Цветами радуги

      Щелкает замочек на крышке любимой косметички. Освальд откидывает крышку, вдыхая знакомый до боли запах. Сладковатый аромат пудры ударил в нос, заставляя на секунду прикрыть глаза. Так же пахла матушка, когда Освальд вешался к ней на шею и вдыхал запах кожи. Что греха таить, раньше косметичка принадлежала ей, а Кобблпоту перешла, так сказать, по наследству. Это то немногое, что сохранилось от Гертруды Кобблпот, не считая ее наследия в лице Освальда.       Освальд перебирает кисточки, почти не глядя, потому что все внимание его обращено к маленькому запачканному зеркальцу в крышке косметички. Он обводит взглядом свое лицо, то и дело поворачивая голову, и коротко хмыкает. Наркотики и откровенно мерзкое питание убило его кожу, но, стараниями Эда и его придирчивостью по части потребляемой пищи, сейчас было уже лучше.       Две части ранее одной целой кисти навевают воспоминания, сейчас уже тусклые, но некогда воняющие заброшенным школьным сортиром, кровью и разбитыми тенями. Как бы его не били, Освальд всегда действовал наперекор узколобым обидчикам. Конечно, такое поведение очень беспокоило его матушку, но Кобблпота младшего воротило от одной мысли, что придется смириться с откровенно идиотскими «правилами» школьных хулиганов и пойти ради этого против себя. Косметика ему нравилась. Нравилась настолько же, насколько внимание, что он привлекал, приходя в школу накрашенным.       На глазах Освальд задерживается особенно долго. Матушка говорила когда-то, что они — его главное оружие. Освальд и сам любил в своей внешности эту черту, пожалуй, больше других. Он любил их подчеркивать, и не жалел на это ни времени, ни сил, особенно сейчас.       Он прикусывает губу, выводя аккуратно вычурную стрелку, почти не дышит, когда подводит слизистую, едва не чихает, когда вдыхает нечаянно черные тени. Освальд возится очень долго и кропотливо, в конечном счете отодвигая от себя зеркало подальше и разглядывая результат. Он коротко хмыкнул, когда собственный вид его удовлетворил, и снова начал копаться в косметичке.       Черная помада почти сразу попала под ловкие пальцы, и Освальд не стал долго возиться на сей раз. Отработанным движением он провел помадой по верхней, а после по нижней губе, скорректировал то, что того требовало, и улыбнулся отражению.       Шкаф пах пылью и старостью. В голове сразу возникла ассоциация с квартирами старичков. Не тех, кого к старости косили болезни, и они не могли даже встать с кровати без посторонней помощи, а тех боевых, что до последнего не сдавались и встречали Смерть на ногах, ни о чем не жалея. В таких квартирах всегда было полно памятного хлама и каждый раз был особенный запах. В обои со временем просачивались запахи их быта. Выпечки ли, сладковатых ли духов старушки, или, может, клея от сборных самолетиков, которыми увлекался ее муж, но все это запоминали обои и мебель, чтобы даже через года после смерти своих обитателей нести в себе воспоминания.       Этот шкаф Освальд нашел на какой-то барахолке и купил за копейки. А когда-то, возможно, этот самый шкаф смотрел на то, как умирает его бывший обладатель, а следом являются нервные врачи, хмурые полицейские, а следом сотни агентов похоронных услуг. Вот уж, где неувядающий бизнес.       В глаза Кобблпота сразу бросается идеально белая рубашка и вычурный пиджак и тонкую полоску. Брюки висят на нижней перекладине вешалки, идеально выглаженные и чистые, словно только вчера, вернувшись с выпускного раньше всех своих одноклассников, Освальд повесил их в шкаф. Времени с того вечера прошло не так много, чтобы Освальд вырос из своей единственной приличной одежды, да и рос он не особо активно. Может, виной тому были наркотики, а может генетика, разбираться в этом Кобблпот не желал. Ни сейчас, ни в принципе.       Одевшись, Освальд оглядывает себя внимательно в зеркало на дверце шкафа, в конечном счете стягивая пиджак, расстегивая две верхние пуговицы рубашки так, что стало видно острые ключицы, и находя в шкафу старые подтяжки. Его образ стал более фактурным, а пиджак, небрежно накинутый на плечи, придал законченности. Удовлетворенно кивнув самому себе, Освальд обулся, накинул куртку и покинул квартиру.       Клуб «Сирен» всегда радовал многолюдностью и отсутствию отморозков, которых не одобрила бы Барбара или Селина, подменяющая ее временами на контроле. Когда-то давно Освальд выиграл в покер у Барбары беспрепятственный вход в ее клуб, хотя обычным смертным приходилось платить определенную дань бизнесвумен информацией, дабы хотя бы понюхать воздух этого клуба. В конце концов, вкус у Кин был.       Освальд свободно проходит фейсконтроль, лишь улыбаясь притворно мило Кошке, ошивающейся подле входа, тут же направляясь ловко сквозь толпу к барной стойке. Весь клуб мигал неоном и гремел музыкой. Фиолетовые, зеленые, розовые и бог знает какие еще вспышки слепили глаза, но Освальд очень быстро к этому привык. Не в первый раз он здесь. И, вероятно, не в последний.       Он подзывает миловидного бармена к себе ближе, почти в самое ухо проговаривая тому заказ. Тот улыбается, кивает и вскоре приносит вместо одного коктейля — два. «За счет заведения» — доносится от парня за стойкой, и тот подмигивает Освальду, вызывая у того ответную полу-улыбку. Вечер начинает складываться как нельзя лучше. Может, он даже забудет за сегодня о прошедшем месяце под чутким надзором Эда.       Освальд через трубочку втягивает коктейль, довольно жмурясь от его приторной сладости с легким оттенком какого-то алкоголя фоном. Этим не напьешься, но отведешь от себя негативные мысли. В самый раз. Освальд улыбается, подпирая голову сложенными в «замок» пальцами и лукавым взглядом наблюдая за поглядывающим на него бармена. Святая простота. Наверняка считает, что, раз стрельнул пару раз красивыми глазками, проставился малость и обворожительно улыбнулся, клиент побежит отсасывать ему в кабинке местного туалета. Ну да. Бежит и спотыкается аж.       Освальд прокручивается на сидушке, поворачиваясь спиной к барной стойке и оглядывая толпу, что невпопад дергались в общей конвульсии причудливого танца. Напоминали мотыльков, кружащихся под светом фонаря, если бы тот постоянно мигал токсичными цветами. Освальд щурится, допивая не спеша первый коктейль, когда замечает в толпе знакомую фигуру. Подхватив второй стакан со стойки, Кобблпот огибает толпу по стенке, пробираясь к отдаленным ложам с мягкими черными диванами, и нагло падает напротив мужчины азиатской наружности.       — Чи, — улыбается приветливо Освальд, подсовывая свой коктейль собеседнику.       — Освальд, — тот удивленно вскидывает брови, но коктейль принимает, почти не думая, — живой-таки. Я уж думал, или мертв, или где-нибудь на нарах.       — Откуда же такие страшные предположения? — Освальд опирается локтями о стол, улыбаясь знакомому.       — До меня доходили слухи, что тебя загребли в ментуру, — пожимает плечами мужчина, которого Освальд назвал Чи.       — Ну и ну, — тянет Освальд, откидываясь на мягкую спинку дивана. — Неужели твои информаторы так обленились, что доносят до тебя информацию двухмесячной давности?       — Не греши на моих информаторов. От тебя не было ни слуху, ни духу после этой новости, а до того ты каждые выходные тут дежурил.       Кобблпот улыбается, не сводя глаз с собеседника, что отвечал ему таким же заинтересованным взглядом. Чи был то ли японцем, то ли китайцем, никто толком не знал, так что с таким же успехом он мог оказаться бурятом. Впрочем, это не так сильно волновало, учитывая то, что Освальд был на все сто процентов уверен, что даже имя Чи именем не было, а скорее кличкой или прозвищем. Но это было вполне нормально в условиях Готэма. Особенно учитывая то, чем Чи приторговывал.       Освальд сидел напротив одного из самых известных наркоторговцев города. Тот работал то ли один, то ли с совсем небольшой группой людей, так что полиция не могла даже и мечтать о том, чтобы его данные кто-нибудь слил. Про Чи и его быт за гранями простой наркоторговли по ночам было известно в три раза меньше, чем про Муравейник, а это значит — тройное ничего.       — Что у тебя по колесам*? — спрашивает Озз через несколько минут расслабленного молчания.       — Смотря, что тебе нужно, — пожимает плечами Чи.       — Что-нибудь легкое, без привыкания, но чтобы можно было на одну ночь забыть все свое прошлое.       — Есть что-то неприятное в том прошлом? — Освальд закатил глаза на этот вопрос. Вот была у Чи мерзкая привычка лезть в личное пространство. Если, конечно, его можно было считать личным после того, как они пару раз переспали после особенно забористой травки.       — Да. Кое-что, отчего сейчас блевать тянет от одной мысли о сексе, — Освальд морщится, проводя с легким нажимом ногтями по шее, что моментально зачесалась.       — У-у… — протянул мужчина. В смекалке ему было не занимать, так что должен был понять без лишний расспросов.       Чи закопался в своей куртке, рыская по миллиону внутренних карманов, а Освальд запрокинул голову на спинку дивана. Он мог бы не заморачиваться и взять химию у Пугала в Муравейнике, но такой наркоты, как у Чи не было, пожалуй, ни у кого. Фиш не интересовалась, где ее подопечные наркоманы находят дозы, в Муравейнике или за его пределами, так что Освальд вполне легально (насколько это возможно, если говорить про наркоту) закупался временами у Чи. У него было все — от транквилизаторов и таблеток, продающихся исключительно по рецептам, до тяжелых «аскорбинок», после которых дай бог очнешься.       Перед Освальдом на стол упал пакетик с тремя розоватыми по цвету таблетками внутри. Он потянул руку к товару, но Чи шлепнул его по ней, притягивая пакетик к себе ближе. Освальд закатил глаза и хлопнул по столу несколькими купюрами. Чи лишь невинно улыбнулся в ответ и пододвинул ближе к нему пакетик, в последний момент, когда Освальду уже собирался убрать таблетки в карман, накрыв его пальцы своими и не позволив отдернуть рефлекторно руку. Кобблпота словно молнией пронзило от чужих холодных прикосновений. Он поднял глаза на мужчину, встретившись со знакомым взглядом карих глаз.       — Поехали ко мне, а? — ласково спросил мужчина. — Заодно проконтролирую, чтобы ты всеми тремя сразу не закинулся, — напускная забота, как знакомо. Освальд давно привык к повадкам этого человека и уже ничуть не удивлялся.       — В твою змеиную нору? Оттуда не возвращаются, — фыркнул Освальд, в очередной раз попытавшись высвободить руку.       — Тогда к тебе, — не сдавался Чи. — Ты все равно сейчас не захочешь долго искать. Подцепишь какого-нибудь приставучего урода и потом от него не избавишься.       Освальд понимал, что в чужих словах есть доля правды. Он воистину был не в силах сегодня «перебирать харчами». Хотелось просто закинуться тем, что ему дали, и схватить первого попавшегося под руку парня. И будь что будет. Обычно он был придирчив и с кем попало не уезжал, но сегодня… Освальд прикусывает губу и позволяет Чи переплести их пальцы. Он коротко кивает и поднимается, выходя первым из клуба на морозный воздух. Мужчина выходит спешно за ним, зарываясь в наконец-то чистые светлые волосы носом и вдыхая аромат шампуня. Он ловит на ходу такси, почти вталкивая в салон торопливо Освальда, и называет бегло адрес чужой квартиры.       Освальд помнит ночь цветными вспышками. Последнее ясное воспоминание — как чужие пальцы кладут под его язык сладковатую таблетку, и сразу следом идет тягучий долгий поцелуй, от которого Освальд не мог бы сбежать, даже если бы захотел. Напора у Чи всегда было достаточно. Даже, возможно, слишком много. А дальше — короткие прояснения в бесконечном приторном сиропе удовольствия.       Синяя вспышка — чужая рука на его талии и что-то прохладное, стекающее между ног; красная вспышка — его собственный стон, заглушаемый грубым поцелуем; желтая вспышка — дрожащие ресницы и чужая улыбка, плывущая перед глазами; зеленая вспышка — оргазм. Освальд помнил, как тяжело дышал, и как дрожали колени. Помнил, как чужие губы перекрывали давно сошедшие засосы, от которых он так давно хотел избавиться как физически, так и морально. Чи творил чудеса, точно попадая по нужным точкам, буквально вытрахивая из него все, что он так долго хотел забыть. Или, может, это действовала чудесная дурман-таблетка… В тот момент было плевать. Хотелось лишь податливо прогибаться и льнуть к теплому, незнакомому из-за морока наркотика телу.       Утро ощущается тяжестью и звучит трелью дверного звонка на пару с громким и настойчивым стуком. Освальд не знает, кто за дверью так сильно хочет его видеть, но уже ненавидит этого человека. Он трет сонно глаза, только позже вспоминая, что так и не смыл вчера вечером тушь и тихо матерясь самому себе. Чи рядом на кровати заворчал и завозился, заставляя Освальда, что забыл, что тот был с ним, чуть ли не подскочить на месте. Но, когда помять более менее возвращается, а Освальд приводит себя в подобие порядка, накинув лишь халат, все встает на свои места. Он дома, вчера принял какие-то сомнительные таблетки, зато сейчас чувствует себя по меньшей мере ахуительно. Все же секс целебен.       Освальд выходит в прихожую, опираясь о дверной косяк рукой и проверяя замки, которые запертыми не оказались. Ну еще бы, кто вчера вообще думал о безопасности. Удивительно, что со всеми органами проснулись, а то вот это сюрприз был бы. Он упирает лбом в холодный дверной косяк и выдыхает, надеясь, что незваный гость просто свалит, когда поймет, что открывать ему не стремятся, но стук в дверь повторился. Кобблпот тяжело вздохнул и открыл дверь, обводя медленно взглядом Эда, стоящего на пороге.       — Скажи, Эд, в городе объявили чрезвычайное положение? — Освальд трет переносицу, пытаясь по цвету неба определить, который сейчас вообще час.       — Нет?.. — чуть удивленно и непонимающе отвечает Эд.       — Тогда скажи мне, — шипит Освальд, — какого ебливого хера ты меня, сука, будишь?! — он выделяет интонацией каждое слово, подаваясь к Эдварду ближе. Вопреки ожиданиям, тот не попытался избежать близкого контакта.       — Зашел проведать, — как ни в чем не бывало отвечает Эд и, кажется, хочет уже продолжить, как замечает на шее Освальда засосы и резко становится серьезным. — Это что?       — Что?.. — переспрашивает Освальд, но, когда понимает, куда направлен взгляд Нигмы, громко фыркает. — Какая тебе разница, Эд? Спасибо, конечно, за то, что вытащил и все такое, за заботу и прочее, но, будь добр, не смей даже пытаться контролировать, с кем и сколько я трахаюсь.       — Я не… — попытался оправдаться Эд, но прикусил язык, когда Освальда сзади обнял, уложив подбородок на светлую макушку, Чи.       — Пингвиненок, он тебя напрягает? — притворно нежно тянет мужчина, с прищуром глядя на Эда, что весь напрягся.       — Нет, съеби в туман, поищи лошадку, — рычит Освальд и пихает мужчину локтем под ребра, заставляя того закашляться и засмеяться одновременно, но все же отступить, поднимая примирительно руки.       — Ты принимал наркотики? — внезапно переключается Нигма.       — Нет, — не раздумывая бросает Освальд. Под чужим внимательным взглядом ему становится неуютно, отчего он начинает нервничать и переминаться с ноги на ногу. — Не твое дело, — бросает он, в попытке отгородиться от этого разговора. — Ничего тяжелого в любом случае.       — То есть принимал? — настаивает Нигма.       — У тебя мертвый расколется, — шипит Освальд.       — Где они?       Эд бесцеремонно отпихивает Освальда, шагая в квартиру. Он не утруждает себя снятием обуви, сразу проходя в единственную комнату и обшаривая каждый угол. Уже одетый Чи, что до этого спокойно курил на подоконнике, сейчас затушил окурок в пепельнице и спрыгнул со своего места, хмурясь и складывая руки на груди. На возникшем между ним и Эдом напряжением можно было топор вешать. И этот топор сто процентов свалился бы на кого-нибудь из них рано или поздно.       — Эй, братик, прекращай шмон, — закатывает глаза мужчина, подходя ближе к Эду и хватая его за запястья.       — Стой где стоишь, — прошипел Эд и через секунду дуло пистолета было направлено на Чи, что тут же поднял руки, словно по команде.       — Ну нет, — Освальд шагнул ближе, щурясь зло и переводя убийственный взгляд с Эда на Чи. — Чи, свали, пока не поздно, — дал указание он, — Эд, опусти свою блядскую пушку! Где ты ее вообще черт возьми взял, мусор** недоделанный?!       — У Барбары Кин, — более спокойно ответил Нигма, — мисс Муни дала наводку.       — Великолепно… Просто идеально. Псих с пушкой у меня в квартире. Что может быть лучше в воскресное утро?! — Освальд упал на кровать и пропустил волосы сквозь пальцы. Чи ушел, хлопнув дверью.       — Сегодня вторник, — напомнил Нигма.       — Плевать я хотел! — не выдержал Освальд.       — Тем не менее. Где наркотики, Освальд? Я не хочу переворачивать все здесь вверх дном.       — Тебе и не надо, — фыркнул Освальд, поднимаясь. — На кой черт ты вообще сюда пришел?! Еще и с пушкой! — он всплеснул руками.       — Сказал же: проверить, не сорвался ли ты. Ты обещал, Освальд.       — Я обещал, что брошу, но не говорил, что брошу сразу все! — фыркнул Кобблпот. — Ты хоть знаешь насколько сложно слезть с наркоты?! Или думал, промоешь мне кровушку и мозги заодно, и я сразу пойду в монашку переоденусь и на колени перед тобой встану?! Нахуй можешь пойти. Сразу к господу-богу, если тебе от этого легче станет.       — Я знаю лишь то, что заберу у тебя все наркотики, что здесь есть, — проигнорировав чужую тирраду, Эд обвел внимательным взглядом комнату, уверенно шагнув к чужой брошенной на полу куртке.       Освальд тут же метнулся к тому же месту, перехватывая руку Нигмы, в которой был тот самый пакетик уже с двумя таблетками. Эд поднял взгляд на Освальда, дернув рукой, но тот и не думал отпускать. Он смотрел на Нигму враждебно, вцепившись в его запястье мертвой хваткой. Кто бы знал, что в наркомане столько сил…       — Отпусти, Эд, — зашипел кошкой Освальд.       — Не поверишь, я собирался попросить тебя о том же, — усмехнулся Нигма.       — Ты не понимаешь, — Кобблпот резко дернул пакетик на себя. Тот порвался, и обе таблетки выскочили из него, покатившись по полу. Не дожидаясь, когда Эд отреагирует, Освальд подхватил с пола обе и зажал в кулаке. Какой-то странный рефлекс говорил просто закинуть колеса в рот, но инстинкт самосохранения был явно против.       — Ну так объясни мне.       Освальд вздрогнул, когда понял, что пистолет на сей раз направлен на него. Кобблпот почувствовал, как пульс моментально участился, а дышать стало тяжелее. Так вот, какого понимать, что ты на волоске от смерти, когда в венах наконец-то больше крови, а не морфина. Желудок сжался в ноющий комок, а по спине пробежал холод от шеи до самой поясницы. Освальд сглотнул. Нахмурился. И выпрямился, сжав кулаки и надавив ногтями на ладони. Он посмотрел на Эда прямо и с вызовом. В юношестве за такое его ни раз били. Дурная привычка.       — Собрался стрелять? Вперед, — пожал плечами он, стараясь говорить как можно ровнее. — Мне оттого только легче. Вот только ты не выстрелишь, Эд, — он выделил имя Нигмы тоном, перейдя на громкий шепот на секунду.       — С чего ты это взял? — Эд выгнул бровь, поудобнее перехватив пистолет.       — Не только ты наблюдал все это время, — улыбнулся Освальд.       — Он издевается над тобой, — зазвучал позади голос Загадочника. — Над нами. И мы это допускаем? — тот поравнялся с Эдом, глядя на Освальда, что едва дышал от хорошо скрываемого страха. — Офицер Доэрти тоже смеялся. И твоя дражайшая мисс Крингл. Тоже над тобой смеялась, — Загадочник широко улыбнулся, скользнув пальцами вдоль чужой руки. Он обхватил рукоять пистолета поверх пальцев Эда, кладя свой палец на его, что лежал на спусковом крючке. — И где они все сейчас? Неужели ты и правда не хочешь уничтожить этого никчемного наркомана, что смеется над нами, Эд?!       — Нет! — Эд резко поднял руку с пистолетом вверх, убирая дрожащий палец со спускового крючка. Он быстро дышал, бегающим взглядом оглядывая комнату и недоумевающего Освальда.       — Уходи, — тихо попросил — попросил! — Освальд.       Эд не мог ничего с собой поделать. Он боялся оставаться наедине с Освальдом, когда в его руках заряженный пистолет, а в голове — подначивающий убить Загадочник. Он уходит, тихо закрыв за собой дверь. Освальд сглатывает, разжимает дрожащие пальцы и смотрит на две таблетки, оставшиеся на его ладони. Метнувшись в ванную, он бросает таблетки в раковину и хватается за вентиль крана, но так и замирает, не решившись его открутить. Он часто дышит, глядя на две таблетки на дне пожелтевшей раковины, а после поднимает взгляд на свое отражение. Перепуганный, дрожащий… Освальд морщится себе, но так и не решается смыть наркотики раз и навсегда. Он просто не может. Не сейчас. Достав таблетки, он прячет их в ящике стола.       День снова растягивается на долгие часы. Освальд курит, пьет пиво и смотрит телек. Он глядит в окно на плывущие по небу облака, морозит руки, высунув их в открытое окно, словно в наказание за свою слабость. Смотрит какое-то время на нож, лежащий на столе кухни, но так и не решается ничего сделать. Он слишком не любит боль. Тем более после всего…       Когда в дверь снова настойчиво стучат, Освальд не может сдержать раздраженного вздоха. Видят Боги, если за дверью снова Эд, Освальд воспользуется ножом, но не по отношению к себе. Черт подери, Эд не выйдет отсюда живым, если…       Дверь открывается. Освальд чувствует, как резко отходит кровь от пальцев рук и ног, как она же ударяет в голову, высвечивая в мозгу надпись красным неоном: «беги!». Он смотрит на трех верзил, чуть ли не один больше другого, и тяжело сглатывает, отступая вглубь квартиры. Хоть в окно вылезай, вот только лететь высоковато. Ему пиздец и так, и иначе, хоть беги, хоть нет. Он просрочил платеж по долгу, и сейчас его будут бить.       — Вечерок, — притворно весело начинает главный, прикрывая за собой дверь и щелкая замком на ней. — Ждал кого-то другого?       — Нет… Вовсе нет, сэр, — улыбается Освальд, но улыбка выходит слабой и по большей мере напуганной. — Просто так неожиданно…       — Неожиданно? — верзила переглядывается со своими друзьями и резко хватает Освальда за шиворот, отбрасывая в стену. Кобблпот больно ударяется затылком, но этого мало, чтобы погрузиться в желанное сейчас забытые. — А мне казалось, ты должен нас ждать, как Второго пришествие! Какого лешего ты просрочиваешь платежи?! Где тебя носило весь предыдущий месяц, урод?!       — Я… — Освальд старался не смотреть в чужое лицо. Куда угодно, но не разъяренного бандита. Отмазки совершенно не лезли в голову, а правда звучала, как самый настоящий бред. — Я был болен и попал в больницу… Я не мог работать, но, даю честное слово, в следующем месяце!..       Освальд не успевает договорить. Он закашивается, когда сначала ловит удар кулаком по лицу, а следом ногой в живот. Все тело отзывается жуткой болью, и несколько секунд Освальд не может даже банально вдохнуть. Чертовски больно и страшно. Когда его хватают за волосы, вздергивая так, чтобы он мог смотреть в лицо мужчины, он долго не может услышать чужие приказы, а потому получает еще и «отрезвляющую» пощечину, после чего он с горем пополам все же фокусирует взгляд на чужом лице.       — Меня не волнует, где ты возьмешь деньги. Не волнует, как быстро. Ты проштрафил целый месяц, и теперь принимай последствия.       Освальд не сдерживает глухого крика, когда чувствует чужие костяшки на своем носу. Тут же он слизывает машинально с губ кровь, что полилась из носа, и стонет измученно, жмурясь, когда его вновь хватают за волосы. Кровь смешалась со слезами, дышать становилось физически сложно, и вздохи смешивались со всхлипами.       — Ты же у нас наркодилер, петушок, — скалится бугай, — неужели денежек совсем не водится? В жизни не поверю. А, может, товаром заплатишь? Что у тебя тут? Травка, кокс, хмурый***? — Освальд не успевает даже головой мотнуть. — Обыщите эту конуру. По любому что-то да завалялось.       Освальд пытается спутанно объяснить бандитам, что у него дома ничего нет, что он все вернет сразу, как только появятся деньги, но его совсем не слушают. Еще и замахиваются, заставляя вжаться в стену в надежде в ней раствориться, но удара, слава всему, за этим не следует. Освальд пропускает момент, когда на ладони главного оказывается две розоватые таблетки. Он слышит лишь, как тот присвистнул и нахмурился.       — Че это за параша? — фыркнул он.       — Виагра, — бросил раньше, чем Освальд успел открыть рот, один из бандитов позади. — Такие в блядушнях используют, чтобы шлюхи не вертелись, пока ебут.       — Вот оно что… — протянул главный, хлопая не сильно Освальда по щеке свободной ладонью. — Мало того, что барыга, так теперь еще и в шлюхи подался, — Кобблпот мотает головой, но от этого та только сильнее болит и никакого эффекта на бандитов не производит. — А хочешь, мы на твой долг глаза закроем, м?       — Нет… Нет, пожалуйста, я все уплачу, только не…       Освальд очень старается кусаться, когда его рот насильно открывают. Он знает, что будет дальше, и безумно этого не хочет. Нутро сжимается от страха и отвращения, и разок ему удается даже пнуть насильника, но ничего хорошего из этого не выходит. От него на секунду отстают, а уже через несколько секунд он кричит от адской боли в ноге. Глотку дерет от крика, но пульсирующую боль в ноге просто так не перенести. Он снова чувствует, как чужие пальцы поднимают и больно короткими ногтями вцепляются в язык, чувствует уже даже привкус таблетки под ним, как раздается выстрел. Освальд съеживается, стараясь отдышаться, когда за первым следуют еще два. Он открывает глаза только когда чувствует, как кто-то присаживается напротив.       Фиш Муни смотрит на него с жалостью почти материнской, держа в одной руке пистолет. Она протягивает ладонь, успокаивающе улыбаясь, и оглаживает целую скулу Освальда. Она гладит его по волосам и протягивает платок, помогая зажать кровоточащий нос. Освальд обводит перевернутую вверх дном комнату глазами, в которых все рябит и двоится, но замечает тех самых троих верзил, лежащих на полу без каких-либо признаков жизни. Вся комната был забрызгана кровью, в том числе кое-где его собственной. Таблетка, которую он рефлекторно выплюнул, валялась рядом.       — Освальд, — позвала Фиш, привлекая его внимание, — пойдем домой, мальчик мой. Теперь все будет хорошо. Тебя больше никто не тронет, даю тебе слово.       Освальд не мог сообразить, что происходит, и не умер ли он, пока его избивали. Боль в ноге отошла на второй план, но вернулась, как только подошедший Бутч, попытался помочь ему подняться. Освальд вскрикнул, оттолкнув от себя Гильзина, и тяжело осел на пол, сжимая зубы и морщась.       — Позволь помочь, — просит знакомый голос, и Освальд, открыв глаза, видит перед собой абсолютно серьезного, даже злого Эда. Хотел бы он, но не мог сейчас определить, направлена ли эта агрессия на него. В любом случае, он лишь прикусывает губу и отводит взгляд.       — Просто делай, как знаешь.       Освальд молчит, когда Эд поднимает его на руки. Молчит, обхватывая шею того рукой, чтобы не свалиться на землю. Молчит, когда тот перехватывает его так, чтобы не доставлять дискомфорта сломанной явно ноге. Освальд не произносит ни слова, когда Нигма усаживает его около окна, и сам садится рядом, внимательно следя, чтобы ничего не причиняло ему боль. Кобблпот не помнит, как, засыпая, хотел уронить голову на окно машины, но Эд перехватил его и уложил светлую голову на свое плечо. Кобблпот не помнит остатка этой ночи.