Яблоки в карамели

      «А ты когда-нибудь… влюблялся? — спрашивал Хан, лёжа на подушке; очки, кстати, съезжали, и ему постоянно приходилось их поправлять. — Должен же был быть мальчик, благодаря которому ты понял, что ты гей». Минхо кивал. «Он жил в соседнем дворе. Приехал к своей бабушке на все летние каникулы. Мы иногда гуляли вместе. Нам было по четырнадцать». «А-а-а, вот как», — протягивал в ответ Хан. И чуть печально улыбался. «А ты? Тебе уже нравился кто-то?» «Разве что девочка в классе. Правда, мне было двенадцать, и я не знаю, считается ли… — бормотал Джисон. — А! Вспомнил. АйЮ».       Оба заходились в смехе. «АйЮ тоже не считается, она знаменитость. Надо из знакомых». Джисон загадочно улыбался — Минхо чувствовал, как тревога бьёт его прямо в грудь от этой улыбки. «А если бы мой знакомый, вот прям как ты, стал знаменитостью, айдолом, например, — он зарывался лицом в одеяло, — и я бы в тебя влюбился, тогда считалось бы?» Улыбка таяла на лице Минхо, и он, опуская взгляд, принимал серьёзное выражение. «Кажется, уже поздно. Давай ложиться спать». А потом, скрестив руки на груди, они всю ночь думали о том, считалось бы это или нет. «Ну я бы всё равно не стал знаменитостью. А Джисон в меня не влюблён. Странноватые у него вопросы». А потом его, как считал Минхо, больной мозг начинал представлять всю эту несуществующую жизнь, где он — айдол, что в тайне от менеджеров, мемберов и фанатов убегает на свидание Джисона в крохотную квартирку на другой конец света и, даже не смыв косметику после выступления, накрывает его лицо ладонями и нежно целует, обещая, что постарается прийти и завтра. А ещё понимал, что ему еженощно почему-то нравится это представлять — и целовать Хана так вообще приятно… в такие моменты он боялся, что влюбляется. Медленно, охотно, вот так — в своих фантазиях.       Они отпустили руки, как только вышли из дома.       — Отсюда до центра идти около получаса, — сообщает Ли, — тебе не будет холодно? Руки в тепле? — он поднимает ладони Джисона в варежках. — А шарф почему не надел?       И, не дожидаясь его ответа, снимает шарф со своей шеи, чтобы завязать его на горле Хана.       — А потом удивляешься, чего это ты так часто болеешь.       — Да всё нормально, мам, — устало выдыхает Джисон. И улыбается — от того, как Минхо, нахмурившись, старательно повязывает шарф в несколько слоёв вокруг его капюшона и вдобавок ещё и капюшон нахлобучивает поверх берета.       — Если заболеешь, себя буду винить, — бубнит Минхо.       У Минхо забота в принципе агрессивная была. Из разряда «вот идиотина, я тебе говорил, что в Сеуле ноль градусов обещают, а ты во что оделся? Хоть трусы надел, дурачок?» Потом ещё телефон на другой конец кровати откидывал и гневно скрещивал руки на груди. Но Джисон лишь смеялся, читая сообщения, ведь, какого бы равнодушного и хладнокровного парнишу Минхо из себя ни строил, ему хватило заботы специально посмотреть прогноз погоды в чужом городе и умудриться спалиться перед Ханом. «Фаст-фуда поел на ночь и даже таблетку не выпил? Ну твою мать, Джисон, лежи теперь с изжогой, я ж предупреждал, дебил». У него оскорбительные слова вообще как ласковые выступали, и каждый раз, когда он начинал ругаться на Хана в голосовом, тот смеялся, представляя, как Минхо, опаздывая, бежит в школу с трясущимся на спине рюкзаком и покрывает Джисона матом за то, что тот заболел.       — Да я похож на космонавта, хён, — произносит Джисон. — Не бойся, не простужусь.       — Ну смотри у меня. Иначе тебе придётся остаться у меня недели на две, пока не выздоровеешь.       Минхо отходит в сторону неспешным шагом, мол, всё, хватит миловаться, пошли уже, и Джисон семенит за ним на своих коротких ножках, тихо посмеиваясь.       — Теперь мне захотелось подцепить простуду.       — Ага, — Ли аж в карманы руки засовывает. — Буду заливать в тебя куриный бульон и горячий чай.       — А может, лучше сладости?       — Чтобы тебя потом ещё и от несварения лечить? Обойдёшься. Будешь есть кашу и суп.       Они оба знали, что, останься Джисон у него заболевшим, Минхо не только Кванджу, он весь их регион прочешет, чтобы найти лекарства и те самые сладости, которые Хану скушать приспичит, а потом с недовольным лицом бросит мармеладки с конфетами на кровать и проворчит что-то по типу «если к завтрашнему утру всё не съешь, я тебя стукну».       — А куда мы с тобой идём?       Джисон как Осёл из «Шрека»: бегает вокруг, оглядывается, вертится на месте. Минхо сдерживается от улыбки. Хан всегда такой оптимистичный и радостный, подобно солнечному лучику в дождливый день, за ним присматривать хочется, а то вдруг поскользнётся, упадёт, ушибётся… Минхо, отворачиваясь, протягивает ему руку. Притворяется, что смотрит в небо, и манит пальцами, на что Джисон издаёт удивлённое «о» и подбегает, подставляя свою ладонь. У Минхо по телу мурашки табуном, когда Хан вкладывает свою маленькую ручку в его, и он прячет улыбку. Снова.       «Хан Джисон, что ты со мной творишь…»       А Минхо, вообще-то, показал ему всё, что хотел изначально. В этом огромном мире он, школьник, вряд ли мог похвастаться чем-то дорогим и красивым, в этом огромном мире он вряд ли мог подарить Джисону закаты на изрезанных шумящими волнами побережьях, вряд ли мог показать те прекрасные виды с открыток, да он сам, в своём этом несоразмерно огромном пуховике и с нелепым макияжем, вряд ли похвастаться мог привлекательностью, но он подарил самое дорогое, что у него было в то декабрьское утро вместе — воспоминания.       — Вон там, — Минхо свободной рукой указал в сторону спрятанного в неровных рядах голых деревьев здания из красного кирпича, — моя школа. Если честно, я не очень хочу смотреть в её сторону сейчас, — и он засмеялся. В глазах его играли огоньки — фонари не горели, солнце тоже не выходило из-за туч, но Джисон отчего-то видел, как сверкают его глаза, и задавался вопросом, а были ли то снежинки, что временами опускались на выглядывающие из-под шапки каштановые волосы, или та самая радость, в поисках которой Хан обогнул целую страну. — А вот там, чуть подальше, раньше был кинотеатр, в который я ходил с родителями, но потом его снесли, и теперь на его месте стоит бизнес-центр. Грустно.       — Грустно, что у тебя так бессовестно воспоминания украли?       — Грустно, что мне теперь нужно ехать несколько остановок на автобусе до ближайшего кинотеатра, — и на лице его снова улыбка.       Джисон знал: Минхо себя красивым не считал. От слова совсем. И каждый раз, когда он отправлял Хану своё фото, тот отвечал восхищённым «ого… ты такой красивый», а Минхо в ответ смеялся, потому что полагал, что Джисон говорит так из вежливости или по дружбе. Потом их диалог заканчивался, но Хан не шёл спать: он ещё несколько минут лежал в совершенно тёмной спальне, держа напротив лица телефон, что врезался в ночную черноту нелепым светло-голубым пятном, и, приоткрыв губы, водил пальцем по фотографии в экране, изучая черты чужого лица — идеальные, в самом деле: крупные лучащиеся глаза оттенка имбирного печенья, всегда ласковые и смеющиеся, падающие на лоб волосы, в которые Джисон с каждой новой фотографией хотел зарываться всё сильнее, чтобы вдыхать их вишнёвый аромат — Хан не был уверен, чем пахнет Минхо, но почему-то казалось, что вишней, — и ладони, стеснительно прикрывавшие губы, ведь Ли отчего-то считал, что те выглядят нелепо: верхняя более пухлая, чем нижняя; Джисон ругал его, отчитывал, повторял, что это самые прекрасные губы в его жизни, и всё равно, что Минхо на такие слова подумает — они ведь такие уютные, правда, эти губы… А теперь, когда они, держась за руки, гуляют по милому району посреди домов с низкими крышами и покатой черепицей, посреди крохотных закусочных, из которых пахнет специями и пряностями, через ответвления присыпанных снегом дорожек, он снова смотрит в лицо, которое вроде бы ежедневно видел, но отчего-то в тусклом отсвете облаков и отблеске низких сугробов казавшееся всё более очаровательным. Минхо так постарался, накладывая этот макияж: даже ресницы накрасил, губы светлым блеском подвёл (хотя сейчас начнёт оправдываться, что это чтобы не потрескались на морозе), но Джисон, если честно, любил его и без косметики: вот этого, с прыщиками, шрамиками, смуглой кожей, такого, каким Минхо себя считал некрасивым.       Джисон любил его таким, каким он был на самом деле. Милым, домашним и рождественским.       «Так повезёт твоему будущему парню», — писал Хан. «Это ещё почему?» «Он будет просыпаться и видеть тебя. Лохматого, с помятой кожей, едва раскрытыми глазами и чуть вспотевшего». «Хан Джисон, прекрати фантазировать обо мне». Минхо просто не знал, что тот частенько представлял, как тот выглядел бы поздним вечером, пока засыпал, и ранним утром, злившимся на будильник и бьющее в глаза солнце. Как частенько Джисон представлял, что целует его, капризного и ворчливого, желая хорошего дня. Но это, видимо, не ему всё достанется, а какому-нибудь «будущему», милому парню из будущего университета, с будущей работы, из будущих посиделок в кофейне… хотел бы Хан Джисон стать всеми ими.       Они остановились у небольшого ларька с кофе и сладостями: Минхо купил им обоим эспрессо со взбитыми сливками и корицей, а Джисон, недолго думая, тут же смёл с прилавка все оставшиеся пончики в сахарной пудре, и они опустились на пластиковые стулья за стол.       — Это второй завтрак? Или обед?       — Предлагаю сегодня просто есть весь день и не считать приёмы пищи, — подмигнул ему Хан, наслаждаясь запретными в обычные дни пончиками.       А потом они принялись рисовать друг друга на салфетках: Минхо с нулевыми знаниями в портрете смог нарисовать единственное, что умел, — белку с пончиком в руках, а Джисон тут же зачеркнул все свои более-менее приличные намётки на человеческое лицо и как начеркал ему кролика в новогодней шапке. Эти рисунки на испачканных маслом салфетками вышли такими глупыми и неаккуратными, что их бы выкинуть, но оба, отведя взгляд в сторону, незаметно положили в карманы курток.       И ещё безумно почему-то хотелось сахарную пудру с уголка губ вытереть милым поцелуем, но Джисон обходился обыкновенным «свинюшка, вытри рот».       Было немножко больно. Но смущённый смех Минхо любую рану исцелял на сердце.       Ближе к обеду снег пошёл с новой силой — казалось, он хотел компенсировать весь свой недостаток за декабрь, и хлопья, кружась на лёгком ветру, оседали на замёрзшие земли.       — Надо где-нибудь спрятаться, — подметил Минхо. — Иначе нас заметёт.       — Может, погуляем под снегом?       Минхо обернулся: у Джисона дужки очков напрочь залепили снежинки, щеки от холода порозовели, и он решительно покачал головой, затаскивая Хана в первый попавшийся торговый центр.       Джисон часто обещал показать ему «Лотте Ворлд» — со всеми его безумными аттракционами и лавочками со вкусной едой, а Минхо говорил, что к тому времени должен накопить на полароидный фотоаппарат, чтобы сделать огромное количество их смазанных, с градиентом жёлтого, будто в эффекте сепии, снимков: за обедом в кафе, в кабинке колеса обозрения, в сидении американских горок…       Вообще-то, они много о чём мечтали. У Джисона был целый список в блокноте с ярким, обведённым розовыми звёздочками, заголовком «Вещи, которые я хочу сделать вместе с Ли Минхо»: залезть на Эйфелеву башню, погладить дельфинов, перелететь океан и сфоткаться на фоне букв HOLLYWOOD, приготовить вместе мясо, снять квартиру вместе и завести ещё котов, но с течением времени он всё отчётливее понимал — все эти замечательные пункты так и останутся невыполненными, если они до сих пор не могут встретиться. А Минхо сейчас где-то один на другом конце страны, засыпает поздно ночью перед утром понедельника в холодной постели, чтобы наутро подняться с болью в голове, весь такой лохматый и ворчливый, и Джисон срывается да покупает билет в Кванджу.       Чёрт, да ему невыносимо знать, что судьба разделила их на столь огромное расстояние. Не с Минхо это должно было произойти, нет, с Минхо нужно каждый рассвет вместе встречать и не по долбаной видеосвязи, Джисон стучал кулаком по постели и сжимал простынь, поднимая глаза к потолку и глотая горькие слёзы с привкусом осени: о нет, он больше так не может.       В это Рождество они обязаны быть вместе.       — Это фотобудка?!       Ну конечно, фотобудка, причём свободная, да и цена не кусается: они забегают, мокрые от снега, усаживаясь на узкие стулья, стёкла на очках Джисона запотели, у Минхо из-под шапки виднеются слипшиеся локоны, а по лицу стекает тоналка. Не так надо фотографироваться, ведь это их первая встреча, она должна остаться в памяти идеальными моментами, но дело в том, что до идеала им ещё далеко — зато то, как Минхо сжимает его ладони в своих, держа на коленях, и прижимается головой к плечу, широко улыбаясь, затем обнимает со всей силы, утыкаясь носом в щёку, и затвор фотоаппарата щёлкает слишком быстро да громко, поистине волшебно и искренне, а это куда лучше идеала.       А ещё Джисону до боли в стиснутых коленях хочется поцелуя — он хватает Минхо за голову и касается губами его щёк; старший заметно удивляется и едва рот не раскрывает. Наверное, они сейчас потратят деньги на совершенно глупые и нелепые фото.       — Хан Джисон! — кричит Минхо, но краснеет, как смущённый ребёнок, касаясь поцелованного местечка на коже. Тот закусывает губу, скрывая глупую улыбку, и принимается его щекотать — просовывает руки под шарф, касаясь шеи и ключицы, и Ли вроде пытается отбиться, но в итоге падает тому лицом на грудь и заливисто смеётся. Джисон пахнет взбитыми сливками, сахарной пудрой и снегом — самые уютные ароматы на свете. Во вспышках своей фантазии Минхо обнимает его за талию и продолжает поцелуй в губы за слегка качающимся на сквозняке занавесом фотобудки, а Джисон, опешивший, останавливает щекотку и кладёт ладони ему на скулы, тихо постанывая. Ли было так стыдно за все его эти фантазии: это ведь нечестно по отношению к Хану, который так бескорыстно с ним дружит, но Минхо просто не знал, как ещё выразить то, что он чувствует, к этому мальчику, который до жути боится тактильного контакта, но делает усилие, чтобы поцеловать того в щёку. Ли было так стыдно… но каждую секунду рядом хотелось наплевать и признаться во всех этих фантазиях.       — Ладно, я ни за что не покажу родителям эти фото, — говорит Минхо, пряча снимки в карман, когда они неспешно прохаживаются по коридорам торгового центра в распахнутых куртках — раскрасневшиеся от духоты. — Они и без того постоянно шутят, особенно мама.       — Шутят?       — Про то, что мы встречаемся.       Джисон больше на инстинкте шлёпает его по груди.       — Да серьёзно: каждый раз, как я про тебя рассказываю, мама играет бровями там, подмигивает, а если замечает, что я с тобой по видеосвязи говорю, выходит из комнаты, улыбается вот знаешь так, по-шпионски, и ещё приговаривает: «Не буду мешать тебе общаться с возлюбленным».       После последнего слова улыбка тает на лицах: оба прячутся за маской серьёзности, убирают руки в карманы и тихо кашляют, мол, ну, не очень подходящий момент для разговора… именно такого разговора… просто… что бы ответить? Посмеяться, мол, да какие из нас влюблённые, оба же парни, причём лучшие друзья. Соврать довольно легко, но сердце не хочет.       «Разве по мне видно, что я так сильно им одержим?» — спрашивал Минхо у мамы. «Конечно. Только о нём и болтаешь, а вчера пыль протереть забыл, потому что с ним до ночи говорил. Послушай, это совершенно нормально, только не рань сердце, ни себе, ни ему. Джисон прекрасный мальчик, но ты думал, что случится, если зайти слишком далеко? Влюбиться на расстоянии — огромная проблема». «Но у меня уже есть одна идея, ма…» Выслушав сына, женщина одобрительно улыбнулась. «Уверен, что ему твоя любовь нужна? Вдруг он к тебе ничего не чувствует?» «Ну и пусть. Главное, что я люблю его и хочу быть рядом целыми сутками. Может, эта любовь однажды перерастёт в братскую — и я не буду чувствовать стыд за неё».       Поэтому отныне мама Минхо постоянно дразнила его. «Покажи мне этого Джисона, я должна знать, кто украл твоё сердце». А когда Минхо восхищённо показывал все сохранённые фотографии, она только и приговаривала, что хочет потискать его за щёчки. Минхо заливался краской и, когда мама уходила, ещё очень долго смотрел на какой-нибудь глупый снимок, снова жалея, что они… не рядом.       Но теперь у них есть эти фото — хоть единственные совместные.       — Ярмарка уже открылась? — оглядывая открывавшийся с парапета первый этаж, спросил Хан. По стенам центра были развешены гирлянды в виде шишек и сладостей, а зелёная, бордовая и белая мишура переплеталась, обрамляя витрины магазинов и эскалаторы. Из колонок над головой тихо мурлыкали рождественские песни, те самые, банальные, вроде «Всё, чего я хочу на Рождество, это ты» и «Пусть идёт снег», а под ногами разворачивались ярмарочные ряды, меж которыми блуждали аниматоры в костюмах медведей, эльфов и оленей. — Господи, хоть бы они меня не трогали, — испуганно произнёс он, инстинктивно хватая Минхо за локоть.       — Боишься, что ли?       — Да это мой главный страх, аниматоры эти, они же постоянно лезут обниматься, — проворчал Джисон. — А если ещё в конкурсах каких предложат участвовать… — его передёрнуло.       — Никто к тебе не полезет, они здесь за детьми охотятся, — Минхо легонько толкнул его в плечо, улыбнувшись, и наклонился, чтобы установить с ним зрительный контакт. — Не бойся, если что, уйдём сразу.       Ли протянул ему свою ладонь — кожа на ней слегка потрескалась от сухого воздуха, и на ощупь она вся была такой шершавой и холодной, но Джисону было всё равно: робко взглянув на его руку, он вложил в неё свою и с застенчивым смехом посмотрел Минхо в глаза.       — Мы сегодня так часто держимся за руки, — заметил он — и погладил чужие пальцы. — Люди могут подумать что-то не то.       Минхо и не замечал, что их действительно могли окружать люди — везде: начиная от вокзала, где они обнимали друг друга так, словно больше никогда в жизни не встретятся, его родной улицы, где безразличный сосед выносил мусор рано утром, школы, рядом с которой они гуляли за руки, даже мама спокойно видела, как они льнут друг к другу, но мозг усердно отказывался принимать, что этот мир не принадлежит лишь им двоим. Хотелось укрыться за тяжёлыми шторами под одним лишь светом гирлянд и зарыться в объятиях, чтобы никто на них не смотрел, никто не отвлекал, и лежать так после всех километров и недель, что их разделяли. К сожалению, мир слишком жесток и не может оставить их вместе — наедине — на столь долгое время.       — Да плевать, — вдруг на выдохе произносит Минхо. — Мы ведь друзья, что нам скрывать? Или тебе… некомф…       — Нет! — вдруг вскрикнул Хан, сжимая его ладонь ещё сильнее. — Всё в порядке.       Минхо закивал и опустил их руки вниз.       — В таком случае ты не против немного прогуляться?       — Не против. Давай потратим все накопленные карманные на какой-нибудь милый хлам.       — Чтобы потом обложиться ими, потому что будет слишком лень разбирать, и уснуть?       — Можно и так.       — Правда, мама будет ругаться, что мы накупили кучу дорогих и ненужных игрушек.       Они были не против уснуть вместе, в тёплых свитерах, потому что раздеваться не осталось сил, прислушиваясь к тихо падающему за окном снегу. Возможно, Минхо снова включит любимые рождественские песни в наушниках — и они проваляются так до утра, пока один из них не проснётся, потому что за часы их спокойного сна приложение дойдёт до старейших песен Psy, и Рождество наступит под «Gangnam Style». Возможно, это будет Джисон — он привык спать слишком мало — выключит телефон и мигающие лампочки гирлянды, закроет шторы, укроет их обоих одеялом, уткнётся Минхо в плечо и попытается заснуть снова, прислушиваясь к чужому сопению. А может, он попросту станет лежать так до пробуждения Ли и сонными глазами, зная, что от такого плохого сна днём заболит голова, будет изучать его лицо и шею, ведь на следующий день им суждено расстаться.       Поэтому на ярмарке Джисон, растрачивая всю свою мелочь, накупил милых сувениров в подарок бабушке: снежный шар, сладости и ароматизированные свечи, а Минхо предложил взять им парные ободки — в виде ушей жирафа и лягушки. В итоге в руках они держали заполненные доверху бумажные пакеты с игрушками, новогодними украшениями — милыми стеклянными шарами по баснословной цене, мармеладом, лакричными палочками, шоколадом, крохотными стеклянными статуэтками и парочкой книг, что они урвали на распродаже — старых, с потрёпанной обложкой и жёлтыми страницами. Историю о Щелкунчике и сборник детских сказок — чтобы читать на ночь. Закрыться от целого мира за плотными занавесками, включить ночник и гирлянду и заснуть под утро, когда снегопад успокоится, представляя, как на другом конце света кое-кто другой заснул, перелистывая страницу, потому что тоже думал о тебе. А ещё Джисон купил муку, апельсины и взбитые сливки. «Хочу отблагодарить вас за гостеприимство, — мечтательно произнёс он, выбирая посыпку для торта. — Может, покрыть глазурью?» «Собираешься печь торт вечером?» Хан кивнул: «Если твоя мама не против. Хочу отпраздновать его с ней… и с тобой». «Рождество надо встречать с семьёй», — возразил Ли. Джисон оплатил покупку и обернулся, смело заглядывая Минхо в глаза. «Поэтому я и сказал, что хочу отпраздновать его с тобой. Ты тоже моя семья, Минхо». Тот расплылся в улыбке — его уши начинали краснеть. «Ничего себе не придумывай, ты мне как брат. Как старший брат».       Конечно, они оба были ближе, чем члены семьи. «Ты правда обращаешься к хёну неформально?» — удивлялись знакомые Джисона. Но Минхо… он чуть больше, чем хён, он тот самый близкий человек, к которому побежишь и когда улыбка будет резать лицо ямочками, и когда слёзы будут жечь скулы, он тот самый, что умел утешать даже на расстоянии стольких километров. Джисон тысячи раз думал, какое слово лучше подобрать, чтобы описать его, но пресловутые братья, хёны и друзья не подходили. Было в нём что-то уникальное. Что-то, что заставляло Хана мечтать о том, как тот целует его волосы на ночь и выдыхает, усмехаясь. Что-то, что заставляло Джисона вырисовывать его имя на полях тетради во время урока и тут же в панике зачёркивать. Что-то, что заставляло Хана представлять, как они вместе пьют какао с маршмеллоу, смотря на падающий снег из окна, и тут же встряхивать головой, ловя себя на том, что появление подобных мыслей ему не нравится.       Он бы называл Минхо сладким, если бы мог, или дорогим, или солнышком, котёнком, или всеми теми тупыми прозвищами, которые придумывают друг другу парочки, но они не парочка. Поэтому Минхо был просто Минхо. Милым, лохматым, с мешочками под глазами и пахнущим вишней. Да, вот так идеально. Просто Минхо.       Он был чуть больше, чем семья.       Снег прекратил идти где-то к четырём вечера: когда солнце, так и не осветившее небо, ушло в закат, оставив город на попечение светлых серых туч. Воздух был морозный, застывший, заставляющий щёки краснеть и глаза слезиться. И они наконец добрались до центра города, выйдя на центральную площадь с катком и аттракционами. Вообще-то, если бы они не потратились на бесконечные сладости и игрушки, Джисон бы и здесь раскупил имбирных пряников и кофе с малиновым сиропом, но пришлось сдерживаться — и они попросту гуляли, наблюдая, как декабрьские огни улетают в надвигающуюся ночь.       — Как тебе Кванджу? Прости, я не могу похвастаться здесь интересными развлечениями, но постарался выбрать для тебя лучшее.       — Оно и есть лучшее, Минхо. Ты ведь старался. В Рождество хочется не пресловутых фейерверков и громкой музыки. И не этих бешено гремящих аттракционов с криками и смехом незнакомцев. Я всю жизнь жил в столице, где дорожный гул и обрывки чужих разговоров становились привычными для ушей звуками, а здесь у вас так тихо, что я даже завидую. Может, переехать?       — Переезжай. Будем жить вместе и учиться в одном универе.       — Звучит, как мечта.       Минхо легонько ударяет его в плечо и заливается смехом, так сильно напоминающим звон стеклянных шаров на огромной ёлке, что стоит посреди площади, и скромный стук тающих сосулек об асфальт. Джисону нравилось слушать его даже с плохим соединением, дёрганный и обрывчатый, он бы ради этого смеха искал лучшие шутки и целовал бы того до смущения.       — А что, я не против был бы жить вместе с тобой, — продолжил Ли. — Снимали бы квартиру. И я бы готовил.       — Квартиры сейчас такие дорогие.       — Можно найти однокомнатную.       — Я тебя знаю: всё кончится тем, что купим двуспальную кровать, поставим по центру комнаты и ты не дашь мне ни капли личного пространства.       — Дам, конечно. Когда буду готовить, можешь занимать её полностью. В остальное время я буду закидывать на тебя ноги и обнимать.       — Даже когда нужно будет готовиться к сессии?       — Особенно.       А когда небо окончательно окрасилось в сливовый и виноградный оттенки, огни заиграли в ощущении приближающегося чуда. В такие моменты особенно хотелось… обнять кого-то, чтобы стоять подолгу вместе и влюбляться.       Они фотографировали друг друга: пусть и камера на телефоне Минхо была слабенькой, а снимки выходили смазанными и они не могли различить даже лица, но спустя несколько усердных попыток (присев на колени, корточки, лёжа на земле, вверх ногами и под наклоном) они получили кучу фотографий на фоне горящей гирляндой ёлки и карусели. А когда попросили прохожих сфотографировать их вместе, встали, как два школьника на линейке, будто их заставили или они боялись коснуться друг друга, и над ними по-доброму засмеялись, попросив хотя бы обняться. Минхо положил руку Хану на плечо и аккуратно обхватил его талию — а затем сощурил саркастичную мордочку с закатанными глазами и поджатыми губами, словно недовольный кот, пока Джисон щекотал его живот, пытаясь вызвать у старшего смех. Фотки получились, кстати, засвеченные косым отблеском фонарей, но галерея Минхо на несколько сантиметров пополнилась похожими дурашливыми снимками. Теми, где Джисон пытается пальцами растянуть его губы в улыбку, теми, где Минхо сгибается пополам в попытке спрятаться от его щекотки, где Ли треплет младшему волосы сквозь берет, тот чуть не падает, он подхватывает его под талию и крепко прижимает к себе, испугавшись, чтобы тот не ушибся, где Джисон утыкается тому в грудь так, словно на них никто не смотрит.       Эти фото из разряда тех, что родителям не покажешь, мол, посмотрите, это я и мой друг. Это мгновения, о которых мечтали только они вдвоём. Вот они. В галерее телефона с почти заполненной памятью. Но их… их Минхо никогда не удалит.       — Почему ты не любишь физический контакт? — спрашивает Минхо.       — Дело не в том, что я его не люблю, — поясняет Джисон, ковыряя носочком ботинка тонкий слой снега на асфальте. В его глазах весело играет отражение огней карусели. — Пойдём покатаемся, а? — предлагает он, улыбаясь так, словно желает что-то скрыть: вот так, опустив уголки глаз. — Я оплачу билеты. Это будет ещё один мой подарок тебе на Рождество.       Они забрались на аттракцион, выделяясь ростом на фоне чужих детей, и вроде чувствовать себя неловко нужно, но плавное звучание мелодии, похожей на переливы ноты музыкальной шкатулки, заполняющей карусель, туманили и пьянили разум: так, как бывает только в укутанный снегом Сочельник, когда взгляд заполняет сияние огней, а в лёгкие ударяет запах карамели, горячего шоколада, сливок и только что выпавшего снега. Минхо выбрал единорога, Джисон — морского конька, и они уселись напротив, облокотившись локтями о сиденья.       — Дело не в том, что я его не люблю, — продолжил Хан. — Просто я считаю такое проявление чувств слишком интимным. Не знаю почему, но моё сердце считает, что целовать другого человека похоже на то, чтобы отдавать частичку себя: ты проникаешь в него понемногу, и поцелуй становится способом сказать, так тихо, шёпотом, на ухо, обняв: «Эй, я твой навеки, слышишь?» Вот что для меня значит поцелуй: жест настолько сокровенный и доверительный, что нельзя разбрасываться им попусту. Поцелуи — это для двух людей, которые согреваются вместе в постели снежной ночью, для двух людей, что не побоятся плакать друг при друге… Я стараюсь не показывать это при бабушке, которая постоянно целует меня в щёку, всё-таки я её очень люблю и бесконечно ей благодарен… Зато я никогда не позволял целовать меня знакомым. Не из-за того, что они противны мне… Просто…       — Просто это твой, только твой, уникальный способ, — послышался голос Минхо с привкусом яблок и корицы, — так боязливо и скромно показать человеку, что ты любишь его всем своим дрожащим сердцем.       Джисон поднял на него взгляд. И, опешив, усмехнулся, утерев с ресниц тающую снежинку.       — И объятия… Да, это здорово — обнимать друзей, обнимать близких, но я сразу же отрываюсь, и другие могут подумать, что я их презираю, но я храню самые тёплые объятия для того, с кем захочу связать свою жизнь.       — Такие… будто утопаешь, да? Колени подгибаются, словно ты ложишься в тёплую постель, и хочется, закрыв глаза, уснуть, пока другой человек напевает что-то себе под нос. А ты слушаешь, слушаешь — и засыпаешь.       Джисон погладил холодную голову своего морского конька и устроился головой на локте, поджимая губы.       — Возможно. Возможно, это так. Я не хочу сближаться со случайными незнакомцами, ведь потом эти же мои руки и эти же мои губы будут касаться того самого единственного человека, ну и в чём тогда будет разница? Я лучше с удовольствием согрею его в своих объятиях. Ведь они всегда предназначались только для него.       — Но если этот человек совсем такого не захочет? — взволнованно спросил Минхо. — Вдруг для него эти прикосновения будут делом настолько привычным, что он твои посчитает за должное? А тебе ведь так тяжело открыться другому.       — Что ж, может, я просто безнадёжный романтик, — печально усмехается тот, — но я постараюсь сделать эти объятия для него особенными. Такими, чтобы он скучал. И думал: «Я так нуждаюсь сейчас в руках Джисон-и».       Карусель движется чуть медленнее, чем Джисон ожидал, но намного быстрее, чем он хотел. Круг за кругом — привычный глазу торговый центр, украшенный золотой гирляндой, и каток, сверкающий радужными огнями. Но… какой круг станет последним? Страшно. Очень страшно осознавать, что их поездка однажды кончится. Хан делает глубокий вдох и протягивает руки вперёд, приманивая Минхо указательным. Тот удивлённо поддаётся и переплетает их пальцы, и это вызывает в Джисоне довольную и широкую, как у щеночка, улыбку.       — Ты совсем замёрз. Перчатки не надел. А ещё на меня ругался. Как бы сам простуду не подхватил.       Хану безумно хочется, чтобы Минхо сейчас произнёс банальное «ты же рядом, мне тепло» и поднёс к губам его фаланги. Но Джисон столько раз говорил о драгоценности поцелуев, что Минхо, наверное, испугался.       — Всё… нормально, — вместо этого выдаёт Ли. — В центре довольно тепло.       Джисон переводит взгляд на их пальцы и принимается гладить шероховатую кожу на ладони Минхо.       — Знаешь… как-то в детстве, в дошкольном возрасте со мной кое-что случилось. Не плохое вроде и не особо хорошее — просто случилось, и я не могу это описать.       — Тебя кто-то ранил?       Джисон застенчиво улыбнулся.       — Нет. Просто в моей жизни впервые появился кто-то особенный. Наверное, тогда я подумал, что поцелуй имеет более глубокий смысл, чем все привыкли в него вкладывать.       — Первая любовь? — усмехается Минхо. — Я в садике тоже был на ком-то женат.       Джисон издал тихое «т-ц».       — Нет, это не любовь, но если бы мне выпала возможность увидеть его сейчас, я бы с радостью ей воспользовался. Это произошло в Сеуле — зимой. У нас редко большие, глубокие сугробы валят, но в тот год, видимо, случилась аномалия и снегопады застелили целый город. А мы с бабушкой гуляли. Зашли в какой-то… магазин или аптеку, не знаю, но я увидел мальчика, которому было очень больно. Он сдерживал слёзы и тихо всхлипывал забитым носом, так что я подумал, что он не хочет заплакать при родителях, и дал ему конфету. Моя бабушка часто ими меня угощает, чтобы подбодрить, а в куртке у меня они и подавно валялись — яблочные карамельки. Он перестал плакать и съел её. Но когда его мама спросила, что он должен сделать в знак признательности, имея в виду, наверное, что сын должен поблагодарить, он без какого-либо сомнения или задней мысли поцеловал меня в щёку.       — Тебе, должно быть, было не очень приятно?       — Скорее, я заревел на всё помещение, — засмеялся Джисон. — Бабушке пришлось извиняться за меня. Но я так испугался этого жеста, что потом отскакивал от поцелуев, как от огня. Сейчас я понимаю, что он просто хотел меня поблагодарить. За то, что его утешили, когда ему было больно. Я ведь, по сути, отдал всё, что у меня было.       — Глупые, — цокнул Минхо. — Это похоже на первую влюблённость: плачешь, боишься, а спустя время начинаешь скучать и увидеть хочешь.       — Мы ведь дети были.       — Но ты всё ещё его помнишь.       — Ты прав, — Джисон поднёс их руки к своим губам и, вытянув губы в трубочку, подул горячим воздухом на замёрзшую кожу. — Всё ещё его помню.