… Спокойно? Наркотики выели ему остатки инстинкта самосохранения, какой ужас…       — Освальд, — позвал с кресла Эд.       — Чего? — отозвался Кобблпот приглушенно из-под одеяла, под которое забрался в очередной раз с головой.       — Почему ты начал принимать наркотики? — Освальд моментально раскопался из своего гнезда из одеял, глядя враждебно в темноту примерно в том направлении, где сейчас должно было быть лицо Эда. — Ну, то есть, я слышал, что все наркокурьеры рано или поздно начинают принимать, но у тебя… — он замолк на пару секунд. — Уверен, у тебя была особая причина.       Освальд не спешил отвечать. Он почувствовал, как моментально встал ком в горле от одной мысли, что придется об этом хоть кому-то рассказать. Он откинулся на подушки, прикусывая губу. Руки, начавшие хоть чуть-чуть согреваться, похолодели вновь. Нигма не торопил Освальда, но тот ощущал, что Эд ждет ответа. И, что самое странное, Освальду хотелось ответить. Просто сбросить наконец с души тот груз на того, кому, может, это хоть немного интересно. Но он не мог. Чувствовал, что постыдные слезы покатятся из глаз и голос дрогнет сразу, как только он попробует что-либо сказать.       — Знаешь… — послышалось совсем тихо где-то через полчаса. Освальд максимально контролировал свой голос и эмоции, а оттого слова получались совсем тихими. Нигма, что начал уж было засыпать, тут же стряхнул мягкие оковы сна и прислушался. Даже затаил дыхание. — У меня был человек, который был для меня всем. Она… — Освальд судорожно выдохнул. Слова давались ему с трудом. — Она была единственной, кто по-настоящему любил меня и заботился, — он сделал паузу, приводя голос, начинавший подрагивать, в порядок. Эд терпеливо ждал. — Она была всем. Светом, вкусами, запахом завтрака по утрам, теплом летнего солнца, цветами… Всеми цветами радуги, — теплая улыбка невольно появилась на лице. Освальд прикрыл глаза. — И… Когда ее не стало, — он зажмурился, стараясь отогнать морок воспоминаний, — все потеряло смысл. Оглянись вокруг, Эд, — Освальд открывает глаза и, опустив холодные ноги на пол, пошатываясь, подходит к окну, опираясь о балку, — краски… Их словно нет. Весь город серый, черный, мрачный. С ней все было не так… С ней словно не было всей этой грязи. Я… Я смотрел на цвета. А вместе с ней у меня отняли словно и их, — он помолчал, чувствуя, как дрожат губы. Горькая улыбка сама вылезла на лицо, а глаза заслезились. Освальд взял себя в руки, сморгнул слезы и вновь выдохнул. — Вот тогда-то и появилась травка. Один косяк и все становилось снова цветным. Я словно забывал, что ее больше нет. Я снова смотрел на этот чертов город и до последнего считал, что это последний мой косяк, а следом за ним я пойду покорять Готэм. Стану его королем. Как Она и хотела. Но эффект от травки проходил, и мир снова становился таким же серым. А я становился просто наркодилером — пушечным мясом Фиш Муни и Муравейника в целом.       Освальд замолк, упираясь виском в балку. Он закрывает глаза и начинает дышать глубже. Он слышит, как Нигма встает с кресла, подходит ближе. Чувствует тепло его тела и дыхание где-то на макушке. Чувствует, что тот нарушает его личное пространство, но ничего не хочет с этим делать. Он чувствует себя разбитым, но в то же время таким легким… Словно отпустил гирю, что носил все это время на груди. В душе боролись два чувства — отвращение к себе за то, что выдал такое психу, и благоговейное спокойствие.       — Освальд, — позвал Эд, но Освальд не отреагировал, — какими бы тебе не казались мои мотивы, как бы ты не запрещал себе доверять мне… Я хочу, чтобы ты снова увидел краски. И не чьи-то, а те, что ты нанесешь своей рукой. Даже если это будет сплошной буро-красный.       Освальд удивленно обернулся на Нигму. Он смотрел пару минут с восхищением и недоверием напополам на Эда, и в его глазах отражался свет улицы. Эд завороженно смотрел в ответ, не в силах отвести глаза. Кобблпот сумел лишь выдавить из себя слабую улыбку, в следующую секунду пряча лицо в груди Нигмы.       — Если она этого хотела бы… Я сделаю все, — тихо проговорил он.       Эд почувствовал, как вздрагивают чужие плечи. Почувствовал, как пальцы Освальда цепляются за его свитер. Услышал тихие всхлипывания, переходящие в скулеж. Он почувствовал, как что-то в душе отзывается так же щемяще, прикрывая глаза и зарываясь носом в светлые спутанные волосы. Он позволил себе вольность: мягко обхватил Освальда, пряча в своих объятиях и позволяя в коем-то веке разделить с кем-нибудь горечь, копящуюся уже целый год.