Скрышепад

Почему вся моя жизнь — это череда стоп-кадров Разных сортов одного дерьма? ЛСП — «Безумие» (ft. Oxxymiron).

      Йеджи заснула в слезах только к двум часам ночи в объятиях подруги, которая приблизительно ещё десять минут гладила её волосы и плечи, удивлялась, как Хван не замёрзла из-за такого марш-броска по холоду, а потом даже рассказала порядком сонной госпоже Им, матери Наён, сбивчиво, правда, что же произошло. Все слова до сих пор сидели в головах, они видели, что испытывала девушка, это рассказывая, и госпожу пробрала дрожь — её малышка, пускай такая хорошая и любимая, была рождена из-за случая изнасилования много лет назад, и она вполне себе представляла, что сейчас испытывала Хван Йеджи. Она ведь такой же была — хрупкой, тонкой, с симпатичным личиком и интересным хитрым взглядом, и из-за этого и стала мишенью.       — Он же больше с тобой ничего не сделал? — госпожа Им погладила подругу дочери по голове, а та потом кивнула, зарыдав вновь и согнувшись. Тёплый плед, под которым она грелась, спал с плеч, но никто не спешил его поправлять и возвращать на место. — Поговори с матерью, заяви на этого господина в полицию — в любом случае, он не останется безнаказанным, потому что если человек один раз совершил изнасилование, то и во второй раз это же сделает, а так ты можешь его остановить.       — Я… п-попытаюсь, — зубы стучали друг о друга, а потом Йеджи звучно высморкалась в салфетку. — Но… но это так мерзко, госпожа Им… почему мужчины это делают? Зачем они насилуют?       — Давай об этом поговорим завтра, сегодня, я думаю, информация будет уже лишней, — женщина прижала к себе дочь и её подругу, что до сих пор икала, хотя ей дали стакан воды. — Ложитесь спать, девочки. Утром станет немного легче.       Сейчас было легче разве что Йеджи, что заснула, а Наён переполнилась в очередной раз ненавистью к семье Хван — почему они, два взрослых лба, поступили себя по отношению к общей дочери как два недальновидных козла? Про отца всё понятно: гуляющий изменщик, вечно рыскающий и находящий жертву посочнее да помилее, но её мать? Была хорошей, уважаемой женщиной, как буквально за пару месяцев успела опуститься на самое дно и позволяла собственным одноразовым мужчинам приходить в спальню дочери? За такое было и не грех член отрезать да скормить его акулам, так почему Наён сейчас не могла успокоиться и хотя бы ненадолго, на ночь, перестать думать о смертной казни для таких вот отморозков? Общество стало бы чище, лучше, её подруге полегчало, но пока Им чмокнула её лоб в очередной раз и получше накрыла одеялом — адреналин адреналином, а лечить ангину или какое ещё неприятное заболевание будет сложно, если сейчас у Хван не будет достаточно тепла. Завтра они всё решат и с тем отбросом, и с матерью Йеджи, и Наён надеялась на как минимум благоприятный исход всех событий.       В школе девушке стало будто бы хуже — парни-одноклассники смущали, пугали, а когда по расписанию следующим уроком оказалась химия, Йеджи, бледнея, убежала по коридору к лестнице, что вела на крышу. На счастье, дверь на замок до сих пор не закрыли, и школьница, сразу же понявшая, что глупостью был её странный порыв, согнулась, обхватывая плечи руками. Нет, она сейчас не способна видеть Чхве Ёнджуна, помогать ему после урока, о чём-то говорить и терпеть его шуточки, звучащие порой невпопад; заледеневшие руки потянулись к сигаретам, лежащим в кармане пиджака, чиркнула зажигалка, и девушка затянулась, подходя к перилам и сжимая их трясущимися пальцами. Они сегодня говорили с госпожой Им — да, можно просто не говорить с матерью и просто заявить на того мужчину, что посмел с ней такое сделать, и лучше будет, если она с кем-то придёт в квартиру, возьмёт свои скромные пожитки и немного поживёт вместе с Наён. Подруга с готовностью сказала, что они будут рады её у себя приютить, но если она захочет пойти к кому-то другому, то держать не будут; сразу как-то было решено, что Хван пойдёт в полицейский участок сама, всё сделает и напишет, а потом… а потом будет что-то. Йеджи не сталкивалась с правоохранительными органами вот так в лоб, и, видимо, сегодня будет первый раз, когда она напишет заявление на мужчину, который практически изнасиловал её. Или как это называется? Девушка, честно признаться, никогда не была сведуща в профессиональной лексике, и если бы её попросили описать, что случилось, она сказала бы просто: «Засунул свой член мне в рот и сказал сосать».       С крыши она ушла через пять минут, когда губы посинели, а всё тело дрожало от холода, что лился изнутри и снаружи. Урок ещё толком и не начался, и девушке пришлось вернуться в учебный класс, трогая заплетённые в два хвоста волосы, она попыталась пройти мимо учительского подиума, но касание к запястью постороннего человека вывело её из равновесия, заставило вздрогнуть и выдернуть руку. За ней стоял ничего не понимающий Чхве Ёнджун, который не ожидал того, что его так грубо оттолкнут, и как только Йеджи поняла, что сделала, её щёки покраснели, но пришлось всё равно прошествовать к собственной парте и сесть, распахнув тетрадь и сжав ручку. Ей было страшно — в чертах учителя она увидела лицо того мужчины, почувствовала еле уловимый аромат алкоголя, который явно вчера пил химик, а потом стало до того не по себе, что Хван просто не могла воспринимать его речь. Раз за разом воспроизводились все те фразы, что сказал материнский сожитель, в слюне чувствовался отвратительный привкус мужского полового органа, тошнота подступала к горлу и готова была вылиться, но вроде через двадцать минут полегчало.       Рюджин смотрела на одноклассницу, не отрывая взгляд, заинтересованно покусывала колпачок ручки, но сестра возвращала её в реальность раз за разом, говоря, что её новую подружку нужно хоть ненадолго оставить в покое. Конечно, она не успела обо всём рассказать, лишь Наён знала целую картину произошедшего и старалась подать сигнал обеим Шин, что не стоит ничего предпринимать прямо на уроке. Пока Ёнджун объяснял одну и ту же тему уже третий раз за день, у него немного поплыл мозг, и внезапно одним из компонентов, что нужен для химической реакции, стал элемент «Йеджи», и класс покатился со смеху, поворачиваясь к единственной обладательнице такого имени в кабинете. И всё было бы ничего, если бы в тот момент девушка не лежала на парте, прикрыв глаза и просто мечтая, чтобы этот донельзя длинный урок закончился, а встревоженная всеобщим вниманием, просто подняла голову и повертела ею из стороны в сторону. После этого зрение сузилось до одной-единственной точки в пространстве, где бледный учитель трясущимися руками стирал её имя с доски, поворачивался к ней, униженно кланялся в извинениях, а самой хотелось под парту забраться, чтобы не видеть усмехающихся рож и не слышать насмешек над собственной персоной.       «Вот дерьмо», — эти мысли сейчас объединяли учителя и ученицу, которые отчаянно краснели и не знали, куда бы посмотреть, как вернуться к привычному учебному ритму и не сорваться вновь.       — Йеджи, что произошло? — Рюджин глянула на девушку как бы исподтишка, когда кончился урок, но вместе с тем улыбнулась, делая вид, что всё хорошо. Она-то, думающая, что не только у неё жизнь налаживается, предполагала, что у Хван тоже случилось что-то приятное, тем более явно связанное с учителем. Что-то слишком уж резко Шин-старшая вернулась в состояние солнечной и улыбчивой девочки, давно не разочаровывалась во всех. — Неужели у вас с учителем Чхве что-то есть?       — Не говори таких идиотских вещей, — проговорила Хван, резко оборачиваясь к ничего не понимающей Рюджин. — Я и учитель Чхве? Ты совсем, что ли?       — Но вы же… — Шин попыталась обратиться за помощью к сестре, но та покачала головой, мол, проебалась — выкручивайся сама. — Прости, наверно, мне не стоило делать поспешных выводов. Ты просто со вчерашнего дня какая-то не такая. Что-то случилось?       Йеджи вновь затошнило, замутило, и, вместо того чтобы отвечать, она убежала в туалет, где растолкала всех и заперлась в кабинке; Юна пришла, когда весьма обеспокоенная Чонён сказала, что их одноклассница вполне себе откровенно блюёт и не собирается выходить. Тогда уже забеспокоились сёстры Шин и Наён, пошли в туалет, а Йеджи там уже полоскала рот и чудом заставляла себя не плакать — нет, не сейчас, совсем не место и не время, нельзя в школе рыдать, тем более при незнакомых людях. Она стояла, оперевшись о раковину, а как только Рюджин положила руку на плечо, вздрогнула, резко оборачиваясь; ворот рубашки немного подогнулся, обнажая следы вчерашнего — блядь, нет, только не это, то, что было замечено утром, показалось всем. Отвратительные засосы, только-только наливающиеся, расцветали на шее, а когда Рюджин совершенно бесстрашно стянула с одноклассницы галстук и расстегнула мешающие пуговицы, показались остальные метки, неплавной неровной цепочкой идущие к ключицам, к груди.       — О, Будда… — Юна заслонила рот рукой, отступая к двери и хватаясь за косяк, — Йеджи, что произошло? Что это? Почему?       — Сегодня я иду писать заявление на сожителя матери, — глаза Хван бегали, она зачесала запястья, а потом от нервов затянула хвосты, но не могла понять, что делать теперь — выкладывать всё как есть, как вчера госпоже Им, или же лучше смолчать, чтобы никто ничего больше не узнал? — Он… он сунул мне свой член в рот и хотел изнасиловать…       — Кто это сделал?       От внезапного мужского голоса все вздрогнули и обернулись, и пускай в глазах стояли слёзы, Йеджи различила смутный силуэт Чхве Ёнджуна, который славился тем, что мог услышать всё, что ему предназначалось и не предназначалось. Он не мог не остановиться, когда увидел Юну, со страхом смотрящую вперёд, когда услышал её вопрос, а потом и сдавленный ответ Йеджи, пускай сначала не осознал, какой урод это совершил. Он был осведомлён о ситуации в семье девушки, предполагал, что там могло произойти после развода, и сейчас у него в голове вертелось только «эта девочка не должна так страдать», а сам мужчина ступил на кафельный пол, протягивая руку отпрянувшей от него Хван.       — Пошли в полицию, — проговорил Ёнджун, показывая головой на выход, но Хван пошла сама, никак не приняв его ладонь.       — Простите, я не хочу, чтобы меня касался мужчина, — Йеджи на ходу застёгивала пуговицы рубашки, забирала у Рюджин галстук и повязывала его на шее под воротником. Как хорошо, что у Наён дома оказалась запасная школьная форма, и пускай на пиджаке не было именной таблички, это не портило вид — девушки были примерно одинаковой комплекции. — Мне собрать вещи в классе?       — Да, Йеджи, — Чхве вышел за ней, будто огораживал от одноклассниц, и спешно повёл вперёд. — Я отпрошу тебя с оставшихся уроков, я тоже уже закончил, одевайся и выходи на передний двор.       — Хорошо.       И Рюджин вместе с Юной покривили бы душой, если бы сказали, что не подумали, что этот момент был каким-то… романтичным? Пускай вся обстановка не располагала, пускай то, что случилось с их одноклассницей, было ужасно, абсолютно точно. Наён догнала подругу, как та зашла в класс, не касалась её, но перебросила через парту ключи от собственной квартиры, и Хван на неё весьма непонятливо посмотрела и лишь потом сообразила — ей нужно забрать ту пижаму, в которой она прибежала, что лежала на полу. Кивком поблагодарив девушку, Йеджи вышла из кабинета, направляясь в раздевалку и надевая зимнее пальто вместе с обувью — как хорошо, что у Наён всё было запасное, а её мама великодушно поделилась новой обувью, что лежала в коробке. На выдохе она выскочила на мороз, замечая одинокую фигуру классного руководителя, который кивнул ей и поспешил к воротам, где уже пикнула освобождённая от сигнализации машина.       — Ваша? — Хван сначала открыла заднюю дверь и бросила туда рюкзак, а потом, как только открыла переднюю, села и пристегнулась, оглядывая светлый кожаный салон и владельца автомобиля, что потёр руки и завёл двигатель. — Неплохая машина.       — Своя, конечно же, — эти слова прозвучали с гордостью, и вскоре учитель осторожно и ловко выехал с парковки у школы. — Итак, план таков: мы едем в полицейский участок, я постараюсь быть рядом с тобой по мере возможности, как позволят, но я на всякий случай взял парочку документов, вопросов у страж правопорядка быть не должно.       — И часто вы с ученицами разъезжаете на собственной машине по полицейским участкам? — Йеджи посмотрела на учительскую шею, на то, как нервно дёрнулся кадык, и это её по-настоящему позабавило. Оказывается, Чхве Ёнджун умел смущаться, и смущение показывалось не так, как у всех — не горящими красным щеками и ушами, а просто сжатием пальцев на руле и сглатыванием комка в горле.       — Ты первая, — когда они остановились на светофоре, Ёнджун посмотрел на неё, и этот взгляд можно было сравнить с нежным и немного юморным, пускай сама ситуация была нервная и попахивала керосином. — Не писала раньше заявлений в органы?       — Имела счастье с ними не сталкиваться, — Йеджи кашлянула, но всё, что она сказала, было правдой — ни разу не приходилось идти и доносить на кого-то. — И они со мной не сталкивались, наверно, благо.       — Всё когда-то бывает в первый раз, — изрёк мужчина и на светофоре вырулил прямо к полицейскому участку.       Йеджи чувствовала гулко колотящееся сердце, когда Ёнджун припарковался и посмотрел на неё, видя тяжело вздымающуюся грудь и попытку собственноручно успокоиться, хотя это было почти что невозможно: ситуация была стрессовой, рядом не находилось подруг, а только учитель, что притянул её за куртку к себе и слегка неловко похлопал по плечу. Да, это действие придало немного сил и энергии, потому девушка, на выдохе кивнув, выбралась из салона, захлопывая за собой дверь и отрезая себе путь назад — дальше дорога ведёт в полицейский участок, где она напишет заявление на гниду, что живёт в её с мамой квартире, ест то, что она готовит, и всячески отравляет жизнь своими низменными потребностями. Пускай Хван в определённые моменты чувствовала себя слабой, плакала от безысходности и безвыходности, пыталась в своё время сплотить семью, но сейчас чувствовала — даже если испортит отношения с матерью, то плевать, ей проще убежать из дома, чем выплакаться на её плече и сделать вид, что из-за этого полегчало. Лучше ей стало только тогда, когда она подошла к женщине в форме и прямым текстом, без слёз и излишнего стресса в голосе сказала:       — Меня изнасиловали, где я могу написать заявление?       Типовой бланк дали быстро, как и ручку, но дальнейших инструкций не последовало, потому пришлось писать самой, изредка прикрывая глаза от давящей головной боли, что преследовала уже несколько дней школьницу, которая напряжённо думала, как так получилось, что замок на двери её комнаты взломали неслышно, будто подобрали ключ. Ёнджун сидел рядом — ему позволили это сделать только после того, как он предоставил документы, в которых чётко говорилось, что он школьный педагог, а сидящая рядом девушка обучается в том же заведении, а ещё он её классный руководитель. Заполнение заявления заняло минут пять, может, чуть больше, и Йеджи прикрыла лицо руками, пытаясь будто бы не расплакаться или же скрыть красные от напряжения и стыда щёки; в тот момент ночью она боролась за себя, за своё тело и свободу, а сейчас осознала, насколько же много таких, как она. И да, Хван относительно повезло, что она смогла так сильно то ли задеть, то ли прикусить орган, что хлынула кровь, потому что кому-то сразу член суют в совершенно другое место, а ещё держат руки и ноги, чтобы не дёргалась и не двигалась. Кто-то из старшеклассниц как-то рассказывал Йеджи: «Если видишь, что при знакомстве парень обращает внимание на твою грудь и именно ей уделяет много заботы, то просто беги от него — это может быть самый грязный извращенец из всех, что попадался тебе хоть когда-нибудь». Сожитель матери тоже обращал внимание на грудь Йеджи, только вот в нужный момент она не вспомнила воистину дружеский совет и не могла не оставаться с ним наедине, особенно когда мать блевала в туалете после неудачной порции алкоголя или же храпела в комнате, заставляя колени подгибаться.       — Госпожа Хван, пройдёмте, нам нужно зафиксировать любые синяки, отметины, в общем, всё то, что осталось с ночи, — улыбчивая девушка, которой хотелось довериться, возникла рядом, а потом перевела взгляд на обеспокоенного учителя, который подскочил. — А вы, господин Чхве, можете подождать здесь. Мы не имеем права пускать вас на освидетельствование.       — Хорошо, я понимаю, — проговорил Чхве, кивнув. — Йеджи, как закончишь, выйди сюда, хорошо?       — Хорошо, учитель Чхве.       Каждый синяк, отпечатанный на юном теле, поймал объектив фотокамеры, каждый засос был зафиксирован, и Йеджи под конец уже чувствовала себя выжатой, как лимон, уставшей и вновь обгаженной, будто бы её вновь коснулся не в том месте материнский сожитель. Застёгивая у горла пуговицы рубашки, девушка дышала через раз и пыталась понять, что идёт дальше — она никогда не общалась с жертвами изнасилований, которые подавали заявления, у самой случился такой опыт впервые и лучше пусть не повторяется, потому что не хотелось чувствовать себя низкой, опустившейся, как мать, которая будто перестала понимать, что хорошо и что плохо, где грань между семейными узами и полным непониманием с дочкой, которая будто резко перестала существовать. По решению суда Йеджи во время развода отдали матери, потому что отец просто слился, убежал, сказал, что она не нужна, а что сейчас — заинтересуются ли нужные органы, чтобы её матери за такую «заботу» мало не показалось? Девушка надеялась, что да, но казалось, что как только очутилась в кабинете следователя рядом с Ёнджуном, что вдруг начал перебирать под столом её пальцы, всё стало намного хуже, чем есть на самом деле.       — Госпожа Хван, я думаю, для начала вам нужно выдохнуть, — сказал следователь и посмотрел на неё взглядом, в котором смешались жалость и тоска. Он видел много таких девочек, и большинство из них проглатывали языки, убегали, плакали, не говорили ничего, а потом просто забирали свои заявления. Школьница, сидящая перед ним, выглядела такой же, за исключением того, что с ней был педагог, классный руководитель, который, кажется, знал всю её подноготную, каждый неверный вздох в её сторону и табель успеваемости в особенности. — Расскажите, пожалуйста, что произошло сегодняшней ночью в подробностях.       Кажется, больше всего сейчас Йеджи боялась повторить вслух то, что вертелось отвратительными картинками в голове, боялась, что просто убежит в туалет и снова будет блевать, как позорно это делала в школе. Она боялась, что по параллели поползут слухи, тем более после этого она ушла с учителем Чхве, за каждым шагом которого пристально следили такие же, как она, ученицы с плиссированными юбками и волосами, заплетёнными в хвосты. Хван ртом хапнула спасительный воздух, будто бы вынырнула из воды, пускай ей действительно хотелось с головой уйти в океан и никогда больше не вернуться, прикрыла глаза, сжав ладонь Ёнджуна так, что ногти вонзились в мягкую кожу, но он даже не цокнул языком.       — Господин Хо пришёл поздно, уже пьяный. Мама тоже была пьяной, но уже спала, а я нет — готовилась к школе и хотела уже пойти в туалет. Он… — комок подобрался к горлу, и девушка отвела взгляд в окно, глубоко дыша, — он увидел, что мама спит, и пришёл ко мне, причём было уже много раз, когда он «шутил», что и я для него сгожусь, если мама не… — новый вдох, — не удовлетворит его. Он просто прижал меня к стене в комнате, начал орать мне в лицо, какая мама сука, раз его не дождалась. Он… делал это, — Йеджи дрожащими пальцами отогнула воротник рубашки, и следователь автоматически понял, что там, просто кивая — уже глянул снятые кадры, — потом целовал, засовывал руку мне в штаны и пытался ласкать. Это… блядь, — Хван просто уже не выдержала — слёзы текли по щекам, хотелось курить, но не встанешь же сейчас, не раскроешь форточку, не посидишь на подоконнике и не попускаешь дым в воздух. — Это просто отвратительно! Он бросил меня на кровать, — новый рваный выдох, новая вспышка воспоминаний, где она смотрела в лицо мужчины, а он бил её по щекам, растирал слёзы по девичьему лицу и говорил, что она ёбаная шлюха. Забавно, что при таких словах Йеджи была ещё девственницей. — После… он достал свой член и засунул его мне прямо в глотку. Я не знаю, как так вышло, но потом было просто море крови, а я только и смогла, что сбежать почти без вещей к подруге.       Больше Йеджи говорить не могла — она спросила, где туалет, вполне себе спокойно встала из-за стола, но уже на выходе из кабинета, чувствуя рвотные позывы, пустилась прытью, открывая вскоре одну из трёх кабинок, оставляя дверь открытой и опускаясь ободранными коленями на плитку. За спиной послышались шаги, её осторожно потянули за волосы, чтобы локоны не испачкались в желчи, Хван кашляла, плакала и ещё раз кашляла, и всё смешалось в такой ад для организма и неё саму, что Ёнджун нажал на кнопку слива самостоятельно, поднял девушку с пола и повёл её к умывальникам. Йеджи сама вымыла лицо, прополоскала рот, но потом не смогла справиться в очередной раз с самой собой — вновь разрыдалась, прижимая ладони к лицу, но рядом был тот, что мог её хоть ненамного успокоить; Чхве положил ладони ей на плечи, немного колеблясь, а потом обнял, прижимая к себе. В тот момент всё стало таким далёким, потому что не каждый раз Хван Йеджи, эта самая девушка, пытающаяся казаться сильной, откровенно рыдала, прижимаясь доверчиво к своему учителю, мужчине. Да, сегодня днём, на уроке, она оттолкнула его, но сейчас, когда она нуждалась в поддержке, прижималась к нему в попытке согреться изнутри.       — Ну-ну, всё хорошо, мы можем пойти, — проговорил Ёнджун. — Но я надеюсь, что ты понимаешь, какой механизм запустила.       — Понимаю, — Йеджи судорожно выдохнула. — И простите, учитель Чхве, но я закурю, как только мы выйдем отсюда.       Чхве промолчал — после таких событий в собственной жизни возможны будто бы только два выхода: ты либо нажрёшься, как скотина, скурив две пачки сигарет за раз, либо скинешься с крыши, чтобы такого больше не происходило. Он не сказал ни слова, когда девушка достала сигареты с зажигалкой и подожгла одну, вскоре закуривая и опираясь спиной на стену полицейского участка, пускай здесь курить воспрещалось. Он знал — сейчас слова излишни, не нужны, а с Йеджи он чуть позже проведёт беседу о сохранности здоровья.